Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"

Автор книги: Мара Евгеника

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 37Шторм утих, а мысли остались

Марина

Мы возвращаемся в дом.

Тишина.

Дети спят, няня ушла к себе.

Мы одни. Он и я.

Бывшие муж и жена, которые только что целовались на пляже.

Я не знаю, что теперь будет.

Не знаю, как смотреть ему в глаза.

Не знаю, как смотреть на себя.

Не знаю, как вести себя.

Мамонтов, словно услышав мои мысли, нарушает тишину:

– Пойдём чай попьём…

Говоря, Савка смотрит на меня так, что мое сердце делает кульбит.

Киваю и молча иду за ним на кухню.

Савва ставит чайник, достаёт кружки.

Я сажусь на табурет, смотрю на его руки – сильные, загорелые, с перевязанным пальцем.

Мамонтов всегда таким был – заботливым и хозяйственным. Он матери в детстве помогал по дому – прибирал, супы варил.

До сих пор вспоминаю, как он меня учил фарш делать и котлеты жарить. Савка тогда был в выпускном классе. А я вроде в пятом.

Выныривая из детских воспоминаний, закусываю губу.

– Как дети без меня? – спрашиваю, обнимая чашку ладонями, словно мне холодно.

– Норм, – отвечает Савка, всматриваясь в мое лицо. – Скучали. Но держались. Слава молодец…

Савка отпивает из кружки чай.

– Помогал мне. С Машкой возился, когда я работал. Ия с парнями воевала.

– Ты и здесь работаешь? – спрашивая, не скрывая удивления.

– Да, контролирую объекты. Созваниваюсь с исполнительным директором новых компаний. И с Иваном тоже. Карпов не дремлет, – упоминая Карпа, Савка качает головой.

– А Карпов что? – задавая вопрос, морщусь, словно под нос сунули вонючую тряпку.

– Суетится, – усмехается Савва. – Понял, что я его переиграл. Теперь пытается через суды. Но без толку.

Мы пьём чай. Молчим.

Чувствую, что он чего-то не договаривает. Избегает. Говорит о детях, о бизнесе, о погоде – о чём угодно, только не о главном. За все это время про Ваню не слова.

Спрашиваю сама:

– Почему тётка Вани позвонила тебе, Сав?

Он замирает. Кружка застывает на полпути ко рту.

– Евгения, – тихо и осторожно отвечает он. – Сестра Маши.

– Я помню, как её зовут, – выдыхаю твёрдо. – Почему она позвонила именно тебе?

Мамонтов ставит кружку, смотрит на меня.

Прстально. Словно пытается невербально что-то сказать.

– У Евгении своих пятеро пацанов, – говорит он. – Муж пьющий. Она сказала: «Плохо Ване будет с нами. Да и не потяну я его. Даже с пенсией. Заберите. Всё равно сдам в детдом».

Я молчу. Внутри всё переворачивается. Сдам в детдом. Трёхлетнего малыша. В детдом.

«А ты чем лучше? Ты вообще думала о мальчише всякую хню», – даю себе ментальный подзатыльник, потому что сейчас мне стыдно за себя.

– А откуда она узнала про тебя, Сав? – уточняю, откашливаясь.

– Из письма матери Вани.

– Письма?

Поднимаю голову, пытаясь восстановить в памяти про письмо.

– Хотя да… Ты говорил о каком-то письме. Можно мне его прочитать?

Мамонтов кивает.

– Конечно… Только лно дома. В квартире. С документами. Я храню его в сейфе. Приедем – дам.

Я молчу. Потом спрашиваю то, что мучило меня все время:

– А как ты познакомился с этой женщиной?

Савва вздыхает. Снова делает глоток чая.

– Она работала администратором в гостинице, где мы с тобой и детьми останавливались. Ты её видела.

Я замираю.

Гостиница. Алтай. Я её видела. В памяти всплывает лицо с печальными глазами. Такими печальными, что я их запомнила.

Она смотрела на нас. На меня. На Савву. На детей. Особенно на детей. Особенно на малышей.

– Вспомнила. У неё не было своих детей, – я не спрашиваю, а констатирую факт. – Она мне как-то так и сказала: «Не дал Бог детей!»

Говоря, вспоминаю её взгляд. Как она смотрела на Марка, который тогда был совсем крохой. Как глаза её наполнялись тоской. Я думала – зависть. А это была боль. Просто боль.

– А зачем ты с ней в бар пошёл, Савва?

Мой голос срывается.

– Зачем?

– Я не пошёл…

Отвечая, Мамонтов смотрит на меня спокойно.

– Она сама в бар зашла после смены. Мы просто разговорились. Я не планировал, Марин.

– Не планировал?

Взвиваюсь по щелчку, как пламя свечи. Вспоминая совет психолога, начинаю дышать и считать, потом спрашиваю:

– А провожать чего поперся?

На этом вопросе меня снова накрывает. Раздражение поднимается изнутри, жжёт горло, застилает глаза. Я сжимаю кружку, чтобы не запустить ею в стену. Или в него.

– Поздно было и темно, – отвечает Савва тихо. – Подумал, вдруг что случится...

– Ага... И случилось, – выпаливаю зло. – Робин Гуд хренов…

Боясь сорваться окончательно, встаю из-за стола. – Я спать. Где гостевая спальня?

Савва смотрит на меня. В его глазах – печаль. Такая глубокая, что мне хочется подойти, обнять, сказать, что я не злюсь. Но…

Я злюсь. И мне больно. Очень больно.

– Вторая дверь налево по коридору, – говорит Савва, вздыхая.

– Спокойной ночи, – бросаю и ухожу.

Не оборачиваюсь.

Если обернусь – разревусь.

Гостевая спальня маленькая, светлая. Окно выходит на океан.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Сон не идёт.

В голове – мысли. Савва, женщина с печальными глазами, я. Ваня. Письмо. Её глаза. Его слова. И тишина.

Прокручиваю в голове наш разговор. Слова. Взгляды. Паузы.

«Поздно было и темно. Подумал, вдруг что случится...» – сказал он. И в этом вся суть Мамонтова. Он всегда таким был. Заботливым до глупости. Ответственным до абсурда. Провожатым до…

Нет. Не надо. Не сейчас.

Заставляю себя вспомнить наши разговоры с психологом. Как Антонина Бестова объясняла. Как пыталась донести до меня то, что я не хотела слышать.

– Почему Савва мне изменил? – спросила я её тогда. – Он сам говорит, что не может это объяснить. Потому что не знает. Ну, как так? С бабой в постели был, а почему не знает?

Антонина помолчала. Потом сказала:

– Марина, постараюсь объяснить с позиции научных исследований. Так будет правильнее. Потому что более-менее надёжная почва.

Бестова говорила спокойно, как будто читала лекцию. А я сидела и слушала, сжимая в руках платок.

– Вы говорите: «Я не стану прощать измену!». Но… так думают больше 90-то процентов женщин из 100. Это теоретические рассуждения. Однако научные данные свидетельствуют, что 80% семейных пар остаются вместе после измены. Одни, простив, живут счастливо. Другие продолжают «лелеять» свои страхи и свою боль.

– Не может быть… Разве такое возможно? – спросила, искренне удивившись.

– Ученые выяснили, что у человека в мозгу есть три системы, связанные с любовью и отношениями. Первая – сексуальный драйв, то есть сексуальная потребность. Вторая – это романтическая любовь. И третья – это долгосрочная привязанность.

– И что? – уточняю, не понимая сути.

– Марина, эти системы могут работать независимо друг от друга. Это позволяет человеку одновременно испытывать сексуальное желание к одному партнёру, романтическое чувство – к другому, а сильную привязанность и нежность – к третьему.

Я молчала. В горле пересохло.

– И когда женщина спрашивает: «Он что, не любит меня больше?», – продолжила объяснять Антонина, – я отвечаю: «Вовсе необязательно». Он может вас по-прежнему любить, потому что эти системы в мозгу хоть и взаимосвязаны, но могут действовать независимо друг от друга.

– Но как же так? – спросила я, искренне не понимая. – Как можно любить жену и трахать другую?

– Это сложный вопрос, Марина. Согласно исследованиям, 56% мужчин и 34% женщин, имеющих связь на стороне, оценивают свой брак как счастливый или очень счастливый. Если мужчина женщине изменяет, это не равно тому, что он с ней несчастен или он ее не любит.

– А если остыли чувства? – спросила я. – Если он больше не любит?

– Конечно, есть связь между угасанием чувств и отношений и изменами, – кивнула Антонина. – Но… не всегда и не у всех. Я хочу, чтобы вы знали: случившееся не ваша вина и не ваша ответственность.

– А мне что делать? – прошептала я, смахивая слезу.

– Всё то, про что вы наверняка много раз читали и знаете: хорошо выглядеть, наслаждаться жизнью и быть интересной самой себе, – сказала она. – А с мужем… Если вы решите все же остаться с ним, то самое главное – укреплять эмоциональную связь между вами. Потому как наказывать бессмысленно. Обвинять – бесполезно. Понимаю, что вам теперь любить – страшно. Но вы все равно мужа любите. Любите, потому что по-другому вы не можете.

Анализируя слова психолога, лежу в темноте, смотрю в потолок, думаю о том, что однажды – сама, по собственной воле – я простила. Простила отца. Не мать. Отца. Того, кто ушёл к другой. Кто бросил меня. Я простила его, когда мне было двадцать. Не сказала ему об этом. Просто перестала ненавидеть. Перестала ждать извинений. Перестала требовать правды.

Я просто отпустила.

И мне стало легче.

Может, и сейчас стоит отпустить? Не Савву, а претензии. Не любовь, а боль. Не надежду, а страх.

Может, стоит просто довериться. И жить. Дальше. Вместе.

Вздыхаю. Шумно и тяжело.

Тяжело, потому что я не знаю. Ещё не знаю. Но… Думаю более позитивно. И это уже для меня много.

Закрываю глаза. Океан шумит.

Когда-то он пел нам колыбельные. Когда-то я засыпала под этот шум в любимых объятиях. Теперь я засыпаю одна. Но…

Я здесь. Я с детьми. Я с ними.

Остальное – потом.

Глава 38Две недели рая и одна ночь «сто из ста»

Марина

– Мама, смотли какая лакушки, – кричит Ванечка и бежит к нам с Машулей.

Моя принцесса сидит в панаме и закрытом купальном костюме и с деловым видом насыпать в ведёрко белый как мука песок.

– Маша, эта лакушка тебе. Она класивая.

Первой маленький рапан Ваня протягивает Маняше.

Наша капризинка прилетел нос, но довольно улыбается. Машка в лице Ванюши нашла себе пажа, который готов разбиться для нее в лепёшку.

Этим Ваня очень похож на Савку. Но…

Я это увидела только здесь на острове, наблюдая за Ваней и Машей.

Раньше я этого не замечала.

Почему?

Да потому что просто привыкла так жить.

Хорошее быстро становится частью тебя.

Это как шнурки на фигурные ботинках, которые с пяти лет мне завязывает Савка.

Один раз не завязал и уже что-то не так…

Об этом я думаю, наблюдая за детворой.

А еще о быстротечности времени…

Я на острове уже две недели. Это четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Я считаю их с того момента, как прилетела в своим детям и бывшему мужу. Да, я все еще так называю Мамонтова.

Почему?

Да потому что так мне проще держать дистанцию между мной и Савкой в этом настоящем, не придуманного, не приснившемся мне раю.

Две недели моего личного рая.

Дети счастливы, океан каждый день разный, солнце светит так, что забываешь о том, что где-то там, далеко, осталась зима, проблемы, боль.

А здесь… мы вместе. Почти. Но…

Не совсем.

Да Савва держит меня за руку, когда мы идём по пляжу. Целует на ночь. В лоб как ребенка, хотя его взгляд говорит больше, чем любые слова.

Да… Мы играем в переглядки.

Кто кого пересмотрит. Кто первый сдастся. Кто первый скажет: «Давай начнём сначала».

Я жду. Он ждёт. Мы оба боимся. Ошибки, боли, нового разочарования.

Дни летят.

Мы катаемся на волнах.

Ездим на рыбалку.

Платоша поймал ещё двух рыб. Марк обижается, ноет, но не сдаётся.

Мы совершаем морские прогулки на яхте, во время которых Слава стоит у штурвала, Ия фотографирует закаты, Машка визжит от восторга, когда дельфины выпрыгивают из воды. И Ваня. Ваня всегда рядом. Держится за мою руку, смотрит преданными глазами, улыбается робко, будто боится, что я исчезну.

У нас с Мамонтовым всё хорошо. Почти. Потому что между мной и Саввой всё ещё есть расстояние. Вытянутая рука. Не больше. Но и не меньше.

Я не знаю, чего боюсь. Может быть, того, что если мы снова станем близки – я потеряю себя. Ту себя, которую так трудно собирала по кусочкам после развода.

А может, боюсь, что история повторится, и поэтому не тороплюсь идти на сближение.

Я не тороплюсь. И Савва меня не торопит.

Он как всегда терпеливо ждёт.

Смотрит на меня, но не настаивает.

Не делает этого, потому что умный.

Знает, что если надавить – я сломаюсь. И не в ту сторону.

Об этом снова думаю за столом во время ужина.

Из мыслей меня выдергивает Савка своим неожиданным заявлением:

– Послезавтра летим домой.

Внутри меня струна натягивается до предела и дзынькает.

Еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не выкрикнуть: «Как ты мог меня не предупредить? Как ты смеешь решать за всех?» Но…

Я резко останавливаю свой порыв. Сжимаю вилку, делаю глубокий вдох.

– Хорошо, – спокойно соглашаюсь я, показывая взглядом свое недоумение и раздражение и посылая Мамонтову мысленное смс: «Поговорим потом, когда дети лягут».

Савва, понимая меня, кивает.

По тому, как ходят его желваки и пальцы барабанят по столу, знаю, что он тоже нервничает.

Малышню укладываю сама.

Машка отключается мгновенно – только голова касается подушки, глазки закрываются. Сопит, разметавшись звездой. Поправляю на ней одеяло, целую, в пахнущую солнцем, макушку.

Ваня долго не может уснуть. Я ложусь рядом с ним, обнимаю, глажу по светлым волосикам. Они такие мягкие, как пух.

– Ты хороший, Ванечка, – шепчу я. – Самый хороший. Самый добрый. Самый смелый.

Малыш поднимает головушку, смотрит на меня щенячьими взглядом – синих, как море, глаз.

У меня сердце замирает.

Всегда замирает, когда Ваняша так смотрит. Потому что в этом взгляде – всё. Доверие, любовь, надежда. И страх потери, которую малыш уже пережил.

– Ты останешься? – шепчет он.

– Да, я всегда буду с тобой, – отвечаю тихо. – Обещаю.

Он улыбается, закрывает глаза. Через минуту – уже спит.

Я тоже начинаю дремать и уже почти проваливаюсь в сон, как вдруг слышу голос Саввы.

– Мариш, пойдём пройдёмся. Нужно поговорить…

Я киваю, выхожу из детской, иду, смотря на его массивную спину с широким разлетаются плеч.

Думаю о том, что мы гуляем каждый вечер. Но спать всё равно расходимся по разным комнатам. Савка не настаивает на близости, а не предлагаю. У нас с ним, вроде, как молчаливая договорённость. Ну или глупая гордость.

Вот и сегодня мы идём по берегу.

Луна освещает дорожку на воде. Песок тёплый под ногами.

Я первая пребываю молчание.

– Зачем так резко? – спрашиваю я. – Я не готова уезжать. Мне здесь нравится. Я не думаю о…

Договорить не успеваю, потому что Савка перебивает меня.

– Мариш…

Он берёт меня за руку.

– Иван звонил. Суд с Карповым. Он подал новые документы. Они вроде как не в мою пользу. Мне нужно быть на заседании…

– И ты мне только сейчас говоришь?

– Я сам узнал только днем. Сразу не сказал. Боялся, – честно отвечает он. – Боялся, что ты начнешь нервничать. Захочешь остаться. Или лететь отдельно.

– А если я захочу? – как всегда произношу капризно.

Заметив это, петлю, потому что сейчас мне самой не нравится.

– Тогда я останусь с тобой, – говорит Савва без колебаний. – Адвокаты разберутся. Ну, а Карп пусть подавится, если что…

Смотрю на Мамонтова. На его лицо, освещённое луной. На морщинки у глаз, которых раньше не было. На шрам на подбородке.

– Ты изменился, – говорю тихо.

– Ты тоже, – отвечает он.

– В какую сторону? – уточняю, потому что мне важно знать.

– В лучшую, – отвечая, Савка улыбается. – Ты стала спокойнее. Мудрее. И ещё красивее.

– Льстишь.

– Нет… Правда…

Мамонтов качает головой и обнимает меня.

Я утыкаюсь носом в его грудь.

Слышу сердцебиение – ровное, спокойное, сильное.

Моё сердце бьётся в том же ритме. Всегда билось.

– Маришка, прости меня, если можешь, – шепчет он. – Я ужасно виноват. Ужасно. Сам себя не могу простить…

Я молчу, а потом резко меня тему.

– Так не хочется уезжать, – признаюсь честно. – Мне так хорошо в этом раю. Не хочу в реальность. Хочу остаться здесь. С тобой. С детьми. Навсегда.

– Мы вернёмся, – обещает он. – Я купил этот дом для нас. Для нашей семьи. Будем прилетать сюда при любой возможности..

– Ты меня пугаешь, – шепчу, вздыхая. – Слово «всегда» такое длинное.

– А я никуда не тороплюсь, – гладит меня по спине. – У нас вся жизнь впереди.

Молчим. Волны шумят. Луна светит. Звёзды мерцают.

– Марин, – голос его становится ниже. – Ты простишь меня?

Поднимаю голову, смотрю в его глаза.

– Не знаю, – признаюсь честно. – Я стараюсь. Хочу. Но не знаю, получится ли...

– Я подожду, – улыбается Савка. – Сколько нужно.

Он целует меня в губы. Долго, нежно, как в юности. Словно ничего не случилось. Словно мы всё те же – Савка и Маринка, мальчик и девочка с одного подъезда.

– Пойдём, – говорит он, отрываясь от моих губ.

– Куда?

– На пляж.., – Савка произносит это таким тоном и смотрит на меня так, что у меня слабеет тело, и ноги становятся ватными,

– Савва...

– Мариша, – он берёт меня за руку. – Ты меня боишься? Не доверяешь?

Я ничего не отвечаю и не сопротивляюсь. Не хочу сопротивляться.

Просто иду. Вернее… Сама веду Савку за руку.

На пляже темно. Только луна и звёзды.

Падаем на песок. Я шепчу его имя снова и снова. Он целует меня, раздевает, гладит. Каждое прикосновение – как первый раз. Как тогда, в юности, когда всё было впервые.

– Люблю тебя, – шепчет он мне в губы. – Всегда любил.

– Я тоже, – отвечаю я. – Даже когда ненавидела. Когда хотела забыть.

Ночь растворяется в нас. Мы – в ней.

Время останавливается.

Есть только мы.

Его руки, его губы, его тело.

Мои руки, мои губы, моё тело.

Мы дышим друг другом, сливаемся, взлетаем. И падаем.

Потом лежим на песке, смотрим на звёзды.

Я, разомлевшая, кладу голову на Савкину грудь. Провожу пальцем по шраму. Он гладит меня по спине.

– Почему ты тогда ушёл и оставил меня одну? – спрашиваю вдруг.

Савва замирает. Молчит. Потом отвечает:

– Мне было стыдно. Стыдно, что я был с тобой так жесток и груб. Я не имел права так вести себя...

– А мне понравилось…

Хмыкая, смотрю на него.

– Между нами никогда не было такой жуткой страсти.

– Марин.., – Савка произносит мое имя, а я вижу, что у него на щеках выступили пятна смущения.

– Нет, правда, – шепчу, смотря ему в глаза. – Ты был другим. Жёстким. Настоящим. Без нежностей, без прелюдий. Ты взял меня иначе… Все было иначе… И мне понравилось…

Говоря, прямо чувствую себя извращенкой, но мне реально понравилось, а еще мне нравится смущать Мамонтова.

Сразу вспоминаю наш первый раз. Кстати, тогда я сама пристала к Савке и добилась своего. А он в свои двадцать ужасно смущался, прямо как сейчас.

– Сав, а помнишь наш первый раз? – спрашиваю, улыбаясь.

– Помню, – голос его становится ниже. – Я и тогда и сейчас очень боюсь тебя потерять…

Мамонтов берёт моё лицо в ладони.

– Боюсь, что ты уйдёшь. И тогда после твоего похода в бар и моей жести я боялся, что я переступил черту.

– Не переступил, – целую его в губы. – Ты нашёл меня. Там, где я потерялась…

Молчим. Волны шумят. Где-то кричит ночная птица.

Я смотрю на звёзды, на луну, на океан. На мужчину рядом.

– Сав?

– Ммм?

– Спасибо, что ждал.

Он смотрит на меня. Улыбается.

– Спасибо, что приехала.

Мы лежим, прижавшись друг к другу. Время идёт. Но мы не замечаем.

– Пойдём в дом, – говорю наконец. – Прохладно.

– Не хочу.

– Савва...

– Ладно, – он поднимается, протягивает мне руку. – Пойдём. Но завтра снова будем здесь.

– Договорились.

Идём по берегу. Держась за руки. Рядом. По-настоящему.

Впереди – дом. Дети. Жизнь. Настоящая. Наша. Общая. Снова…

Глава 39Новая жизнь

Марина

Самолёт идёт на посадку. Я смотрю в иллюминатор – внизу Москва, серая, хмурая, после островной зелени кажется чужой. Но..

Это мой город. Наш город.

Мы вернулись.

В голове – две недели рая. Океан, солнце, песок, дети, смех, его руки, его губы, его тело.

И та ночь на пляже, после которой я перестала бояться. Перестала отодвигаться. Перестала держать дистанцию.

Теперь я снова Савкина жена. Не бывшая. Не почти. Настоящая. В душе. В сердце. В каждой клетке.

Официально мы не расписаны, но для меня это уже не имеет значения. Я знаю, что он мой. Я знаю, что никогда не отпущу.

Дома нас встречает Нина Петровна. Улыбается, всплёскивает руками:

– Приехали! А я уж соскучилась! Дети, как загорели-то! Марина Вадимовна, вы расцвели!

Улыбаюсь.

Да. Я расцвела, потому что счастлива. Потому что люблю. Потому что мы вместе.

Савва вносит чемоданы, командует, распределяет. Слава помогает разбирать вещи.

Ия уводит Машу умываться.

Платон и Марк бегут в свои комнаты – проверять, всё ли на месте.

Ваня держится за мою юбку, озирается по сторонам.

– Мам, а это наш дом? – спрашивает тихо малыш.

– Наш, – отвечаю я. – Твой тоже.

Он улыбается мне. Робко, но доверчиво. И моё сердце тает.

Проходит неделя. Вторая.

Мы с Саввой все же идем на семейную терапию к психологу Антонине Бестовой.

Мамонтов долго отнекивался – зачем, мол, сами разберёмся. Но…

Я настояла, потому что без понимания и принятия никак. Потому что мы должны научиться говорить и обсуждать. А главное, слышать друг друга и прощать, а не копить обиды.

Антонина встречает нас в своём кабинете. Уютно, мягкий свет, чай на столике.

– Рада вас видеть, – произносит она мягко. – Садитесь. Как ваше путешествие?

– Отлично, – отвечает Савва.

– Мы помирились, – добавляю я. – Но ... я всё ещё боюсь, – откровенно говорю о том, что меня беспокоит.

– Чего? – спрашивает Антонина.

– Что это может повториться... что я снова не справлюсь. Что ревность меня задушит.

Савва берёт меня за руку. Мягко сжимает.

– Не задушит, – говорит твёрдо. – Я не дам.

– К сожалению, Савва, вы не можете повлиять на этот процесс и сами разрешить ситуацию, – тихо, но твердо и четко поясняет Антонина. – Это личные триггеры Марины. Вы можете только поддержать ее.

– Я поддерживаю, – кивает Савва.

– Я тоже стараюсь, – произношу уверенно. – Доверять. Не искать подвох. Не выдумывать то, чего нет.

– Это правильный путь, – говорит Антонина. – Не быстрый. Но уже вы молодец!

Мы говорим о ревности. О доверии. О том, как не срываться, когда кажется, что мир рушится. Как дышать, когда страх сжимает горло.

– Марина, помните технику, я вас учила?

– Остановиться. Сделать десять вдохов. Выйти из комнаты. – Я киваю.

– И выйти? – переспрашивает Савва. – Ты выходишь?

– Прошу, – шепчу ему на ухо. – Ты же меня знаешь.

Савва улыбается. Гладит мою руку.

Я смотрю на него и понимаю: это и есть – моя терапия. Он сам. Его терпение, его любовь, его руки.

И моё желание стать лучше. Ради детей. Ради себя. Ради него.

Потому что Мамонтову сейчас и так не просто.

У него идут суды с Карповым. Неделя за неделей – заседания, документы, заседания, документы. Захожу в кабинет, смотрю на мужа. Савка уткнулся в бумаги, даже не замечает меня.

Понимаю, он устал. Но…

Не сдаётся. Боится, что если проиграет, подведёт семью.

– Сав, – говорю тихо. – Пойдём спать.

– Сейчас, – отвечает Мамонтов, не поднимая головы. – Ещё пять минут.

– Ты час назад так сказал.

Он смотрит на меня. Усталый, с кругами под глазами, но такой родной. Моя душа обливается жалостью, потому ч и о на него все налилось разом. И я ничем не могу ему помочь.

– Иду, – все же выдыхает Савка и откладывает документы.

Обнимаю его. Он утыкается носом в мою макушку.

– Я люблю тебя, Мариша, – шепчет Савчик, заставляя мое сердце гарцевать.

– И я тебя. Пойдём спать, милый.

Через некоторое время Савва переоформляет на меня всё, что раньше было записано на родителей. Виллу, квартиры, счета.

Я сижу за столом, подписываю документы, и у меня руки дрожат.

– Савка, не страшно тебе? – спрашиваю, нервно улыбаясь. – Вдруг я вильну хвостом и уйду.

Мамонтов поднимает голову, смотрит серьёзно.

– Не страшно, любимая. Это всё детям останется. Чему бывать, того не миновать. Бабло дело наживное. О нем я жалеть не буду. А о тебе очень…

– Мамонтов, ты идиот, – качаю головой.

– Да… идиот… Твой идиот, – улыбается Савва.

Смотрю на стопку документов. На свою подпись. На его спокойное лицо. И внутри разливается тепло.

Да… Это не про деньги. Это про доверие. Настоящее. Безусловное. То, которое между нами было всегда.

Вечером, за чаем, когда дети уже спят, я говорю Савве:

– Я хочу работать. Своё дело открыть. Надоело сидеть дома.

Он откладывает телефон, смотрит внимательно.

– Какое дело? О чем думаешь? Мечтаешь?

– Пока не знаю. Может фотография. Я люблю снимать. И у меня хорошо получается. Ты сам это мне говорил.

– Есть такое, – кивает Мамонтов. – Твои снимки – лучшие. Помню, как ты фотографировала детей на море. Я потом альбом смотрел – взгляда оторвать не мог.

– Правда? – удивляюсь, смущаясь.

– Правда. У тебя талант, Мариш. Почему ты раньше не думала об этом?

– Раньше я думала о тебе. О детях. О доме. О себе – в последнюю очередь.

Он подходит, обнимает меня и садит к себе на колени.

– Теперь время о себе подумать. Я помогу.

– Савва, у нас суды с Карповым, Ваня, дети, ты ещё...

– Не спорь, – перебивает он. – Слушай моё предложение.

– Какое?

– У тебя всегда получаются самые лучшие фотографии. Помнишь, как ты снимала закат на острове? Я потом в интернете искал такой же – ни у кого нет. Ты видишь то, чего не видят другие. Почему бы на самом деле не манетизировать свое хобби.

– Как?

– У нас давно стоит промышленный объект в черте города. Просторное здание, хороший свет, панорамные окна. Планировка удобная. Мы можем нарезать пространство на несколько фотозон, оборудовать их по последнему слову. Одно оставишь для себя – будешь там работать. А остальные – сдавать в аренду другим фотографам.

Слушаю его и чувствую, как внутри поднимается волна. Волнение, радость, неверие.

– Ты правда думаешь, что у меня получится?

– Я уверен, что у тебя получится. Ты – Хозяйка Медной горы. Ты справишься с любым делом.

– Но я не умею управлять бизнесом...

– Научишься. Я помогу. И бухгалтера возьмём. Потребуется и управляющего.

– Савва...

Смотрю на него и не могу поверить, что это реально.

– А если у меня не получится?

– Значит, попробуешь что-то другое. Но ты должна попробовать. Нужно идти вперед.

Киваю. Идея мне нравится.

Чувствую, как внутри загорается огонёк. Не тот, который прожигает, сжигает всё на своём пути. А тот, который дарит свет.

– Давай, – говорю я. – Попробуем.

Проходит ещё полторы недели. Я езжу на объект, осматриваюсь, делаю наброски.

Савва находит архитектора, дизайнера, подрядчиков.

Мы обсуждаем планировку, цвета, свет.

Я вхожу во вкус. Мне нравится создавать пространство, в котором хочется творить.

– Марин, ты не устала? – спрашивает он, когда я заползаю на кухню после очередных замеров.

– Устала, – честно признаюсь. – Но… Это классно. Потому что я чувствую себя...

– Я рад, – отвечает Савка, обнимая меня.

Смотрю на него. На его сильные руки, на лицо, на глаза.

Наблюдаю за тем, как он заботится о детях, пока я занята.

Как укладывает Машку спать. Как читает сказки Платону и Марку. Как разговаривает с Ваней, объясняет, объясняет, отвечает на его бесконечные вопросы. Ваня тянется к нему. Доверяет. Любит. Как и я.

– Как ты с ним? – спрашиваю я про Ваню.

– Хорошо, – улыбается. – Ему нравится всё, что связано с морем и лодками.

Говоря, Мамонтов смотрит на меня внимательно. – Почему спросила?

– Просто… Когда ты будешь заниматься вопросом официального оформления усыновления? – Все зависит от тебя, родная. Я жду твоего решения.

Савва начал заниматься вопросом усыновления Вани. Мы съездили в органы опеки, собрали справки, заполнили бумаги. Но…

Специалист – женщина средних лет, внимательная, глаза острые – смотрит на нас, на Ваню, который сидит между нами и держит нас за руки.

– Вы живёте вместе? – спрашивает.

– Да… живём вместе, но… – объясняю я, – мы разведены…

Женщина кивает, делает пометки.

– Для усыновления желательно, чтобы ребёнок рос в полной семье. Вы не планируете восстановить брак?

Савва смотрит на меня. Ждёт. Я чувствую его взгляд.

– Подумаем, – отвечаю уклончиво.

Выходим из кабинета. Ваня, держась за наши руки, прыгает на лдной ножке, вверх – вниз.

– Я вас люблю, – радостно кричит Ванюшка. Савва ловит малыша. Поднимает его правой рукой. Левой обнимает меня.

– Что ты сказала? Я не понял.

– Я сказала «подумаем».

– Марин...

– Сав, я люблю тебя. Ты знаешь. Но... я не готова. Не сейчас.

– Хорошо, – кивает он. – Пока один оформлю документы на Ваньку. Если решишь… то решишь… я подожду.

И Савва ждет.

Я беру паузу. Думаю. О том, что. значит, снова стать женой. Не только в радости, но и в горе. Не только в любви, но и в ненависти.

Думаю о детях. О Славе, который снова улыбается.

Об Ие, потому что дочь перестала огрызаться. О Платоне и Марке, которые больше не спрашивают: «Мама, а ты уйдёшь?»

О Машке, которая теперь засыпает только с Ваней.

О мальчишке. Он каждое утро первым подбегает ко мне, обнимает, шепчет: «Мама, я тебя люблю».

Думаю о себе. О той Марине, которая была раньше, и о той, которая сейчас.

– Я боюсь, – говорю Антонине во время сеанса, когда Савва не смог прийти.

– Чего боитесь, Марина?

– Что я испорчу. Что я не справлюсь. Что вернётся страх, недоверие и ревность.

– Все это вернётся, – спокойно отвечает Бестова. – Но… вы теперь знаете, что с этим делать и как жить, чтобы не разрушить все.

– Я не уверена.

– Вы справлялись и раньше. Сейчас все проще. Просто будьте честны с собой. И с мужем.

Я киваю.

Выхожу от психолога, сажусь в машину.

Долго сижу, смотрю на здание, на людей, которые заходят и выходят. У каждого своя жизнь. Своя боль. Своя надежда.

У меня тоже есть надежда. И у меня есть Савва и дети, моя семья и дом.

У меня есть дело, которое я начинаю любить. Мне кажется, это и есть счастье. Но…

Вопрос о том, чтобы снова стать его женой официально, остаётся открытым.

Встаю на паузу.

Просто хочу сначала научиться быть счастливой. Здесь. Сейчас. Без бумаг, без штампов, без обещаний.

Только мы. Только любовь. Только жизнь.

Настоящая. Наша. Общая.

Вся впереди.