Текст книги "Без твоей любви этот мир не для меня (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 17Разрываясь на части
Савва
Утро начинается с того, что звонит Карпов.
– Савва, ты где? – голос его срывается на высокие ноты.
Понимаю, что он уже на взводе.
– На объекте, Слав. А что?
– Приезжай в офис. Поговорить надо, – рявкает Карп на меня.
– Не могу. У меня «подъем». Говори. Слушаю, – рычу, собирая альпинистское снаряжение и закрепляя страховочный трос.
– Нет, – отрезает Дэн. – Приезжай.
После спуска еду в офис. Потому что легче приехать, чем слушать его истерики по телефону. Карпов сидит в моём кресле – специально, чтобы показать, кто здесь главный.
Смотрю на него тяжёлым взглядом, который его заставляет освободить мое место.
– Ты что творишь, Мамонтов? – начинает Карп, не здороваясь. – Без моего ведома переписал часть бизнеса на свою жену?
– Что не так? Мой бизнес – моё дело, – говорю спокойно. – И моя жена тоже…
– А я?
Карпов вскакивает, ходит по кабинету, размахивает руками.
– А я что? Насрано или партнёр твой!
– Ты был партнёром, Слава, – поправляю спокойно. – Пока не решил, что можешь тянуть из бизнеса сколько тебе хочется.
– Это мои деньги!
– Нет… Это не твои деньги, Слав, – говорю жёстче. – Это деньги компании, которые ты выводил через левые фирмы, не спрашивая меня.
Карпов останавливается, смотрит на меня. В глазах – ненависть.
– Если ты не забыл, – продолжаю я, – бизнес начинал я. Тебя я взял партнёром, потому что у тебя были проблемы. Ты продал свой бизнес, не вложив в мой ни копейки. Та доля в уставном капитале, которая у тебя есть, выделена мной чисто формально, потому что ты своих денег не стал вкладывать. Я пахал на свой бизнес. Вот и сейчас сам осматривал объект…
– На твой бизнес, – шипит он. – Ты правильно говоришь – на твой. Ты, как всегда, себя считаешь правым.
– Да… Я прав… И юридически тоже, – «отрезаю» резко. – И ты не можешь претендовать на мой бизнес. Это бизнес моей семьи. Бизнес моей жены и моих детей.
– И ты хочешь сказать, что у меня ничего не осталось?
– Нет, – качаю головой. – Я всё переписал на Марину и детей. Так будет спокойнее всем. Нам с тобой лично делить нечего. У меня есть документальные подтверждения, что ты в этот бизнес не вкладывал ни копейки.
– Ну, я же работал, – рычит Карпов, пожимает плечами и пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой ухмылкой.
– Да… работал, получал процент и дивиденды немаленькие…
Делаю паузу, смотрю на него.
– Я был готов делиться с тобой как с другом и терпел до тех пор, пока ты не стал борзеть…
– Да ты всегда был подкаблучником, Сав…
Вдруг перебивает меня и взрывается Карпов.
– Ты всегда у своей истерички Маринки под каблуком был! Она тобой крутила и вертела, как хотела!
– Не смей оскорблять мою жену, – я встаю, чувствуя, как закипаю.
– Да ладно хорохориться, Мамонт, ты сам вообще ничего не решаешь!
Карп тычет в меня пальцем.
– Жена через глотку всё за тебя решила! И бизнес переписала на себя, и детей настроила, и…А ты просто терпила…
– Слав, – перебиваю спокойно, но с такой сталью в голосе, что Карпов замолкает. – Не суй нос в мою семью. Я за тобой хвосты все время заношу и косяки исправляю. Вот и сейчас ты накосорезил. Твой подрядчик не закрыл крышу и не выставил ограждение. И по вашей вине пьяный мужик залез на крышу и спланировать вниз. И сейчас я разбираюсь и с полицией, и с проверками… Давай… пиздуй…решай вопрос… почитай своё дерьмо…
Карпов молчит. Смотрит в пол. Потом поднимает голову, и в глазах – пустота.
– Ну и катись, – говорит тихо. – Со своим бизнесом. Со своей ебанутой женой. Со своим...
– Не продолжай, – обрываю резко. – Не надо. Ты же знаешь, у меня хук справа жёсткий…
Карпов выходит из кабинета. Я остаюсь прижимаюсь лбом к холодной столешнице. Тяжело. Всё тяжело. Так еще никогда не было…
После разговора с Карповым – в полицию. Давать очередные объяснения.
Тот же кабинет, тот же следователь, те же вопросы. «Почему не закрыли? Почему не выставили ограждение? Кто виноват?».
Тру лоб, посматривая в телефон на отчеты детей, отвечаю спокойно, по делу. Без эмоций. Устал. Устал от всего.
После заезжаю домой – проверить Ваню. Няня открывает дверь, улыбается.
– Савва Андреевич, мальчику сегодня намного лучше.
Прохожу в комнату. Ваня сидит на кровати, обложенный подушками. Худенький, бледный, но глаза уже не такие мутные, как вчера. Увидев меня, тянет руки.
– Папа!
Беру его на руки, прижимаю к себе. Какой же он лёгкий. Кожа да кости.
– Как ты, малыш?
– Хорошо, – шепчет Ванька и утыкается носом мне в шею. – А мама приедет?
От его вопроса у меня сердце обрывается.
Мама.
Какая мама?
Его мама умерла.
А моя Маринка... не хочет его знать.
– Мама скоро, – говорю, сглатывая ком. – Скоро приедет.
Смотрю на совсем худющего малыша и думаю: господи, что же мне с тобой делать?
Мамка тебе нужна. Женщина, которая бы обняла, прижала, поцеловала, дала свое тепло и свою силу.
– Нина Константиновна, – поворачиваюсь к няне. – Я вас очень прошу, вы с ним, как с ребёнком своим собственным. Он прям бедн...
– Да, – кивает она. – Всё время плачет. К маме хочет. И к папе хочет.
– Да-да, я понимаю, – говорю. – Но… У меня дома у самого пятеро детей. И мне надо как-то тоже за ними смотреть.
– Ну, у них же, наверное, тоже няни есть? И мама? – женщина говорит и смотрит на меня внимательно.
– Мама... в больнице.., – отвечаю, чувствуя боль в груди и ком в горле. – Заболела мама...
Думаю про Маринку. Сердце сжимается.
Держу Ваню на руках, ношу по комнате, играю с ним. Он смеётся – первый раз за несколько дней. У меня внутри немного оттаивает.
Маленький. Мой. Кровь моя.
Как только Ваня засыпает, я мчусь в больницу. Сначала – к лечащему врачу.
Терапевта встречаю в коридоре, она жестом приглашает в кабинет.
– Савва Андреевич, состояние вашей жены уже лучше, – говорит она. – Но помощь врачей всё ещё нужна. Я имею в виду, Марине Михайловне нужен хороший специалист. Психиатр и психотерапевт. С ней работать надо.
– Понимаю…
Киваю, думая, как поговорить с Маришкой, чтобы ее снова не понесло.
– Мы, в принципе, уже можем её выписать, – продолжает врач. – Но вы поговорите с нашими специалистами. Я бы посоветовала санаторий. Есть такие санатории закрытого типа. В них неврозы лечат. Если сможете жену устроить в такой, за деньги, – это будет хорошо. Она там отвлечётся, получит терапию, подышит воздухом. Уверена, ей станет значительно лучше. Я в выписке напишу свои рекомендации…
Благодарю врача за совет и помощь и выхожу.
Иду к психиатру и психотерапевту. Они меня уже ждут.
– Савва Андреевич, мы опять крутимся вокруг ситуации, – говорит психотерапевт.
– Что с этим делать дальше? – уточняю, впервые реально не понимая, как вытащить Маринку из ямы, которую я сам выкопал.
– Я вам уже объясняла: медикаментозную терапию мы с коллегой назначили. Но… Ваша супруга не хочет принимать лекарства. Пока ей ставят капельницы общеукрепляющие. В них вводят препараты для стабилизации нервной системы и сна.
– А дальше что? – уточняю, сжимая пальцы в кулаки.
– Дальше будет видно, – говоря, психотерапевт смотрит на меня внимательно. – В последние дни по моим наблюдениям Марина Михайловна стала значительно спокойнее. Но… Ей нужна терапия…
– Хорошо, – киваю. – Я вас понял. Мне терапевт посоветовала про закрытый пансионат, где лечат неврозы.
– Да-да, – оживляется психиатр. – Мы обсуждали этот вопрос. Я считаю, что для вас и вашей супруги это очень хороший выход. Вы побудете время врозь. С ней «поработают» хорошие специалисты… Она отдохнёт от быта, детей, проблем, на все посмотрит под другим углом…
Получив список санаториев, прощаюсь с врачами и уточняю:
– Можно мне пообщаться с женой?
– Ну, так как мы всё равно будем готовить её к выписке, то, безусловно, вам лучше с ней поговорить, – отвечает психиатр, пожимая мне руку.
С тяжелым сердцем иду к Марине.
Захожу в палату. Моя любимка лежит, копается в телефоне.
Увидев меня, резко прячет его под подушку.
Как будто я не знаю, что она переписывается с адвокатом.
– Мариш, ты как?
– Без тебя было значительно лучше, – язвит она и отворачивается.
– Я тебя понял, – говорю примирительно. – Ты с детьми общалась?
– Да, переписываюсь со всеми, – сухо отвечает Марина.
– Молодец, хорошее дело. У нас всё нормально. Детвора здорова, присмотрена. Благо каникулы, уроками заниматься не надо.
Сажусь на стул, рассказываю про нашу жизнь без нее:
– Вчера взял выходной. Утром с мальчишками футбол гоняли. Платон и Марк построили луноход. Днем ездили с ребятами на скалодром. Ия отказалась, у нее была свиданка. Платон с Марком как две обезьянки лазали по скале. Славка тоже. И Машка пыталась забраться, еле оттащили. Вечером с Манюней сказку читали, так и уснули в нашей спальне.
Маринка слушает. В некоторых моментах хихикает. Я показываю фотографии – она смотрит, и я вижу, как теплеют её глаза.
– Да, я видела фотографии, – фырчит моя кошка. – Дети присылали.
– Это очень хорошо, – хвалю жену и пока она на позитиве решаюсь сказать про санаторий. – Мариш, есть предложение – санаторий. Отдохнёшь, воздухом подышать, на ванны и массажи походишь. Я пока это время побуду с детьми.
– Для чего?
Марина резко вскидывает голову, и в глазах снова сталь.
– Для того, чтобы дети смогли привыкнуть к твоему нагуляшу? Ты какого хрена моим детям про своего выродка рассказал? Я тебе разрешала с моими детьми об этом говорить? – Маринка начинает шипеть. как кошка.
– Марин, ты чего опять заводишься? – говорю устало.
– Я не завелась, Мамонтов…
Марина садится на кровати, смотрит на меня в упор.
– Я тебе ещё раз говорю: мы с тобой разводимся. И твоего... этого выблядка я воспитывать не буду.
От слов Марины морщусь, но терпеливо молчу. Знаю, что ее опять понесёт.
– Хорошо, не переживай.., – произношу после паузы. – Я тебя услышал...
– Нет, не услышал, Савва…
Марина упрямо мотает головой.
– Мы разводимся. Другого варианта нет. Ты понял?
– Марин, я все понял. Хочешь разводиться – будем разводиться.
Соглашаюсь. Для того чтобы её не нервировать. Но…
Внутри всё кипит.
– Ты подумай, пожалуйста, по поводу санатория, – мягко повторяю информацию.
– И не собираюсь думать, – вскрикивает Марина, «тьфукает» и отворачивается. – Не надо делать из меня чокнутую. Я нормальная. Ни в какой санаторий не поеду.
– Марина...
– Да… я наняла хорошего адвоката, – перебивает она меня. – И буду с тобой разводиться, – упёрто повторяет Марина, как заклинание.
– Хорошо, – соглашаюсь, пытаясь зажать нерв и боль в груди. – Я тебя услышал.
– Всё. Уходи. Не хочу больше с тобой разговаривать.
Марина демонстративно поворачивается к стене.
Понимаю, что она капризничает. Гнёт свою линию.
– Ну не хочешь – не будем разговаривать, – отвечаю тихо.
– И ты всё нам отпишешь. И дети останутся со мной. И ты не будешь с ними видеться…
Мариха несет пургу, а я думаю, что жить без неё не могу.
– Марин не хераборь. Прошу. Я и так все переписал на тебя и детей. Ты же знаешь…
– Ну мало ли, – говорит она, кусая губы. – Я так, на всякий случай напоминаю. А то все отдашь бастарду, а своих детей бросишь…
Слушаю свою любимую дурынду, а у самого желание – схватить её в охапку, прижать к себе так, чтобы она не могла вырваться. Уткнуться носом в её макушку и дышать ею. А потом целовать до опухших губ, чтобы вся дурь вышла. – Ладно, – встаю. – Отдыхай.
– Да… Давай сваливай своему левому сыну..
Машет она рукой, а я слышу слезы в ее голосе.
Вздыхая выхожу из палаты. Мысленно матерюсь на себя, понимая, что Марина не сдаётся.
И будет продолжать стоять на своём и прогибать меня, как она это делала все эти годы. Но…
Я все равно буду рядом. Всегда. Потому что люблю эту дуру больше жизни...
Глава 18Дорога в никуда
Марина
Собираю вещи. Долго, медленно, как будто надеюсь, что кто-то войдёт и скажет: «Постой, всё было ошибкой».
Даже замираю на секунду, прислушиваюсь.
Может, сейчас откроется дверь, зайдёт Савка и скажет, что пошутил.
Что никакой женщины не было.
Что никакого ребёнка нет.
Что это всё – страшный сон, и я сейчас проснусь. Но…
Никто не входит. Только медсестра заглядывает, желает удачи, и я киваю, не поднимая глаз.
Удачи. Какая удача? Моя жизнь разбита вдребезги.
Складываю пижаму, зубную щётку, телефон.
Руки дрожат.
Смотрю на пустую койку и на пол – там, где Савка сидел на полу, положив голову на одеяло. Где шептал: «Ты – центр моей вселенной».
Повторяю эту фразу, словно эти слова что-то значат теперь. Словно они могут склеить то, что разбилось.
Стою. чего-то жду…
Знаю, что Мамонтов внизу, ждёт.
Сердце колотится в горле.
Часть меня хочет, чтобы он уехал.
Часть – чтобы стоял и ждал, как стоял тридцать лет назад на детской площадке.
И тут слышу его шаги в коридоре.
Я знаю эти шаги. Много лет знаю.
Шаг – пауза – шаг.
Савка всегда так ходил – уверенно, тяжело, как будто земля должна быть ему благодарна.
Ненавижу себя за то, что всё ещё узнаю.
Что внутри всё переворачивается, когда он входит.
– Мариш, я за тобой, – говорит муж, я его уже называю бывший, тихо.
Голос – тот самый, от которого у меня всегда подкашивались колени. Но…
Сейчас я заставляю себя смотреть на него холодно. Заставляю смотреть и не чувствовать.
Не чувствовать ничего.
– Не называй меня так, – отвечаю, не глядя. – Не имеешь права.
Мамонтов молчит.
Чувствую его взгляд – тяжёлый, усталый.
Внутри всё кричит: «Посмотри на него! Он страдает! Ему тоже больно!». Но…
Я затыкаю этот голос. Нет…
Предателю не может быть больно. Не после того, что он сделал.
– Хорошо, – он подходит к кровати, смотрит на мои вещи. – Давай помогу.
– Не трогай!
Я выхватываю сумку из его руки.
– Не прикасайся к моим вещам. И ко мне не прикасайся.
Мои пальцы касаются его – на секунду, случайно. И меня прошивает током. Тело помнит. Тело всегда помнит. А я хочу забыть.
– Марина.., – очень тихо выдыхает Савчик.
– Что – Марина?
Поднимаю голову, смотрю на него.
Внутри всё кипит.
Слова рвутся наружу.
Не могу их остановить.
– Ты подонок, Савва. Ты меня предал. Ты предал нашу любовь. Ты сломал мою жизнь. Ты слышишь? Сломал!
Мамонтов молчит. Стоит и просто смотрит.
У него под глазами круги, лицо осунувшееся.
Он похудел. Рубашка висит мешком.
Мне почти жаль его. Почти. Но…
Жалость – это не любовь.
Любви я больше не чувствую.
Или чувствую, но ненавижу себя за это.
– Я не отдам тебе детей, – цежу сквозь зубы. – Слышишь? Детей тебе не отдам.
– Я только помочь.., – тихо говорит он.
– Убирайся!
Указываю пальцем на дверь.
– Убирайся со своей помощью. И со своей жалостью. И со своим... со своим ублюдком!
Слово вылетает, и я вижу, как Савва вздрагивает. Как сжимаются его челюсти.
В его глазах – боль. Настоящая. Непритворная.
И мне становится страшно. Не оттого, что он злой. А оттого, что мне всё равно. Или не всё равно? Я сама пока не знаю.
Савва молчит. Кивает, поворачивается и уходит.
Смотрю на дверь, которая закрывается за ним. Слышу его шаги – удаляются, становятся тише.
И вдруг мне хочется побежать за ним.
Закричать: «Постой! Не уходи!». Но…
Я стою как вкопанная. Сжимаю сумку так, что лямка врезается в ладонь.
– Дура, – шепчу себе. – Ты дура, Марина.
Звоню в такси. Выхожу через другой выход. Чтобы не видеть его машину. Чтобы не видеть его. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на больничном крыльце.
В такси равнодушно смотрю в окно.
Дома, деревья, люди. Всё как обычно.
А у меня внутри – конец света.
Таксист что-то говорит, я не слышу.
Киваю, хотя не понимаю о чём.
Мысли далеко. Мысли там, в больнице, где я оставила его одного. Или он оставил меня. Я уже не разбираю.
Дома – тихо. Слишком тихо. Дети, наверное, в своих комнатах, ждут.
Меня встречает экономка. Перекидываемся парой ничего не значащих слов пол здоровье и дела.
Ставлю сумку в прихожей, смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Как будто не я – чужая тётка.
Провожу рукой по лицу, поправляю волосы. Надо быть сильной. Ради них. Ради детей.
Прохожу в гостиную. Слышу шёпот на втором этаже. Они знают. Конечно, знают.
– Ребята, идите сюда, – зову, и голос дрожит. Я делаю вдох, выдыхаю. Спокойно. Надо говорить спокойно.
Детвора летит ко мне.
Обнимаю и целую своих птенчиков.
Слава – серьёзный, взрослый.
Ия – с мокрыми волосами, в глазах тревога. Платон и Марк смотрят на меня, как котята, которые чувствуют, что что-то не так.
Машка на руках у няни, улыбается, тянет ко мне руки.
Забираю Машулю, сажусь на диван.
Моя кроха тёплая, еще пахнет молоком и детством.
Прижимаю дочуринку её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко.
Дети рассаживаются вокруг. Смотрят на меня. Ждут.
Слова не идут.
Открываю рот – и не могу вымолвить ни звука. Как же это сказать? Как объяснить им, что их отец, их герой, их скалолаз – предатель?
– Я должна вам кое-что сказать, – начинаю, и голос срывается. – Ваш отец... он нас предал...
– Мам, – перебивает меня Ия
– Дослушайте, – останавливаю дочь и вижу, как она сжимает губы.
– У него, как это сказать, была чужая женщина. Она родила вашему отцу мальчика. Это ваш... ваш брат.
Слова выходят острыми и колючими.
Чувствую, как они режут не только меня, но и моих детей.
Знаю, но не могу остановиться. Потому что считаю – дети должны знать правду. Должны понять, какой он. Должны ненавидеть его так же, как ненавижу я.
– Это предательство, – выдыхаю. – Понимаете? Предательство.
Марк смотрит на меня огромными глазами. В них – непонимание и страх.
– А что, папа нас больше не любит? – спрашивает он, и голос у него дрожит.
И внутри у меня всё обрывается.
Как я могу сказать ему, что папа их любит?
Но и не могу сказать, что не любит, потому что для Савки дети – самое дорогое. Он за них жизнь отдаст.
Опускаю ответ на вопрос Маркуши, говорю нейтрально, отводя взгляд:
– Он будет с вами встречаться…
– А жить он с нами не будет? – спрашивает, хмурясь Платон.
В голосе сына – обида. Он уже всё понял. Слишком умный для своих одиннадцати лет.
– Нет, – отвечаю мягко. – Не будет.
– Фочу к папе!
Машка, словно понимает все, начинает плакать, вырывается, тянет руки к двери.
– Папа, папа!
– Машуль, тихо… Все хорошо, милая…
Прижимаю дочуринку к себе. Но…
Она бьётся, плачет громче.
Чувствую её маленькие кулачки на своей груди, её слёзы на своей щеке.
И понимаю, что делаю детям больно. Но…
Не могу иначе.
Слава молчит. Сидит, уставившись в пол. Я вижу, как «ходят» его желваки.
Ия вздыхает. Но…
Я вижу, как она кусает губы, как дрожат её ресницы.
– Почему вы молчите? – обращаюсь к старшим. – Вам мне нечего сказать?
– А что сказать?
Ия поднимает голову, и в её глазах – боль, которую я не хочу видеть.
– Что папа козёл? Ты уже и сама сказала.
– Ия!
– Мам, может, не надо так радикально?
Дочь смотрит на меня, и я вижу – она не осуждает. Она боится.
– Отец тебя любит. И нас любит. Мы его тоже. Мы же семья.
– Семья?
Чувствую, как внутри закипает злость. Злость на неё. На себя. На Савку.
– Какая семья, если он...
– Если он ошибся? – перебивает Ия. – Пусть папа оступился. Глупо, больно, неправильно. Но… он же не перестал нас любить.
– Ты не понимаешь, дочь…
Качаю головой, думая, как правильно объяснить.
Ия не понимает. Она молодая, она не знает, что такое предательство. Она не чувствует эту боль.
– А ты попробуй понять.
Ия встаёт рывком с дивана.
– Что мы все сейчас чувствуем. Я, Слава, Платон, Марк, Машка. Мы между вами. И нам больно. Дай мне Машу. Я ее успокою…
Забрав малышку, Ия уходит на кухню.
Слышу, как гремит посудой – она что-то роняет, наверное, руки дрожат.
Платон и Марк переглядываются, потом встают и уходят в детскую. Молча. Не сказав ни слова. Машку из кухни выносит няня – она всё ещё плачет, тянет руки к двери.
Я остаюсь с одним Славой. Моим первенцем. Моим мальчиком, который уже взрослый.
– Думаешь, я не права? – обращаюсь к сыну. – А отец прав?
Славка поднимает голову. Смотрит на меня.
В глазах сына – вселенская тоска, которой не должно быть у девятнадцатилетнего парня. И что-то ещё. Что-то, чего я боюсь.
– Мам, я не думаю, кто из вас прав или не прав, – отвечает Слава ровно. – Я вижу, что всё летит в одно место с космической скоростью. И ещё я знаю, что люблю вас обоих. И выбирать между вами не буду.
Сын встаёт и уходит в свою комнату. Слышу хлопок двери.
Сижу одна. В тишине. Машка перестала плакать, только всхлипывает в своей комнате.
В доме – пустота.
Чувствую, как эта пустота заполняет меня изнутри. Как вакуум. Как чёрная дыра.
Сжимаю подушку, прижимаю к лицу. Хочется кричать. Но…
Я не кричу. Не могу. Слова застряли в горле.
«Мы между вами. И нам больно».
Дочь права. Но…
Я не знаю, как иначе. Как сделать, чтобы не было больно. Чтобы дети не страдали. Чтобы я не страдала. Чтобы он...
Я не хочу, чтобы Мамонтов не страдал.
Пусть страдает. Пусть мучается. Как я мучаюсь.
Вечером приезжает Савва.
Слышу, как открывается дверь, как он проходит в холл прихожей. Снимает обувь – я знаю этот звук. Знаю каждое его движение. Не выхожу. Сижу на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем.
Заварила три часа назад, даже не пригубила.
Мамонтов заходит. Вид у него вымотанный – плечи опущены, лицо серое. Как будто он носил мешки с цементом весь день.
Мне снова его почти жаль. Почти. Но жалость – это не любовь. Моя любовь умерла.
Или нет?
Я все еще не знаю ответ на этот вопрос.
– Зачем пришёл? – спрашиваю холодно.
– К детям, – говорит. – И к тебе. И здесь мой дом…
– Ко мне не надо, – встаю. – Детям я уже всё рассказала. Можешь уходить. Это больше не твой дом…
– Что ты сказала детям, Марина?
– Правду…
Ч чувствую, как снова закипаю. Как гнев поднимается изнутри, застилает глаза.
– Что ты предатель. Что у тебя есть сын от другой. Что ты разрушил нашу семью.
– Марина.., – Савка произносит мое имя со стоном.
– Убирайся! – кричу, срываясь.
Сама пугаюсь своего крика, но остановиться не могу.
– Убирайся из моего дома!
– Это наш дом, – тихо произносит Савва. И в его голосе – столько боли, что я на секунду замираю.
– Нет! Нет! И нет!
Подхожу к Мамонтову, толкаю его в грудь.
– Это мой дом! Моих детей! Твоему... твоему бастарду здесь не место! И тебе тоже!
Савка хватает меня за руки, пытается удержать. Его пальцы – горячие, сильные. Те самые руки, которые держали меня, когда мне было пять. Которые поднимали меня на вершины. Которые обнимали после родов.
– Марина, прекрати. Дети слышат.
– Пусть слышат!
Вырываюсь с криком.
– Пусть знают, какой их отец!
Толкаю его к выходу.
Савва не сопротивляется.
Позволяет себя вытолкнуть. Выходит на крыльцо, оборачивается. И в его глазах – такая тоска, что мне хочется разрыдаться.
– Я завтра приду, – говорит.
– Не приходи… Ты здесь никому не нужен.
Выбрасываю его вещи и захлопываю дверь.
Звук – как выстрел. Рикошетит в меня, сбивая волной.
Прислоняюсь к двери спиной.
Знаю, что Савка стоит на крыльце. Дышит. Молчит. Потом раздаются шаги.
Мамонтов уходит. Заводит машину. Уезжает.
Сползаю по стене. Сажусь на пол в холле, обхватываю колени руками. И плачу. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы дети не видели.
Слёзы текут по щекам, я не вытираю их. Пусть. Пусть вымоют эту боль.
– Дура, – шепчу. – Ты дура, Марина. Он пришёл. А ты выгнала.
Но… я не могла иначе. Не могла. Если бы он остался, я бы сломалась. Или убила его. Или себя. Я не знаю.
Слава спускается вниз. Молча подходит, ставит на пол стакан воды. Садится рядом. Не говорит ничего. Просто сидит.
Чувствую тепло сына. Его плечо касается моего. Он молчит, но я знаю – он со мной.
Потом приходит Ия. Садится с другой стороны, обнимает меня за плечи.
– Я так его любила, – шепчу, хлюпая носом. – Так любила...
– Знаем, мам, – тихо говорит Ия. – Знаем.
– И до сих пор люблю, – вырывается у меня, и я сама пугаюсь своих слов. – Ненавижу и люблю. Как это возможно?
– Это называется любовь, мам, – говорит Слава. – Она не уходит от того, что кто-то ошибся.
Молчу. Смотрю на свои руки – они дрожат. На обручальное кольцо, которое я так и не сняла. Палец под ним белый, непривычный. Надо снять. Надо.
Телефон пиликает. Смотрю на экран – сообщение от адвоката: «Завтра в 10:00 встреча. Подтвердите».
Пальцы дрожат. Я перечитываю сообщение три раза. Может, не надо? Может, всё отменить? Ия права – мы семья. Слава прав – любовь не уходит. Но…
Я вспоминаю его слова: «Мой сын Ваня будет жить с нами». Его сын. Не наш. Его. И меня накрывает снова.
Я отвечаю: «Да, всё в силе».
Убираю телефон. Смотрю перед собой пустыми глазами.
– Что ты ответила? – спрашивает Слава.
– Всё в силе, – говорю.
– Мам...
– Не надо, – перебиваю. – Я всё решила.
Ия сжимает мои плечи крепче. Слава молчит.
И я чувствую, как всё рушится. Вокруг меня. Внутри меня. Навсегда.
Или не навсегда? Я не знаю. Я ничего не знаю.
Знаю только, что завтра утром я пойду к адвокату. И подам на развод. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что если я этого не сделаю, я умру.
Или не умру. Или выживу. Или...
Я закрываю глаза и вижу лицо Савчика. Его глаза, когда он сказал: «Я завтра приду».
Он придёт. Я знаю.
А я выгоню. Или не выгоню. Я не знаю.
Я ничего сейчас не знаю…
