Текст книги "Прожитое и пережитое. Родинка"

Автор книги: Лу Андреас-Саломе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

Визит

Прибывшая почта уже в ближайшие дни явилась причиной маленькой драмы. Виталий, переписывавшийся с братом по делу Татьяны – по делу о предстоящем бракоразводном процессе, – получил письмо и очень хотел, чтобы его ответ Димитрию на этот раз сопровождался посланием самой Татьяны. Этот вопрос обсуждался наверху, в «гнезде», чтобы бабушка ни о чем не проведала. Но Татьяна отказывалась писать письмо. Она боялась этого, как огня.

– Но ты ведь такая умница в практических делах! Все понимаешь, все делаешь как надо! – Виталий безуспешно пытался переубедить обычно уступчивую Татьяну. – Это же никуда не годится, что Димитрий узнает о здешних делах только от меня. А кому же еще с ним переписываться – Ксении, которая ни разу его не видела, или Хедвиг, которая видела его, только когда он был у нее в гостях в Киеве?.. Но именно сейчас в его рассуждениях о деловых вопросах возникает такой милый, вопросительный тон…

Татьяна сидела за столом, на котором стояла большая стеклянная чернильница и лежал, соблазнительно белея, лист самой красивой бумаги, какой только можно было найти в доме.

– Раз в жизни я попыталась написать Димитрию деловое письмо, но только окончательно все испортила! – упрямо повторяла она, и выражение ее бровей становилось все отчаяннее. – Это было в Москве, когда эта мука только начиналась. Мне хотелось о многом расспросить Димитрия, самой о многом рассказать ему, о своей любви – о его любви к ней. Но каждый раз, когда я собиралась начать, все растворялось, будто слезы стирали не только буквы, но и мысли в голове. Но я решила рассказать обо всем, ясно изложить на бумаге – и написала. Ах, сколько ночей сочиняла я это письмо, фразу за фразой, мучительно подыскивая верные слова, – он должен был понять меня. Но когда я, несчастная, снова не смогла ничего объяснить ему и быстро прочитала написанное, – Татьяна крепко обхватила голову белыми, крепкими материнскими руками, – он рассмеялся, он смеялся издевательски. Расчетливой артисткой назвал он меня, читающей лживый придуманный текст и ничего не знающей о подлинной, несочиненной страсти… – Она опустила руки и со спокойной решимостью положила их на чистый лист бумаги. – Нет, ни за что на свете! Я совершила ошибку, написав письмо, сделав предназначенное ему одному. Ему предназначено выражать самые возвышенные, самые человечные чувства. Я же буду записывать только цифры, доходы и расходы, то, что приносит жизнь. Я больше не могу писать слова, идущие от сердца.

Когда мы разошлись, так ничего и не добившись, я решила сама написать Димитрию, рассказать ему о Татьяне, о детях, обо всем, что здесь происходит и что так прочно и неискоренимо связано с ним.

Доверчиво прижавшись ко мне, Ксения проводила меня до моей комнаты.

– Знаешь, как мне представили Димитрия? – спросила она. – Это было так: однажды ночью мы с Евдоксией, сдвинув кровати, о чем-то шептались; взяв меня за голову, Евдоксия сказала: «У нас есть еще брат, но ты не можешь его увидеть… Его зовут Димитрий, он ушел от нас… Одни считают, ушел, потому что встретил на своем пути красоту, другие – потому что совершил дурной поступок. Но как бы там ни было, будь уверена: он еще вернется, и ты сможешь его увидеть. Ибо красота осталась здесь, у нас, и она тем более понадобится ему, когда он осознает содеянное зло и увидит окружающее его уродство. Две сестры остались здесь у него – его жена и я». Так благодаря Евдоксии я познакомилась с Димитрием. Но я считаю: ему нельзя возвращаться! – решительно закончила Ксения.

Однажды воскресным утром произошло следующее. Большую часть прислуги отослали в отдаленное село с церковью. Иногда с ними уезжала и Татьяна, но на сей раз она осталась.

Осталась дома и бабушка. Несмотря на свою подагру в ногах, по большим праздникам она еще появлялась в церквушке, но обычно не упускала случая призвать к себе попа, который всякий раз оказывался в роли паствы и не покидал дом без весьма основательных поучений и назиданий.

Да и от «несчастья», которое настигло молодого попа и о котором мне тонко намекнула Макарова, удалось избавиться не только с Божьей, но и с весьма существенной бабушкиной помощью.

Я еще сидела над письмом к Димитрию, когда послышались щелчки кнута и скрип колес по гравию. Захлопали двери, раздались приветствия – слишком громкие, сопровождаемые смехом, такими они всегда кажутся человеку со стороны; во дворе медленно водили взад и вперед взмыленных лошадей, запряженных в маленький элегантный кабриолет.

Чуть позже вбежала разгоряченная Хедвиг, бросила на пол свои вещи.

– Визит! – возвестила она с загадочным выражением лица. – Да еще какой! Мы столкнулись в пути: она ехала из церкви, я из Красавицы… Советую: сходи посмотри!

Когда я вошла в залу, рядом с бабушкой на штофном диване сидела молодая дама. На круглом столике перед ними лежало пирожное и стояло вино.

Не могу вот так сразу сказать, была ли эта женщина действительно такой красивой, как мне показалось, – она была воплощением счастья. Мягкие волосы, удивительно естественным образом собранные в узел и уложенные на русский манер; высокий вырез ноздрей, короткая верхняя губа – даже когда гостья не смеялась, смеялись глаза и зубы. Удивительно гибкая фигура, облаченная в подчеркнуто простое платье явно парижского покроя. Остальные сидели вокруг них и Ксении неподвижно, как истуканы. Изогнутые кверху брови Татьяны казались воплощенным упреком. Хедвиг с прямой, как доска, спиной. Бабушка с непроницаемым видом. Время от времени могло показаться, что она улыбается, по при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не так, что она чрезвычайно серьезна.

Непринужденно болтала только Ксения.

– Ты только подумай, Марго, как много Анастасия Юрьевна знает о татарах, – мне кажется, даже больше, чем я!

– Да, представь себе, Марго: полгода назад Анастасия Юрьевна Громкая была в голодающих татарских районах – на востоке, где голод свирепствовал сильнее всего, – добавил сидевший рядом с Громкой Виталий, – она присоединилась к группе отправлявшихся туда добровольцев, неделями питалась чаем и черным желудевым хлебом, спала на глиняном полу, ухаживала за больными цингой и сыпным тифом, распределяла горох и муку, отдавала приказы, как какой-нибудь генерал…

– Вы только не подумайте, что я делала это из благородных побуждений! Нет, прошу вас, не думайте этого! – прервала его Анастасия Юрьевна и зажала руками свои изящные маленькие ушки. – Просто я была несчастна – понимаете? Все мое счастье рухнуло, и притом так внезапно, представьте себе! – объяснила она мне и со страстью сжала свои маленькие ручки, нежность которых еще больше подчеркивалась несколькими сверкающими самоцветами на перстнях – кстати, единственном ее украшении. – Мне хотелось умереть. Но я подумала: зачем, с какой стати? В мире много людей несчастнее меня, и нужно пойти к ним. Виталий Сергеевич, к которому я обратилась, нашел мне занятие… Знаете, собственные страдания – штука вредная, очень трудно от них излечиться, вообще избавиться от них; лучше бы их вовсе не было. Но общее горе, которое видишь собственными глазами, – это нечто из ряда вон выходящее: оно многое заставляет забыть, за него можно пострадать, чтобы потом возродиться совершенно новым человеком.

Неожиданно вмешалась Хедвиг – чересчур энергично после молчания в застывшей позе с прямой, как доска, спиной:

– Хорошо тому, кто может! Кто может предать свои воспоминания…

– Какой прок от воспоминаний, скажите, пожалуйста! Можно ли жить ими? Знакомишься с людьми, учишься их любить. Бог наделил нас способностью забывать, Вига Варфоломеевна! – доверительно сказала Громкая.

– В любом случае это было лечение лошадиными дозами! Но оно, видно, пошло вам на пользу! – заметила я, увлеченная ее живым характером.

– На пользу? – Громкая взглянула на меня своими теплыми, счастливыми глазами. – Оно вернуло мне все – силу, друзей… значительно больше силы и счастья, чем я когда-либо знала!

Я почувствовала, что молчаливо-холодное настроение еще более усилилось.

Бабушка и Татьяна словно онемели. Напрасно Виталий переводил взгляд с одной на другую, настоятельно побуждая к участию в разговоре. Лицо его омрачалось. Истинным избавителем показался Гаврила, бабушкин слуга, принесший ломти арбуза и сахарный песок

Громкая скользнула по присутствующим понимающим взглядом. Обращаясь ко мне, она отчетливо произнесла:

– Нет, такой большой похвалы, как вы, должно быть, думаете. это не заслуживает, нет! Но и упреков тоже – с какой стати? Там была одна очень старая татарка, она дала мне свой «рахмет», благословение – накрыла меня и себя платком, которым они прикрывают лицо, и под ним обняла и приласкала меня за то, что я «считаю татар такими же людьми, как все»… Я думаю, мы все должны поступать так же: накрыться одним платком и считать всех равными друг другу, только и всего. Но людям не нравится то одно, то другое – как тут разобраться?

– Вот именно! – живо согласился с ней Виталий. – То хватят, то порочат без меры то, что вытекает из одного и того же теплого источника, из одного и того же слоя земли… На всех все равно не угодишь! Извергающая огонь гора не предупреждает заранее, куда потечет ее горячая лава.

Тут бабушка впервые заговорила. С холодным неодобрением прервав Виталия, она сказала:

– Я советую каждому держаться подальше от гор, извергающих огонь.

– На них уже много селений, – засмеялся Виталий. – И все идет по заведенному порядку. Правда, горам ставят в вину; что из них время от времени извергается огонь. А надо бы только радоваться, что огонь еще горит. Вот если бы его было чуть больше и если бы люди не испытывали такого страха перед этим постоянно порицаемым разрушительным пламенем.

Громкая поднялась. С каждым она попрощалась по-разному. Ксению поцеловала, мне подала руку, протянула руку и Виталию со словами:

– Благодарю вас.

Затем последовал глубокий церемонный поклон бабушке, менее глубокий – двум другим женщинам, и она стремительно вышла. Виталий проводил ее до кабриолета.

Я обвела всех удивленным взглядом. Все, кроме Татьяны, старались казаться веселыми. Хедвиг хотела что-то объяснить, но бабушка не дала ей раскрыть рот.

– Ксения, дорогая, посмотри, куда опять запропастились мальчики!.. Близится время завтрака! А Петруша объедается земляникой.

Ксения, ничего не подозревая, вышла из залы. И тут Хедвиг взорвалась:

– Веселая вдовушка эта Громкая! Утешилась любовной связью, и, должно быть, не первой в ее вдовстве. Но на сей раз – так откровенно. Любовник оставил ее. Она предприняла попытку самоубийства…

– Несчастная! – быстро прервала я это перечисление прегрешений.

– Ах, Марго, милая, к сожалению, не такая уж она теперь и несчастная! – сообщила Татьяна с таким горестным видом, что все засмеялись. Засмеялась и бабушка. Натянутость спала с ее лица, как маска.

– Громкая хорошо вела себя с голодающими – вот и вся правда! Там она старалась изо всех сил. Ты верно заметила, Марго, голубушка: лечение лошадиными дозами, но, видишь ли, по этому поводу поднимают уж слишком много шума. Уже возвращаясь из охваченных голодом районов, она спешно влюбилась в другого и тут же привезла его, так сказать, совсем тепленького, в свое имение,

– Но ты должна знать: общество было о ней самого лучшего мнения! – торопливо добавила Хедвиг, словно боясь, что бабушка расскажет все сама. – Говорили: этим поступком она искупила вину за свои любовные приключения. Не успела она вернуться, как все мы побывали у нее – простив ее, сами почти прося у нее прощения; мы оделись как на праздник, все было очень торжественно. Мы были растроганы и восхищены. А теперь представь себе положение, в которое мы попали! Сияя от счастья и блаженства, она восседает во вновь открытом салоне, в восхитительном туалете, только что выписанном из Парижа, на нежных пальчиках добавилось еще одно колечко – от нового любовника, разумеется, – и рядом с ней – «он»… И вот сейчас она наносит ответные визиты…

Вернулся Виталий и бросил на стол шапку.

– Палачи! Убийцы! Вот вы кто! – грубо крикнул он. – А ты, Татьяна? Куда девалась твоя добрая душа? Поищи-ка ее, милая!

Татьяна покраснела.

– Признаюсь, Виталий, ты только не сердись – мне было очень трудно! Всякий раз, встречаясь со мной, она вела себя так… так… – она запнулась.

Виталий сдвинул брови.

– Она вела себя с тобой некрасиво?

– Нет… да… видишь ли… ах, не сердись, но она вела себя со мной как сестра! Как будто сама наша судьба породнила нас. – Татьяна перешла на невнятное бормотание. – Она целовала меня. «Бог наделил нас способностью забывать! Знакомишься с людьми, учишься их любить!» Она словно утешала себя и меня!.. – Татьяна залилась слезами.

Бабушка сидела тихо, как мышь, и совершенно спокойно слушала; казалось, она смотрит спектакль, поставленный специально для нее.

– Но, Виталий! У тебя же еще остались принципы! – воскликнула Хедвиг.

На лбу у него вздулись вены.

– Речь не обо мне! Речь об этой женщине, одной из самых порядочных, которую легко сделать еще лучше, прикрепив к полезному делу и образу мыслей. Вообще-то она вела себя так, как и те мужчины, которые у нее были… нет, к которым она попадала. Какое кому до этого дело?..

– Да, потому что она миловидна! Еще не располнела! Ах, Виталий, ты тоже такой… все вы такие!.. – всхлипывая, проговорила Татьяна.

Бабушке, похоже, это надоело. Она поднялась, как народный трибун, оперлась рукой о стол и взглянула на Виталия, который с негодующим видом молча отошел кокну. Она заговорила решительно и энергично:

– Что делают крестьяне, когда договариваются между собой об общих работах: будем праздновать татарскую пятницу или не будем?.. Точно гак же поступает и общество. Надо договариваться между собой, что прилично, а что нет, и все должны соблюдать приличия. Я вела себя натянуто с влюбленной Громкой, ибо так было условлено. Никто не имеет права жаловаться на меня. Ты говорил об извержении огня – довольно неудачное сравнение, сын мой, – так вот, я заявляю: пусть она извергает огонь сколько хочет, но не среди нас, пусть вулкан затянется коркой, пусть образуется почва – надо знать, на чем строишь отношения… Вот что я об этом думаю.

Она снова опустилась на свой штофный диван и открыла стоявшую перед ней старинную шкатулку из слоновой кости, украшенную искусно выполненной ажурной резьбой, распространенной на дальнем русском севере. В шкатулке были собраны различные мелкие предметы светского и духовного назначения. Должно быть, визит помешал бабушке разбирать шкатулку.

Из сада вернулась Ксения с мальчиками. Рядом Гаврила накрывал стол – по воскресеньям завтракали все вместе. Хедвиг и Татьяна удалились за похожую на башню кафельную печь и взволнованно шептались о происшедшем.

Между средними окнами, прислонившись к стене и засунув левую руку за пояс рубахи, все еще стоял Виталий и смотрел на мать.

Он ничего не ответил на длинную тираду бабушки, вероятно, из-за детей. Он молчал, прикусив нижнюю губу, но устремленные на мать глаза под низкими сдвинутыми бровями выражали не только раздражение или гнев, как раньше, когда он был недоволен поведением других, – нет, они говорили о страдании… Говорили, как сильно ему хочется довести до конца схватку с той, что с безучастным видом занялась безделушками в своей шкатулке – словно она давно уже сидела одна.

После долгого молчания бабушка подняла глаза от своей шкатулки. Она огляделась в тишине, возникшей вокруг нее. Тонкая улыбка тронула ее умное лицо. И как бы между делом она сказала:

– Ты, что стоишь у окна, не злись на графиню Ленскую, свою матушку. Убого здешнее общество, следовательно, убога и я, Ленская, поскольку принадлежу к нему, – разве может быть иначе? А с Громкой обстоит так: что я знаю о ней? Ничего я о ней не знаю. Какое мне до нее дело? Да никакого. Но и знай я все, что дано знать человеку, и сиди в высшем совете мудрецов, я и тогда не знала бы ничего об истинных глубинах души… Моему сердцу нет дела до того, что говорят люди, дело есть только моему лицу, всего на один час, а мой язык добросовестно защищает общество, которое охраняет мою собственную репутацию. Заметьте себе, дети и внуки, заметьте хорошенько то, что дано знать только самым наивным душам, ибо Господь шепнул им это, чтобы возместить знание мира более умными: всем нам одна цена… Многое пристает к репутации человека, окружает ее недобрыми сплетнями – и доносит до нас меньше правды, чем муха о горшке молока, из которого лакомку выудили.

Лицо Виталия все светлело и светлело, сияя прямо-таки мальчишеской радостью. Он почти подбежал к матери и стал целовать ей руки.

Бабушка почти не обращала на это взимания – просто ждала, когда он наконец успокоится. Но сомнений не было: в этот момент я видела перед собой мать и сына такими, какими они желали и мечтали видеть друг друга. Быть может, впервые я по-настоящему ощутила, но имя чего боролись они с давних времен с такой неистовой ненавистью и одновременно любовью, желая во что бы то ни стало подчинить себе один другого, а сам и в душе стремились к одному и тому же – быть единым целым.

Но вдруг в меня закралась мысль – холодная, отвратительная… Вспомнив фамилию Громкой, которую я услышала от бабушки ночью, когда она сидела на моей постели, я подумала: а не были ли только что произнесенные бабушкой слова последней маской, скрывавшей ее сокровенные желания?

Не оказался ли Виталий и сейчас побежденным, не перехитрила ли она его, по сравнению с ней крайне наивного, все еще ребенка?

Визит странным образом взволновал и другие души. Столкнувшись с этим камнем преткновения, вспенивались даже самые спокойные и тихие волны; такое состояние настолько пришлось им по нраву, что они уже не хотели возвращаться к прежнему спокойному ходу вещей.

Вечером, когда мы раздевались в нашей комнате, Хедвиг, поколебавшись, сказала:

– Кстати, ты знаешь, что бабушка овдовела примерно в том же возрасте, что и Громкая?.. Скажи, ты веришь, что она все время оставалась… вдовой? Замуж она так больше и не вышла, «не отдала детей Сергея под власть отчима», как заметила она однажды в разговоре на эту тему, не знала, «какими словами представлять Господу второго мужа»… Но, видишь ли, иногда я думаю: у нее кто-то был… кто-то, кого она не представила Господу… Высокородная фамилия!.. мне называли ее…

– И слышать не хочу! Перестань! Это ужасно: сегодня мы никак не выберемся из сплетен! – Я разнервничалась сама не зная почему.

Хедвиг немного обиделась. Она почти рывками расчесывала свои волосы, которые на ночь распускала и заплетала, что совершенно изменяло ее лицо: оно казалось маленьким и строгим.

– Ты говоришь «сплетни», а тут… психология… Просто я хочу сказать: если это так и было, то можно утверждать, что бабушка, конечно же, делала все много тоньше и скрытнее, чем простодушная Громкая; никак не пойму, какие ангелы ее у нас отнимают… И знаешь: именно таинственность в этом деле… была бы как раз в духе бабушки…

Я впервые слышала, чтобы Хедвиг с восхищением – хотя и немного рискованным – говорила об умственных способностях бабушки. Ведь обычно именно Хедвиг замечала нелепые бабушкины выходки и – единственная из нас всех – говорила о них с какой-то насмешливой снисходительностью.

Когда Хедвиг легла в постель, обида ее прошла. И все же она заставила меня задуматься над тем, как возбуждающе подействовала на нас обеих в этот день затронутая тема.

Уже засыпая, я поймала себя на том, что и моя собственная фантазия проделывает удивительнейшие кульбиты. Бабушка занимала мои мысли даже во сне. Но мне снилась не та бабушка, которая недавно приходила ко мне ночью, чьи жутковатые поминовения мертвых тревожили меня даже днем, и не сегодняшняя бабушка с ее искушенностью не только в божественных, но и в светских делах, – нет, бабушка в роли возлюбленной, страшно опытная, чудесная, в выписанной из Парижа одежде, но с камнем мудрости в перстне…

Дитя

От Евдоксии и ее мужа пришло известие, что они отправились в Родинку, но при этом им придется пересечь почти всю Россию – от Белого до Черного моря! – чтобы «по пути» встретиться с родственниками.

Во всяком случае, Ксения уже хозяйничала с крайне редким для нее рвением в двух комнатах, которые, как и наша с Хедвиг, выходили окнами в парк и предназначались для князя Полевого и его супруги, когда те приезжали сюда.

Спальня рядом с гардеробом отличалась известной, обычно не свойственной Родинке элегантностью: ее, обтянутую бледно-розовым батогом и обставленную мебелью черного мореного дерева, украшало множество маленьких предметов роскоши, хранившихся зимой в сундуках и ящиках. Куда более солидный вид был у прилегавшей жилой комнаты: благодаря темно-коричневым портьерам и обитой кожей мягкой мебели, а также двум шкафам с книгами она в принципе мало чем отличалась от комнат хозяев. Над кожаным диваном висела хорошо выполненная копия картины Мурильо из Эрмитажа, изображающая юную Мадонну; на стене напротив – несколько акварелей с видами Южной Франции, собственноручно и весьма бойко набросанных Святославом Полевым во время одного из его прежних, холостяцких, путешествий.

Ксения охотно принимала мою помощь, распаковывая и сортируя предназначенные для спальни вещи и постоянно натыкаясь на со вкусом сделанные восхитительные безделушки.

– Когда мы в самую холодную пору перебираемся сюда из нашего легкого «гнезда» – так птицы перелетают на юг, – Виталию каждый раз приходится выбрасывать великое множество подушек и покрывал, иначе он чувствует себя в обитой розовым батистом комнате неуютно, – сказала Ксения. – Раньше, когда тут были моя и Евдоксии девические комнаты, они не выглядели такими красивыми. Все находилось в страшном беспорядке, так как Евдоксия любила разбрасывать вокруг себя всевозможные вещи: одежду, игрушки для ее «малюток», старые садовые инструменты, украшения, пряжу для кружев… Но беспорядок был таким милым и ласковым – сплошь вещи, говорившие о приветливом мире ее мыслей.

Болтая, Ксения отложила в сторону то, что держала в руках, и отдыхала от своего усердия – это она делала часто и основательно.

Затем она притянула меня к себе – на край обтянутой розовой материей супружеской кровати.

– Знаешь, когда я ходила в невестах, я почти все время грустила оттого, что Евдоксия уходит от меня – замуж! – чистосердечно призналась она. – Только благодаря ей я чувствовала себя здесь как дома, мы стали сестрами! Этого чувства я никогда не испытывала!.. Видела бы ты нас, Марго, в последнюю ночь накануне нашей совместной помолвки! Мы лежали, прижавшись друг к другу, обменивались нежностями, всхлипывали – Евдоксия, наверно, оттого, что покидала дом, я же только из жалости к ней. Добрая душа, она целовала и успокаивала меня, придумывала все новые нежности и со слезами на глазах уверяла: «Вот так будет тебя ласкать Виталий, он за меня будет тебя нежить – вот так…»

Внезапно Ксения вскочила, но не для того, чтобы продолжит! работу. Она потянулась, раскинула руки… Что-то хотело сорваться с ее губ, но затаилось внутри и только выглядывало из глаз, казавшихся почти черными.

Обычно она умеет рассказывать с эпическим спокойствием – о себе, даже о сокровенном, и только время от времени между словами неожиданно промелькнет лукавинка.

Мы снова занялись делом, и Ксения продолжила рассказ о комнатах.

– Тогда-то к дому и было сверху пристроено «гнездо». Мы переселились туда в мае. А пока стоял март, кругом лежал снег, его было необычно много, он сиял белизной в окнах комнат. Виталий не стал тут, внизу, почти ничего менять, он не любит всякого рода приготовлений, к тому же ему было по душе все, что осталось от девичества Евдоксии, включая ее беспорядок. Она уехала сразу после помолвки, я осталась: вот и вся разница. В дверях вон там теперь вместо нее стоял Виталий – только и всего. Ты мне веришь, Марго? И в первую же ночь после этого я ненавидела Евдоксию, ненавидела, ненавидела! Та, благодаря которой я прижилась здесь, почувствовала себя как дома… да, как дома… заманила меня в ярмо… в объятия хозяина…

Ксения глубоко вздохнула; лицо ее прояснилось; она не смеялась, но это удивительно красивое лицо сияло: смеялась ее душа.

– А сегодня, – ликующе громко закончила она, – я люблю Евдоксию, люблю безмерно – именно за то, я хотела бы испытать это еще раз… и еще раз… и еще…

В этот день от ее усердия не осталось почти ничего.

Когда Ксения вот так болтает со мной, я по преимуществу слушаю, до такой степени я разучилась говорить по-русски. Ведь только Ксения одна из всех в доме, включая обоих мальчиков, не знает никакого другого языка. Она все еще с большим трудом изучает иностранные языки по бабушкиным газетам – вот откуда ее тягостная обязанность читать бабушке вслух. Вот так бабушка демонстрирует свой альтруизм!

К счастью, Ксении, когда она в ударе, не нужна моя разговорчивость. Она даже призналась мне, что охотнее всего говорила бы с людьми, лежа в высокой степной траве, спрятавшись в ней с головой, и чтобы слова ее срывали с губ и уносили в неизвестность только ветер да солнце.

Сравнение со степной травой – немалая честь в понимании Ксении.

Перед обедом я записала это, находясь в дурашливом, веселом настроении, – и вот все вдруг стало таким безразличным; Дитя, один только Дитя владеет всеми нашими помыслами, подчиняет себе наши дела!

Сегодня, в один из многочисленных русских праздников, мы обедали в полном составе внизу, у бабушки. Великолепная радуга, вставшая после короткой грозы над цветником, выгнала Дитю и Петрушу из-за стола еще до того, как подали кофе. Татьяна, обычно любившая подольше посидеть за столом, позволила мальчикам увлечь себя вслед за ними. Поражает ее забывчивость относительно правил хорошего тона, соблюдения которых требует бабушка.

Ксения, которая не пьет кофе, восприняла это как сигнал и тоже встала.

Вчетвером мы еще сидели перед нашими маленькими чашками, когда в соседней зале, дверь в которую была открыта, послышался шум, похожий на нерешительно приближающиеся шаги. Рассеянный взгляд Виталия вдруг насторожился, стал собранным и внимательным. Мы еще ничего не поняли, а Виталий уже вскочил со стула и бросился в залу.

– Дитя! – крикнул он таким тоном, что все тоже встали со своих мест. Дитя шел ему навстречу, чуть приоткрыв рот, с испуганным лицом, беспокойно хватаясь руками за грудь.

– Не говорите… маме! – запинаясь пролепетал он и как распятый раскинул руки в стороны.

Виталий подхватил его, отнес на диван и уложил, поддерживая голову и верхнюю половину тела и вертикальном положении; при этом он, не поднимая глаз, быстро и коротко бросил испуганно окружившим его:

– Вига, милая, догони Татьяну, задержи ее… смотри, как бы она не вошла сюда: l’angoisse la fait crier[163]163
  Она закричит от горя (франц.)


[Закрыть]; Марго, наверху, в шкафу, в аптечном шкафу, в моей приемной найди коробку с каплями, желтую; бабушка, Ксении сейчас вредно пугаться, надо держать ее подальше отсюда – pour qu’elle ne voie[164]164
  Она не должна видеть (франц.)


[Закрыть].

Хедвиг торопливо выбежала; когда я спустилась вниз с желтой коробкой в руках, бабушка уже «поставила в известность» Ксению, то есть попросту заперла ее где-то, а сама села на стул в самом дальнем углу залы и сидела молча, совершенно неподвижно, закрыв ладонями лицо. Должно быть, молилась.

Во время приступов Дити бабушка всегда остается в комнате.

Виталий достал из коробки пузырек и шприц и сделал укол в руку Дити, которую я поддерживала. Он крепко обнял малыша, расстегнул ему, задыхавшемуся от удушья, рубашку и пояс Виталий так низко склонился над ним, что Дитя мог непрерывно смотреть ему в глаза; лицо его над жадно ловившим воздух, хрипящим мальчиком было уверенным и спокойным, лишь время от времени он произносил какое-то слово, что-то нежное и утешительное.

С искаженным лицом Дитя не отрываясь смотрел в глаза, чей ободряющий взгляд ни на секунду не отрывался от его собственных, и в разгар страшных усилий перевести дыхание, что-то сказать его измученные глаза доверчиво цеплялись за этот взгляд как за последнюю надежду на спасение. Приступ все нарастал и нарастал, лицо Виталия побледнело и буквально окаменело от нечеловеческого напряжения, однако он мужественно продолжал смотреть на обессилевшего ребенка, словно сосредоточил все свои силы в одной точке, собрав воедино все, что было в нем самом жизненного, чтобы окружить мальчика тысячью могучих помощников, заставить его поверить, что он находится под защитой, что еще возможно любое чудо…

Но когда Виталий захотел что-то сказать, у него пропал голос. На лбу большими каплями выступил пот.

Из дальнего угла, где находилась бабушка, доносилось бормотанье, обрывки отдельных слов устремлялись мимо мучений Дити к небу, тоже взывая к милости и моля о чуде. И чем сильнее были страдания ребенка, тем, казалось, торжественнее становилась надежда на помощь. Как будто под конец слилось воедино то, что горело в душе Виталия и воплощалось в бабушкином молитвенном заступничестве, становясь единой душевной силой, штурмующей небеса, изгоняющей смерть.

Наконец наступила тишина. Дитя лежал на руке Виталия, дыша все еще прерывисто, но уже свободно. Из соседней комнаты донеслись тихие рыдания Татьяны, ее впустили, и она бросилась к Дите. В этот момент поднялась бабушка, вздохнула с облегчением и медленно, своей тяжелой походкой подошла к сыну. Она смотрела не на мальчика, которого обожала, а только на сына; я впервые увидела, как во взгляде и в протянутой к Виталию руке этой женщины появилась нежность. Не говоря ни слова, она ласково, словно ребенка, погладила его по коротко остриженной голове.

Виталий не отводил глаз от Дити, но после сильнейшего напряжения он вздрогнул всем телом от этого прикосновения. И я со всей непосредственностью неопровержимо ощутила, что соприкоснулись две родственные, вопреки всему понимающие друг друга души.

Да, я поняла, почему именно ей он позволяет оставаться в такие моменты. И все же!.. Я и теперь неохотно вспоминаю ее рассказы об услышанной молитве – особенно те, в которых все зависит от того, чтобы не «перемолиться», подобно бедному Сергею, не попасть в силки собственных опрометчивых желаний… Меня охватил неясный страх, что и я когда-нибудь соприкоснусь со зловещей силой бабушкиных молитв.

До крайности возбужденная тем, что произошло, я чувствовала, как мной овладевают тревожные бредовые представления. Было бы ужасно, если бы эти желания пересилили действительность, – вопреки нашему общему желанию, охватившему нас всего полчаса тому назад! Нервущаяся сеть, сплетенная из тайных мыслей и побуждений, раскинулась бы над всем, что произошло, как вторая, куда более страшная необходимость. И даже бабушкины небеса, «правоверно» причисленные туда же, попались бы в эту сеть, оказались бы только обманчиво блестящей ширмой, скрывающей хаос переплетающихся актов слепого принуждения!