Текст книги "Средневековая андалусская проза"

Автор книги: Лисан ад-Дин Ибн аль-Хатыб

Говорит Ибн Бассам: «Абу Омар аль-Касталли был в свое время похитителем всех дум жителей Андалусии, и когда они перебирали имена своих поэтов, то первым называли его, а прочих считали лишь его знаменосцами. Он был украшением земли и небес, примером для всех катибов и поэтов, их гордостью и славой, с него начинались и им кончались все восхваления, а его проза и стихи светили, словно солнце, и в ближних городах, и в дальних селениях и были поддержкой каждому отчаявшемуся и потерявшему надежду. Он был одним из тех, перед чьим величием сокращались дальние расстояния, так что Сирия и Ирак считали его близким и постоянно упоминали о нем…

Говоря о нем, Ибн Хайян дивился превратностям его жизни и воздавал должное его великому таланту. Он рассказывает: «Абу Омар аль-Касталли всегда выходил первым в состязаниях поэтов, восхвалявших правителей рода Бану Амир, он глава искусных мастеров слова во всей Андалусии. Он был из тех, кого изгнала из родного дома великая смута, принудив его отправиться в поисках свежего пастбища и привольной жизни, и потому он пользовался гостеприимством всех царей Андалусии, от Альсиры до Сарагосы, что лежит на северной границе. Он пытался растрогать каждого из своих покровителей, прося о помощи и поддержке в горе и бедности, но никто не прислушался к его словам и не воздал ему должного, так что платили ему дешево за дорогое. Он пытался пробудить в них сострадание своими словами, красноречивыми и величественными, как шум листвы столетнего дуба, но были глухи они к его речам. И так было до той поры, пока не прошел он мимо цветника славы, взращенного Мунзиром ибн Яхьей, эмиром Сарагосы. Здесь аль-Касталли оставил посох странника, найдя гостеприимный приют, и эмир приветил и почтил его. После этого он оставался у Мунзира ибн Яхьи, восхваляя его, а затем и его сына, возвеличивая их славу, пока не ушел дорогой, по которой пройдет каждый из нас…»

Сказал аль-Касталли, описывая прощание с женой и маленьким сыном, и я считаю, что стихам этим нет равных и подобных:

 
Она подошла ко мне проститься в горькой печали,
И тяжко было внимать отчаянному рыданью.
 
 
Любовью нашей меня она в слезах заклинала,
А в люльке лежал наш сын, взывающий к состраданью.
 
 
Не знает он слов еще, однако жалобный лепет
Растрогал бы всех и вся, любому внятен созданью;
 
 
Мой самый жестокий враг младенца на руки взял бы,
Его немую мольбу почтив невольною данью;
 
 
Кормилицы для него нашлись бы везде и всюду
И нянчили бы его, верны своему призванью.
 
 
Моя душа за него взволнованно заступалась,
А я в безнадежный путь пустился раннею ранью.
 
 
Разлука меня влекла, раскинув мрачные крылья,
Превыше которых страх, столь свойственный расставанью.
 
 
Со мной простилась жена, в решимость мою поверив,
А я в душе ревновал ее к моему дерзанью.
 
 
Увидела бы она мой путь, где марево пляшет
И где обрекает зной губительному терзанью!
 
 
Полдневный мучает жар, вечерний жар предвещая;
И как противостоять подобному истязанью?
 
 
Горючий песок топчу, как будто песок вскипает,
А воздух лишь поутру подвержен похолоданью.
 
 
Услышав, как свищет смерть, порою вздрогнет отважный,
И страх в этот миг не чужд его самообладанью.
 

Он сказал также:

 
Посмотри на небеса: ночь воистину черна;
В этих черных волосах Млечный Путь как седина.
 
 
Полюс блеском окружив, звезды двинутся во тьме,
Словно в дружеском кругу кубки, полные вина».
 

Говорит Ибн Бассам: «Я выбрал кое-что из прозы и стихов Абу-ль-Мугиры, которые получили наибольшую известность и которые всегда приводят, упоминая о нем. Абу-ль-Мугира был подобен острию меча или срединной бусине в ожерелье, он смело гарцевал на ристалище красноречия, занимая почетное место среди катибов своего времени. Он выделялся многими достоинствами среди других людей, ибо легко отличить острие копья от древка, и блистал так, как сияет луна на своих стоянках, и потому был увенчан всеми похвальными качествами и степенями красоты. В его устах и под его пером обычные слова становились известными пословицами и речениями.

Он вскормлен был державой Абд ар-Рахмана ибн Хишама аль-Мустазхира и под сенью ее возмужал и проявил свое дарование. Правитель вручил ему бразды власти, и Абу-ль-Мугира служил ему верно некоторое время, но потом Абд ар-Рахман разгневался на него за что-то, и Абу-ль-Мугира вынужден был бежать в одну из дальних областей, находившихся на границе. К тому времени он сумел проникнуть в сокровенные дела государей, как хулитель проникает в дела влюбленного, и общался с царями своего времени, как дружит вино с водой при смешении. И если бы он прожил дольше, то имя его было бы у каждого на устах, но его близкие друзья не признавали его превосходства и стали его врагами.

Ибн Хайян сказал о нем: «Когда Абу-ль-Мугира прибыл на границу, он был уже признанным мастером стиха и прозы. Он был катибом у нескольких правителей и пользовался их благосклонностью и щедростью, – ему платили всегда звонкой монетой и прочими мирскими благами. Но он умер молодым, успев создать лишь несколько сочинений.

Он был во вражде с факихом Абу Мухаммадом ибн Хазмом, своим двоюродным братом, и не раз вступал с ним в споры, в которых побеждал своего соперника, заставляя его смутиться и умолкнуть, ибо был выше Абу Мухаммада в умении находить убедительные доводы и превосходил его умом и красноречием, а также красотой и остроумием. Он выделялся образованностью и изяществом речей на собраниях эмиров и царей, и ему принадлежало первенство и в серьезном споре, и в шутливой, веселой беседе. Он умел побуждать сильных мира сего выполнять свои обещания, щедро расточая золото и серебро, и сам был без страха, рыцарем золотистого коня и крепкого вина…»

Говорит Ибн Бассам: «Я приведу несколько примеров прозы Абу-ль-Мугиры. Вот отрывок из его послания, в котором он говорит о человеческих пороках и советует остерегаться общения с лжедрузьями:

«Да возвеличит тебя Аллах, поистине осторожность не даст недугу поразить тебя и измене одолеть тебя. И знай, что худший враг человеку – это он сам и весь род человеческий, а вовсе не змеи и не скорпионы, ибо нет среди животных ни одного, кто злобой своей уподобился бы человеку. Берегись же людей и не проявляй доброты к ним, постоянно будь осторожен, дабы «змея дважды не ужалила тебя из той же норы»[141]141
  …чтобы «змея дважды не ужалила тебя из той же норы»… – арабская пословица, значение которой: «Чтобы тебя не обманули дважды тем же способом».


[Закрыть]. Вспомни известную пословицу о том, что самое просторное место для игры – место между двумя опорами шатра, и знай, что умен лишь тот, кто побывал в каждой стране и повсюду находил пропитание и покровителя. А еще умнее тот, кто познал людей, хотя люди его не узнали до конца, и сумел избавиться от назойливого чужестранца и от лицемерного родича, кто нуждается и прибегает лишь к господу и к его светоносному разуму».

А лот что сказал Абу-ль-Мугира в другом послании:

«Земля расстелила свои одежды и раскинула плащ, она надела на себя разноцветную рубаху и повязалась драгоценным ожерельем. Роза развернула свои лепестки, и затрепетал луг от песни голубки, полной сердечной тоски. Деревья распустили пряди зеленых кудрей и качают головами, вторя ее воркованию. Мир просиял радостной улыбкой, и спрятался грустный и хмурый. Земля рассыпает пригоршни пестрых цветов, а деревья несут тяжкую ношу спелых плодов, и это дивное зрелище для того, кто хочет сорвать их и отведать. Мы же можем судить о сладости их лишь по виду, а не по вкусу, их охватывает лишь наш глаз, а не ладонь, ибо сказано в пословице: «Видит око, да зуб неймет». Ведомо мне, что судьба уготовила людям множество удовольствий и наслаждений, но не меньше хранит она для них бед и лишений:

 
Мы убеждаемся, что в мире нет счастья, кроме наважденья,
Мы в жизни разве что прельщались, но не вкусили наслажденья».
 

Говорит Ибн Бассам со слов Ибн Хайяна: «Абу Мухаммад был сведущ в хадисах и фикхе[142]142
  Фикх – мусульманское (шариатское) законоведение.


[Закрыть], философии, риторике и генеалогии и во всем, что касается искусства слагать стихи и прозу. Он занимался также древними философскими учениями и был их великим знатоком, составил множество сочинений. Но он не свободен в них от ошибок и упущений, так как слишком увлекался всевозможными логическими построениями и вносил новшества в различные виды наук. Его противники утверждают, что тут-то он и оступился и поскользнулся, избрав во многих случаях неверный путь. Он выступал против Аристотеля, отца логики, так, будто не понимал положений его учения и не читал его сочинений.

В законоведении сперва он склонялся к учению Абу Абдаллаха ибн Идриса аш-Шафии и защищал это учение изо всех сил, отойдя ото всех прочих, так что наконец все посчитали его сторонником шафиитов. И потому стал он мишенью для нападок многих законоведов, которые обвиняли его в отходе от привычного и порицали за это.

А потом Абу Мухаммад изменил свои воззрения и примкнул к захиритам, избрав учение аз-Захири и его последователей, которых имеется множество в разных городах. Он разъяснял его сочинения и дополнял их, выступая в диспутах, а также составлял комментарии к ним…

Он никогда не смягчал своих слов, говоря всегда правду в глаза и не прибегая к иносказаниям, не наступал постепенно, а обрушивался на противника, словно падающая скала, и тем самым отвращал от себя сердца, ибо от слов его оставались неизгладимые шрамы. Он нападал на всех законоведов своего времени, и они возражали ему и единодушно признавали, что он заблуждается, преисполнившись к нему ненавистью. Опорочив его, они предупредили всех властителей, что Ибн Хазм еретик и смутьян, и запретили простым людям приближаться к нему и учиться у него. Цари Андалусии отвернулись от него, изгоняя из своих владений и отказываясь принимать его услуги. Дело дошло до того, что память о нем едва не стерлась на его родине, а окончил свои дни он в пустынной местности Ньеблы, да помилует его Аллах, в четыреста пятьдесят шестом году[143]143
  …в четыреста пятьдесят шестом году… – то есть в 1063/1064 гг.


[Закрыть].

До конца дней своих Абу Мухаммад не отказался от своих убеждений и не выказывал раскаяния, как от него требовалось. Он щедро делился своими знаниями, находясь в изгнании и проживая в бедности, и к нему стекались люди из простонародья, желая получить от него свет его знаний. Это были малые мира сего, которые не опасались, что их будут порицать за близость к нему. Он же без устали беседовал с ними, обучал и наставлял их в науках, и все это время не переставал усердно трудиться над составлением новых сочинений, так что написанные им книги наконец составили целую ношу верблюда. Но большая часть этих трудов не перешла за порог его дома, ибо законоведы всячески настраивали против Ибн Хазма людей, жаждущих знаний, и даже приказали всенародно жечь некоторые его сочинения, а другие раздирать на части, предав их поношению. Но это заставляло Абу Мухаммада еще усерднее трудиться и еще упорнее спорить с противниками. И так он поступал до самой своей смерти…

Вот как описывает он в стихах сожжение своих сочинений по приказу эмира Ибн Аббада[144]144
  …по приказу эмира Ибн Аббада… – Здесь автор говорит о правителе Севильи эмире аль-Мутадиде ибн Аббаде (ум. в 1072 г.), который приказал сжечь на площади сочинения Ибн Хазма.


[Закрыть]:

 
Нет, мыслей моих вам не сжечь, вы можете сжечь лишь бумагу,
А мысли таятся во мне, без них я в дороге ни шагу;
 
 
Куда ни поскачет мой конь, со мной не расстанутся мысли;
Я с ними хожу по земле, и с ними в могилу я лягу.
 
 
Не нужно рассказывать мне о том, как бумагу сжигали;
Храните науку мою, ведущую к вечному благу;
 
 
Вернитесь к началу начал, которое скрыто Аллахом;
В неведомом смысл находя, мудрец проявляет отвагу.
 

И сказал он также:

 
Науку с верхов начинать пристало только невежде,
Который, весь век суетясь в бесплодной, тщетной надежде,
 
 
Не зная надежных корней, привержен мнимым вершинам,
Себя мудрецом возомнил, а сам глупее, чем прежде.
 

Абу Мухаммад сказал, словно предвидя свою кончину и оплакивая себя:

 
Предвижу в глубине души, как возвестят мою кончину.
«Ибн Хазм почил», – произнесут собратья, выразив кручину;
 
 
Заплачут верные друзья, враги злорадно засмеются;
Кто будет искренне грустить, кто будет лишь носить личину.
 
 
Я знаю, слезы потекут, и каждая горючим током
На человеческом лицо оставит лишнюю морщину.
 
 
Аллах, помилуй ты меня, когда придется лечь в могилу,
Где предстоит найти приют вельможе и простолюдину.
 
 
Тогда пущусь я в дальний путь, оставлю радости земные;
Изведаю всем существом неотвратимую судьбину.
 
 
Когда бы только запастись мне в жизни добрыми делами,
И горе мне, когда без них я этот грешный мир покину».
 

Говорит Ибн Бассам: «Шейх Абу Мухаммад ибн Хазм был великим знатоком и умелым мастером в сочинении посланий и стихов, и в этом искусстве не было ему равных, ибо обладал он обширными познаниями, Так что в его власти были все науки и искусства. Я не знал никого, кто быстрее его мог бы сложить стихи неожиданно, без всякой подготовки. Он написал множество стихов, и я собрал их, расположив в алфавитном порядке рифм[145]145
  …собрал их, расположив в алфавитном порядке рифм. – Сборники (диваны) стихов средневековых арабских поэтов составлялись обычно в алфавитном порядке конечной рифмы, ибо стихи были моноримом.


[Закрыть]. Приведу здесь некоторые из них:

 
Так, значит, судьбой зовется все, что мы в жизни встречали?
Уходят радости наши, и остаются печали.
 
 
Приятней было бы вспомнить мгновенные наслажденья,
Когда бы нашу отраду тревоги не омрачали.
 
 
Нас ждут великие муки, грозит нам день Возвращенья[146]146
  …день Возвращения… – т. е. день Страшного суда.


[Закрыть],
Когда мы все пожалеем, что нас на земле зачали.
 
 
Томят нас горькие думы, раскаянье угнетает,
А песни былого счастья развеялись, отзвучали.
 
 
О прошлом жалобно плачем, прельщаемся мы грядущим,
И сами потом не помним, как с жизнью нас разлучали.
 
 
И, разбередив былое, мы больше не понимаем,
Что сердцу слова сулили и что они означали.
 

Он прочел мне как-то свои стихи:

 
Пускай, на радость завистнику, я сплющен судьбою-молотом,
Достоинство сохраняется порой в алмазе расколотом;
 
 
В горниле, где жар свирепствует, и на голове властителя —
Всегда и повсюду золото останется чистым золотом.
 

Однажды я прочел его стихи, где он говорит о своей вере и о том, в чем видит истину, как подобает захириту:

 
Друг назойливый меня упрекает и корит:
«Почему твоя душа пламенеет и горит?
 
 
Видишь ты прекрасный лик, скрытого не распознав,
И решаешься сказать, будто страстью ты убит?»
 
 
Говорю в ответ ему: «Друг любезный, ты не прав,
Потому что для меня много значит внешний вид.
 
 
Очевидным дорожа, в явном истину ищу;
Верит собственным глазам убежденный захирит!»
 

Говорит Ибн Бассам: «Я расскажу здесь о вазире и катибе Абу Амире Ахмаде ибн Абд аль-Малике ибн Шухайде и приведу примеры его стихов и прозы. Абу Амир был шейхом Кордовы, нашей великой столицы, и ее славным мудрецом, и началом и концом ее высоких устремлений, источником ее чудес и основой жизни ее, составляющей самую суть, и его можно было назвать славным сыном славы нашей державы и чудесной диковинкой, ниспосланной вращающимися небесами, усладой очей и чудом дней и ночей. Когда он вел веселые речи, казалось, воркует голубка, а когда случался серьезен, то слышалось рычание свирепого льва. Его стихи были нанизаны ровно и сверкали, словно ожерелье на прекрасной груди, а проза, казалось, благоухала мускусом и благовонной камфарой. Стоило ему произнести острое слово, и оно пронзало сердце, будто стальное острие копья, а если ему приходилось отвечать, то ответ его был быстрее взора, брошенного украдкой, и естественнее, чем дыхание.

О нем говорил Ибн Хайян: «Абу Амир достигал в словах заветной цели, не нуждаясь в долгих странствиях между красот речи. И если ты видел, как блестящ был плащ красноречия, сотканный Абу Амиром, то говорил: «Это Абд аль-Хамид нашего времени или воскресший аль-Джахиз».

Чудеснее и удивительнее всего было то, что Абу Амир владел своим дарованием одинаково свободно и в стихах, и в прозе, сочиняя и после раздумья, и без всякой на то подготовки, и вел речь разными путями красноречия, не прибегая к помощи книг и не нуждаясь в длительной подготовке. Как мне стало известно, когда он умер – да помилует его Аллах, – среди оставшихся книг не нашлось ни одной, которая помогла ему в его искусстве, так что был он обязан во всем лишь себе самому и своему необычному дарованию. Это лишь увеличивает восхищение теми чудесами красноречия, которые вышли из-под его пера. Он был сильнее всего в насмешках и острословии, и стихи его одобряются самыми строгими критиками. В них он стремился к естественности – и достигал своей цели.

Он создал множество посланий, веселых и шуточных, в которых читающий найдет колкие намеки и недвусмысленные иносказания. Среди посланий есть и короткие и длинные, однако все они столь остроумны, что навеки останутся в людских сердцах и будут еще долго жить после смерти Абу Амира. Поистине, этот человек был так находчив и красноречив, так остроумен и скор на ответ, и речи его были так изящны и легки, и описания так удачны, и нрав так приятен, что можно назвать его одним из чудес, созданных творцом. Но стал он жертвой лени и беспечности, из-за которой потерял и веру и мужество. Он был снисходителен к своим слабостям и страстям, потакая им, так что умалил свою честь и полагал себя счастливым, предаваясь наслаждениям, не гнушаясь ни пороков, ни недостойных дел.

Однако это обстоятельство не мешало ему дать искренний и правильный совет всякому, кто обращался к нему за помощью и советом, а сам он никогда не поступал так, как подобало, и не следовал ничьим советам, ни своим собственным, ни чужим, хоть и осуждал себя он за свои недостатки. Абу Амир был необычайно щедр и гостеприимен, беспечен и добросердечен, и поступками своими он как бы облагородил расточительность и воздал честь беспечности, и таким оставался до самой своей смерти, – да помилует его Аллах!»

Говорит Ибн Бассам: «Я собрал отрывки из прославленных стихов и бессмертных посланий Абу Амира, некоторые его остроумные изречения, ставшие пословицами. И всякий, кто прочтет их или послушает, развеселится, почтенный человек будто вновь обретет юность, а старец вспомнит молодость, и каждому это станет во благо.

Так сказал Абу Амир ибн Шухайд, описывая пчелу, которую назвал «широкобедрая и полногрудая красавица с тонким станом»:

 
Можно лишь вообразить, как в полете до заката
Напряглись твои крыла, потому что ты крылата,
 
 
Хоть не видно мне твоих крыл в стремительном сниженье
На лугах, где для тебя изобилье аромата.
 
 
В чреве маленьком своем клад сладчайший ты скрываешь,
И копье твое разит сладкоежку-супостата.
 
 
Улетаешь на луга от людей небескорыстных;
Много меда у тебя, ядом также ты богата.
 
 
Приютить не грех тебя, грех к тебе вломиться силой,
Потому что улей твой – заповедная палата.
 

А вот что сказал Абу Амир в одном из своих посланий: «Он заставил уйти сомнения, открыв истину, из глубин своего сознания он извлек понимание собственных поступков, как поднимают воду из глубины колодца. Он разделил ночь на две части – одну для богоугодных дел, другую – для управления государством, а день он также разделил на две части: для поля боя, где скрещиваются мечи и копья, и для дивана, где сталкиваются советы и мнения. Взимая налоги, он выжал до последней капли все источники доходов, словно доильщик вымя верблюдицы, и увлажнил землю, пролив вражескую кровь».

Он сказал также:

«Мы все еще почитаем самым прекрасным занятием и славным времяпрепровождением беседу за кубком, который для нас словно материнская грудь, нас все еще радует благоухание мирта, которое прилетает к нам с утренним ветерком, нас все еще опьяняет охота на склонах пологих холмов или вблизи цветущих речных берегов, а ведь старость разрушительна и время губительно. Ушла сладость жизни, и осталось лишь ее бремя, покинуло нас добро, и осталось лишь зло, так что не на кого надеяться и не к кому обратиться, кроме всеведущего Аллаха, обладателя небесного престола, великого и славного».

Абу Амир сказал в другом своем послании:

«Подлинное красноречие достигается вовсе не с помощью заучивания различных диковинных историй, редкостных слов иль досконального знания премудростей грамматики. Чтобы овладеть искусством речи, прежде всего требуется природное дарование, хотя не обойтись и без первых двух условий. Дарование человека определяется в соотношении души его и тела. Если душа в человеке берет верх над телом, то и дарование его будет одухотворенным, и человек способен создавать самые прекрасные образы, облачив их в изысканный словесный наряд. Если же в нем одержало верх телесное начало, то и чувства его, согласно его природе, будут грубы и облечены в плоть, и образы, созданные им, уступят в изысканности, не достигнув совершенства.

Великий поэт создает благородные речи, коими полнится сердце, и от высоких слов душа возгорается страстью. Если ты захочешь понять причину такого воздействия, то не поймешь до тех пор, пока тебе не откроется, почему эти стихи так совершенны по форме. И в этом-то и заключается самое великое чудо: как поэт создает прекрасное из того, что само по себе вовсе не так уж прекрасно. Вот, к примеру, слова Имруулькайса:

 
Хвала вчерашнему шатру сегодня поутру.
 

Или его же слова:

 
Мне виден из Азруата костер ее вдалеке,
Хотя горит он в Ясрибе[147]147
  Ясриб (Ятриб) – древнее название города Медины.


[Закрыть], и сердце мое в тоске.
 

Если в этом блестящем двустишии ты будешь искать какой-нибудь необычный образ, то вряд ли найдешь его, так же, как и в словах Абу Нуваса:

 
Сказали вы, что в путь пора, что близится печальный час,
Но если разлучимся мы, одна лишь смерть утешит нас.
 

Или, к примеру, в его же словах:

 
Слезной жалобой докучаю Фадлю ибн Яхье ибн Халиду,
Но, далекая, ты приблизься, и тебе прощу я обиду.
 

Все это самые обычные слова и избитые выражения, которые понятны даже хромому ослу, но ты чувствуешь, как льнут они к сердцу, какое воздействие оказывают на душу!..»

А вот что сказал Абу Амир в другом послании:

«Аль Джахиз говорил: «Когда мы нанимаем наставника, чтобы он обучал наших детей грамматике и старинным словам, то платим ему не более двадцати дирхемов в месяц, но если мы станем нанимать учителя красноречия, он не удовлетворится и тысячью дирхемов!» Это Джахиз написал после того, как создал книгу «Об искусстве речи». И если бы в этом сочинении он намеревался раскрыть тайну того, как научиться красноречию, то подробно вписал бы, как постепенно овладевают этим искусством: нанизывают слова, красиво их располагая, а потом, искусно их излагая, умело начинают речь и доводят ее до конца, пишут введение и заключение – именно в этом источник красноречия и ключ к мастерству и совершенству.

Однако Джахиз лишь указал на пользу красноречия и поскупился на большее, ибо ревностно берег свои знания и не пожелал расточать плоды своего разума. Ведь он знал, что польза научившемуся искусству речи велика, а благодарность учителю – ничтожна. Поэтому-то он и открыл тайны дивной речи лишь тому, кто оказался достоин испить из чистого источника красноречия и омочить ладони в его росе. Что же касается того, чтобы вывести на путь истинный начинающего или наставить невежду, то он ничего не сделал для этого».

А вот еще отрывок из другого послания Абу Амира:

«Говорит Абу Амир: «Подобно тому, как каждому сословию подобают свои речи, так и каждому времени – свои вид красноречия, поэтому всякая эпоха имеет определенный стиль. Ораторское искусство разных народов различалось во все времена, и красноречие у них выражалось не в одинаковых словах.

Как чередуются в мире государства, наследуя одно другому, так же изменяется и искусство речи, передаваясь от поколения к поколению. Разве ты не видишь, как изменились с ходом времени древние законы арабского красноречия, пока не появились Абд аль-Хамид, Ибн аль-Мукаффа и Сахль ибн Харун, а также другие великие ораторы, катибы и поэты, прославившиеся даром речи, так что их мастерство засияло с удвоенной силой, ибо эти люди отличались светлым разумом, огромным талантом и образованностью.

Затем время совершило свой поворот, и их стиль сменился стилем Ибрахима ибн аль-Аббаса, Мухаммада ибн аз-Зайята и Ибн Вахба, когда нравы смягчились и соответственно этому понадобился более свободный стиль. И вновь свершило свой поворот время, и люди принялись кичиться друг перед другом знанием различных редкостных слов и выражений и состязаться в изяществе речей. Тогда наступил черед стиля Бади аз-Замана, Шамс аль-Маали и их последователей[148]148
  …наступил черед стиля Бади аз-Замана, Шамс аль-Маали и их последователей. – Здесь Ибн Бассам приводит слова Ибн Шухайда, говорящие об эволюции стиля арабской художественной прозы от «простого» стиля с минимальным использованием риторических «красот» к более сложному стилю, разработанному вначале катибами (чиновниками, государственными служащими), так как составление официальных посланий требовало изощренного литературного мастерства, сочетавшего в себе приемы светской ораторской речи и проповеди. Сформировавшийся таким образом так называемый «диванный» (от слова «диван» – «канцелярия») стиль оказал большое влияние на художественную прозу, в которой наблюдается усложнение, обилие риторических фигур, широкое использование рифмованной прозы. Примером этого стиля служат послания Бади аз-Замана аль-Хамадани.


[Закрыть].

Поэты также изменили свой обычай с течением времени, так что в каждую эпоху стихотворец стремился достигнуть того, что было принято и дозволено в его ремесле, чтобы привлечь к себе сердца своих современников. Мы знаем, как красноречивы были Сари аль-Гавани, которого прозвали «Поверженный красавицами», Башшар[149]149
  …как красноречивы были Сари аль-Гавани, … «Поверженный красавицами», Башшар. – Сари аль-Гавани – прозвище знаменитого поэта Муслима ибн аль-Валида (747—823), одного из основателей «нового стиля» в поэзии, отличающегося обилием тропов.


[Закрыть], Абу Нувас и их подражатели, как искусно они использовали все виды красноречия и способствовали расцвету поэтических красот. Потом пришел Абу Таммам и стал без меры увлекаться звуковыми уподоблениями, выйдя за пределы принятого. Он преуспел в этом, и люди стали приводить его в пример и привыкли к его стилю, так что сейчас, если в стихах нет этого приема или чего-то похожего, нашему слуху это кажется непривычным. Но мне думается, что в этом деле лучше всего держаться золотой середины, поэтому басрийцы Абу Таммаму предпочитают Сари аль-Гавани, «Поверженного красавицами», ибо его стиль сохраняет чисто арабский Дух».

А вот отрывки из послания Абу Амира, которое он назвал «Книга духов». Это шуточное послание, содержащее множество красноречивых речений.

Сказал Абу Амир в начале послания, обращаясь к Абу Бакру ибн Хазму: «О Абу Бакр, как прекрасна твоя мысль! Она – словно меткая стрела, слетающая с тетивы, что не минует цели, и ее нельзя ни задержать, ни вернуть! Как дивно твое суждение! Ты ожидал от него многого и не ошибся, попав в самую суть. Ты обнаружил лик ясности и раскрыл блеск истины, – разве кто осмелится противоречить тебе, – о ты, которого невозможно ни обвести, ни обмануть, ни обдурить, ни околпачить! Когда мне посчастливилось узнать твоего друга, коего ты недавно приобрел, и я увидел, что он вознесся выше небес, соединив в себе созвездие Фаркад и оба светила, и всякий раз, как видит прореху в чужой прозе, латает ее, оторвав кусок от звезды своего разума или планеты своего таланта, я сказал себе: «Как это он при своей нежной молодости наделен седой мудростью? Как это получается у него, что, раскачивая ствол пальмы красноречия, он обрушивает на наши головы дождь свежих и спелых, точно финики, слов? Не иначе как при нем состоит некий шайтан, что ведет его по этому пути, или его посещает дух по имени Шайсан! Клянусь, что у него есть некий подручный, джинн-вдохновитель, или помощник, дух-покровитель. Ведь подобное искусство не под силу простым смертным и столь великие познания не поместятся в маленькой человеческой душе!» Послушай же, Абу Бакр, а я расскажу тебе дивную историю – чудо из чудес.

Когда я еще пребывал в куттабе и мои познания в грамоте были слабы, я стремился к общению с образованными людьми, искусными в сочинении прозы и стихов, пробуя свои силы в составлении посланий, читал один за другим диваны разных поэтов и с утра до вечера сидел с учителями. Наконец я стал так умен и учен, что казалось, в венах моих течет не кровь, а некая субстанция, составленная из смеси духовных наук, а пульс мой бьется по всем правилам стихосложения, без всякого упущения или нарушения. Мне было достаточно одного беглого взгляда, чтобы проникнуть в самую суть вещей, мне хватало краткого мгновения, чтобы запомнить любое сочинение. А сам я сделался подобным чистому эфиру, – так бледен и худ был я, – но зато науки нашли во мне достойный сосуд. И стал я прозрачен от истощения, но не так, как лед, от которого не возожжешь огня, ибо во мне горело пламя усердия и старания, и согнулся и сгорбился я, но вовсе не так, как осел, нагруженный книгами, а как достойный юноша, обремененный познаниями.

Я побеждал само красноречие, поражая его копьем риторики, я улавливал его в силки, словно птицу, что запуталась ногами в сетях птицелова. Обуреваемый гордыней, я тешил себя, выискивая то одно, то другое редкое и непонятное невеждам слово.

Тогда же я познал любовь, ибо был еще молод, и эта страсть увеличила мое старание и прилежание. Но вдруг, когда моя любовь была в самом разгаре, почувствовал я необоримую скуку и великую тоску и докуку. И случилось так, что скончалась моя любимая, и я, пораженный горем, стал оплакивать ее, прогуливаясь в саду, но слова стихов будто ускользали от меня. Тогда я, удалившись от всех, произнес:

 
Смерть настигла антилопу молодую;
О покойнице газели я тоскую.
 

Потом, оправдываясь в том, что почувствовал скуку, я сказал:

 
Покидал тебя я вдруг в тоске гнетущей,
Хоть прогнал бы я немедля мысль дурную…
 

Тут я, не в силах подобрать нужное слово, остановился и умолк. И вдруг я увидел у самых дверей сада всадника на вороном коне, и такого же цвета пушок покрывал его лицо. Он выпрямился в седле, воткнув в землю копье и опершись на него, посмотрел на меня и крикнул: «Что, нелегкое ремесло – стихотворство, о молодец из сынов человеческих?» Я ответил ему: «Клянусь твоим отцом, нужное слово труднее выловить, чем рыбу, и иной раз человеческому разуму, и даже разуму поэта, бывает это невозможно». Тогда он промолвил: «Не печалься, я подскажу тебе. Продолжи такими словами:

 
Так юнец тоскует от благополучья,
В пресыщенье проклиная жизнь земную».
 

В восторге я воскликнул: «Я готов заплатить за эти слова жизнью своего отца! Кто ты такой?» И он ответил: «Кличут меня Зухайр ибн Нумайр, и я из благородного племени джиннов Ашджа, которому земное племя, прозывающееся так же, не годится даже на подметки сандалий!» Тогда я вопросил: «Что же побудило тебя изменить вид и предстать предо мной в облике всадника из рода человеческого?» Он промолвил в ответ: «Мне хотелось подружиться с тобой, и я почувствовал жалость к тебе, видя, как ты мучишься из-за этих пустяков и нелепиц». И я радостно приветствовал его такими словами: «Добро пожаловать, обладатель светлого лика! Ты нашел сердце, что бьется склонностью к тебе, и любовь, питаемую твоею близостью и добротою!»

Мы беседовали с ним некоторое время, а потом он сказал: «Когда тебе придется туго, ты будешь тонуть в словесном море и захочешь позвать меня, скажи такие стихи:

 
О Азза, я зову Зухайра неспроста:
Влечет его моя влюбленная мечта.
 
 
О Азза, если назовут мою любовь,
Мне кажется, ее целую я в уста.
 
 
Я посещаю тех, кто вспомнил обо мне,
И в отдалении любовь моя чиста».
 

Сказав это, он поднял на дыбы своего вороного, перескочил через стену сада и скрылся, покинув меня.

С тех пор, о Абу Бакр, когда я не могу найти подходящего слова, путаюсь и сбиваюсь с дороги, как частенько бывает с любым поэтом, либо плетусь в хвосте у древних, что также у нас не редкость, я всегда произношу те стихи, и мой друг и спаситель-джинн предстает предо мною. И тогда я прямиком иду к тому, чего добивался, я моего скудного таланта оказывается достаточно для того, чтобы привести меня к цели. Наша дружба с Зухайром окрепла, и о ней можно было бы поведать множество чудесных историй, если бы я не опасался сделать рассказ мой слишком длинным, подобным историям некоторых моих собратьев. Я сообщу тебе лишь самые удивительные вещи.