Текст книги "Просто ещё одна летняя влюбленность (ЛП)"

Автор книги: Лира Пэриш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Мой утренний распорядок меняется, и я притворяюсь, что это не так. Теперь каждый день включает Картера. Я стучу ровно в семь и захожу с его подносом. Он на балконе, ноги опираются на перила.

Не оборачиваясь, он произносит:

– Доброе утро.

Я отвечаю тем же, пока перестилаю кровать.

Так продолжается уже неделю, и я начинаю ждать этого с некоторым нетерпением.

– Изголовье, – наконец говорит он через открытые двери, так же как всю неделю спрашивал о разной мебели.

– Из какого оно дерева?

– Кипарис. Мой дедушка вытащил его из океана после урагана, когда моя мама была маленькой. – Я натягиваю простыню на резинке и перехожу на другую сторону. – Он сам сделал большую часть мебели в номерах. Комод здесь, тумбочки в «Пеликане», книжные полки в «Плавучем Лесе». Он тоже не мог сидеть на месте.

Картер поворачивается в кресле.

– Он построил это место?

– Нет. Они с бабулей потратили годы на ремонт, прежде чем открыть его для публики в 1975 году. Внизу есть альбом с фотографиями. Когда они его купили, это были руины. – Я расстилаю верхнюю простыню и разглаживаю ее. – Дом построили в 1952 году, и это был элитный пансион еще до того, как появился «Гранд Палм». Когда бабуля была маленькой, она мечтала владеть им. Как только он появился в продаже, дедушка купил его для нее. Он был в ужасном состоянии, но он видел ту красоту, которую видела она, и поддерживал ее. Я убеждена, что такой любви больше не существует.

– Нет?

– Не-а. Мой дедушка отдал бы ей весь мир, если бы она попросила. Большинство мужчин слишком эгоистичны.

Он не спорит, просто смотрит, пока я заканчиваю заправлять кровать. Тишина не неловкая, и мне нравится, что он не отвечает на каждую мою мелочь. Это дает мне время подумать о словах, переварить свои чувства.

Я захожу в его ванную и забираю два грязных полотенца.

– Твоя кровать готова, покрывало свежее, и я заменила полотенца. Что-то еще?

– Все отлично. Спасибо. – Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но затем передумывает.

Я ухожу, прежде чем разговор зайдет куда-то еще, потому что утра в номере «Капитанский» становятся слишком комфортными.

– Хорошего дня, – говорю я.

– И тебе.

На стойке лежит стопка почты. Обычно бабуля первой ее забирает, но сегодня утром она еще в бунгало. Я пролистываю конверты, допивая кофе. Там несколько купонов в деликатесы, листовка о фестивале в честь Дня Независимости, уведомление от электрической компании о том, что наш счет оплачен, и плотный кремовый конверт с тисненым обратным адресом в углу. Логотип – золотая пальма в круге с названием внизу тонкими заглавными буквами.

Я вскрываю его.

Уважаемая Миссис Уинслоу,

«ПРИБРЕЖНОЕ НАСЛЕДИЕ», ООО.

Майами, Флорида

«Прибрежное Наследие» с удовольствием представляет эксклюзивное предложение о приобретении недвижимости, расположенной на Улице «У Моря», Коконат-Бич, Флорида. После всесторонней рыночной оценки мы считаем, что ваша недвижимость представляет собой уникальную возможность для застройки, и мы готовы предложить конкурентную цену покупки в размере 1,2 миллиона долларов за землю и существующие строения.

Мы понимаем, что продажа семейной недвижимости – это серьезное решение. Наша команда специализируется на работе с владельцами объектов наследия, чтобы обеспечить плавный и уважительный переход. Мы будем рады возможности обсудить это предложение в удобное для вас время. Пожалуйста, свяжитесь с нашей командой по приобретению по номеру ниже.

С уважением, Даррен Колдер

Директор по приобретению, «Прибрежное Наследие», ООО

Я читаю дважды.

Один-два миллиона за десять акров земли на побережье Острова Коконат-Бич – это шутка. Это даже не учитывает стоимость трехэтажного здания с восемью номерами, сарая и бунгало. Это предложение – пощечина, и оно меньше того, за что один только участок был бы оценен на текущем рынке. Письмо составлено так, чтобы казаться щедрым для кого-то отчаявшегося, и тот факт, что они его отправили, означает, что они провели домашнюю работу. Налоговые записи покажут, что у нас долги. Любой в этой сфере знал бы, что мы сейчас истекаем кровью.

«Владельцы объектов наследия». Эта фраза заставляет меня хотеть вести себя нерационально. Это корпоративный язык для пожилых людей, которых они думают, что могут пнуть.

Худшая часть в том, что я не могу позволить бабуле увидеть это письмо. Она не разбирается в оценке недвижимости. Она увидит 1,2 миллиона долларов и подумает, что мы выиграли в лотерею. Она позвонит Берди и Люсиль, и они откроют шампанское и скажут ей, что она обеспечена до конца жизни. К тому времени, как я объясню, что эта сумма – лишь доля того, что эта недвижимость стоит на самом деле, она уже позвонит по номеру внизу страницы.

Меня тошнит от этого.

Бабуля любит это место, но ей семьдесят два, и счета пугают ее, даже если она притворяется, что нет. Чек с таким количеством нулей показался бы облегчением, и я не могу винить за это никого. Но это здание – наше семейное наследие, последнее место, где мы все были одной семьей, и когда оно уйдет, оно уйдет навсегда. Они снесут его в мгновение ока и построят что-то, чтобы конкурировать с «Гранд Палм», но меньше и эксклюзивнее.

Я хватаю письмо и чувствую искушение разорвать его на миллион кусочков. Это место не продается. Ни за 1,2 миллиона, ни за миллиард.

Лестница скрипит, и Картер спускается в неоново-зеленых шортах для бега и футболке с обрезанными рукавами. Он замедляется у стойки и читает меня как открытую книгу.

– Все хорошо?

– Идеально. – Я складываю письмо пополам и засовываю в ящик. – Снова на пробежку?

– Да. Слишком хороший день, чтобы тратить его зря. Много мыслей в голове. – Он смотрит на меня так, будто видит, что я вру, но не давит.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, пока дверь за ним не закрывается. Как только он уходит, я достаю письмо и читаю его в третий раз. Они указали прямой номер телефона и электронную почту, значит, они, вероятно, начнут звонить. В конце концов, какой-то человек в хорошем костюме появится у твоей двери с пересмотренным предложением и улыбкой, которая говорит: Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому.

На секунду я задумываюсь, не является ли Картер тем самым человеком, посланным шпионить за мной. От него действительно исходит этот корпоративный флер. Однако он сказал, что из Нью-Йорка, а не из Майами. Я разрываю письмо в клочья и выбрасываю в мусорку. Теперь я должна просматривать почту раньше бабули. Что бы ни случилось.

Я пересекаюсь с Картером в течение дня, но мы почти не разговариваем. Он уважает мою работу, и я ценю это больше, чем он осознает.

Когда мой рабочий день заканчивается, я смотрю на обои с морскими ракушками в коридоре второго этажа, которые издеваются надо мной с тех пор, как я вернулась. Они отклеиваются по всем углам, пожелтели от десятилетий влажности. Они устарели, и я собиралась содрать их уже две недели, но всегда находится что-то более важное.

Сегодня вечером мой мозг не успокаивается, поэтому я разогреваю ужин в микроволновке, затем беру отпариватель из подсобки. Я тащу его наверх со скребком и мусорным пакетом.

В коридоре четыре двери с одной стороны и три с другой. В конце есть общий балкон с шезлонгами.

Я включаю отпариватель в розетку и жду, пока он нагреется, проверяя угол скребком. Обои упрямые, отходят мелкими полосками, которые сворачиваются и рвутся. Остатки клея остаются на штукатурке, что больше, чем я рассчитывала. Я прижимаю отпариватель к стене, пока клей не размягчается, затем соскабливаю длинными движениями вниз. Клей покрывает мои предплечья и забивается под ногти.

Я успела снять две полосы и уже вспотела, когда с третьего этажа доносятся шаги. Картер спускается по лестничной площадке в футболке и шортах, босиком, и останавливается, увидев меня в окружении полос обоев и наполовину заполненного мусорного пакета.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– На что похоже?

– На то, что ты делаешь ремонт в десять часов вечера.

– Браво. – Я прижимаю отпариватель к следующему участку.

Он стоит секунду, затем хватает второй скребок, лежащий в стороне. Он не такой широкий, поэтому потребуется вдвое больше времени.

– Я справлюсь, – говорю я, не глядя на него. Он не отвечает. Он выбирает полосу на противоположной стене и принимается за работу. Первая полоса рвется, как конфетти, потому что он тянет, а не давит инструментом.

– Держи отпариватель ровно тридцать секунд, потом толкай скребок под углом. Не прямо. – Я показываю на своей стороне, и длинная полоса отходит чисто. – Вот так.

Он корректирует хватку и пробует снова. Следующая полоса отходит целиком, и он поднимает ее, будто только что поймал крупного окуня.

– Не жди моего одобрения. Клади в пакет и делай снова. Картер смеется.

– Ты такая командная.

– Тебе это не мешает, – говорю я.

– Не мешает.

Мы работаем вместе, отпариватель шипит между нами.

– Спасибо, что помогаешь. Я сказала себе, что не лягу спать, пока не закончу. Сегодня я посплю больше четырех часов.

Он усмехается через плечо.

– Пожалуйста.

Мы входим в ритм. Он сам разбирается с углом и нажатием. Его сторона грубее, чем моя, но обои отходят, и это главное. Я смогу привести все в порядок перед покраской.

– Можно спросить? – Я тяну длинную полосу со стены.

– Конечно.

– Вы работаете на «Прибрежное Наследие»? – Я не свожу глаз со штукатурки.

– Нет.

– Именно так ответил бы тот, кто шпионит за ними. Он смеется.

– Обещаю.

– Хорошо? Вы здесь, чтобы купить пансион у Гейл? Картер наклоняет голову в мою сторону.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, вы случайно появились в Коконат-Бич, и остаетесь на два месяца, что очень долго. Вы никогда не говорите о своей работе, хотя сами назвали себя трудоголиком. А через неделю я удобно получаю письмо от застройщиков с предложением купить это место. Слишком много совпадений.

– Согласен, выглядит именно так. Но даю слово, я не работаю на эту компанию. – Он поворачивается ко мне, его голос ровный. – Я действительно в отпуске. Это не ложь.

Я всматриваюсь в его лицо в поисках знаков, которые научилась читать. Годы управления гостями высокого уровня дают о себе знать.

– Я вам верю, – признаю я.

– И правильно делаешь. – Он возвращается к своей стене. – Что они тебе прислали?

– Дерьмовое предложение о покупке земли по цене в четверть стоимости.

– Настоящее хищничество. – Он бросает длинную полосу обоев в пакет.

– Эти компании пытаются нажиться на пожилых. Бесит, – признаюсь я. – Это должно быть незаконно.

– Согласен, – говорит он.

Я медленно выдыхаю, стараясь снова не заводиться. Мне потребовались часы, чтобы успокоиться ранее.

– Я не могу позволить бабуле узнать. Она бы взяла деньги, и я потеряла бы это место.

– Правда?

– Да. Это мое наследство. Моей мечтой было однажды владеть и управлять «Сисайдом» вместе с Джози. – Мне становится грустно при этой мысли. – Если бабуля продаст его, новые владельцы снесут здание, не успев высохнуть чернила, и заменят его на бизнесы.

– Я не уверен, что она продала бы его дешевле, чем оно стоит, – говорит он. – Она слишком упрямая и сообразительная. Поверь мне, твоя бабуля – торгаш.

Это заставляет меня улыбнуться.

Я отрываю последнюю полосу со своей стороны, и под ней – голая стена. Он делает то же самое. Мы смеемся, и я поднимаю руку для хай-фая. Штукатурка выглядит как лоскутное одеяло из старого клея и неровных участков, что выглядит хуже, чем обои, но стены крепкие.

Мусорный пакет переполнен. Клей у меня до локтей, на лбу размазано пятно от того, что я откидывала волосы. У Картера на шортах приклеилась полоска обоев, которую он не заметил.

Я отступаю назад и смотрю на голые стены. Они уродливы, но почему-то лучше того, что было раньше.

– Завтра крашу, – говорю я ему.

– Во сколько?

– Вы не приглашены.

– В десять? – спрашивает он, будто я ничего не говорила. На моих губах появляется улыбка.

– Мне нужно убраться, – говорю я, уклоняясь от ответа, зная, что он будет здесь.

Никто из нас не двигается. Он выпрямляется и смотрит на меня так, будто знает мое сердце.

– Как бы то ни было, – говорит он, – они выбрали не того человека, чтобы запугивать.

– Вы правы. Я стану их самым страшным кошмаром.

– Я не сомневаюсь.

Его губы изгибаются, и я стою достаточно близко, чтобы видеть серые вкрапления в его голубых глазах. Мой пульс учащается, и я готова поклясться, что он слышит его. Его пальцы скользят по моему предплечью и опускаются, пока не находят мою руку. Я не отстраняюсь.

Затем я сокращаю расстояние. Его рот теплый и мягкий, и на вкус он как зубная паста. Моя свободная рука лежит у него на груди, а его пальцы сжимаются вокруг моей. Поцелуй длится три секунды, прежде чем мы отстраняемся.

Его глаза изучают мое лицо, и я не даю ему времени ничего сказать.

– Эм...

– Да, – шепчет он.

Я отстраняюсь, хватаю мусорный пакет и спускаюсь вниз, делая вид, что ничего не произошло.

– Спокойной ночи, Картер, – говорю я, не дожидаясь его ответа.

Когда я спускаюсь по лестнице в холл, я не могу игнорировать вкус его губ на своих. Поцелуй прокручивается снова и снова, и я позволяю ему, даже если это никогда не должно повториться.

Глава 9

Я ворочался с четырех утра, не в силах уснуть. Лестница, ее рот, мягкость в ее голосе, когда она сказала

«Спокойной ночи», – все это прокручивалось по кругу. Венди едва уделила мне две секунды своего времени. Именно в тот момент я понял, что я – ебаный покойник.

Как? Почему? Я не знаю, что это значит. Мое пребывание здесь временно.

За несколько минут до семи я встаю, потягиваюсь и открываю дверь прежде, чем она успевает постучать. Венди поднимается по лестнице с подносом в одной руке. Ее взгляд устремлен куда угодно, только не на меня.

– Доброе утро. Она проскальзывает мимо меня, ее рука задевает мою, и тепло остается еще долго после того, как она проходит к столу и ставит поднос. Она меня проверяет?

– Мне нужно забрать свежее белье из сушилки. Я сейчас вернусь.

Она быстро снимает постель – сначала наволочки, потом простыни и одеяло – и забирает все, прижав к себе. Венди выходит за дверь, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. Когда она возвращается, у меня нет слов, потому что что, блядь, я вообще могу сказать, чтобы не показаться слишком навязчивым? Я потерял сноровку.

– Хорошего дня, Картер, – говорит она, заканчивая заправлять кровать.

Каким-то образом она заканчивает быстрее, чем я успеваю придумать что-то остроумное.

– И тебе, – отвечаю я.

Дверь закрывается за ней.

– Я идиот, – шепчу я, качая головой.

Я беру телефон, готовый написать нескольким друзьям за советом. Джеймсон Кросс – классический плейбой и мог бы дать мне актуальную сводку о том, какими должны быть мои следующие шаги. С другой стороны, у меня есть Луи из Монклера, сам мастер по женщинам, который с удовольствием дал бы наставления. Но это означало бы объяснять этот постоянный жар, который возникает, когда я рядом с женщиной, которую знаю всего полторы недели. Не думаю, что я готов вести этот разговор с кем-либо, даже с самим собой.

Я стою в тишине, пока от кофе поднимается пар. Мне нужен свежий воздух, я выношу поднос на балкон и завтракаю с книгой. Часть меня хочет спуститься вниз и спросить ее, чувствовала ли она то же, что и я, или я выдумываю эту искру между нами.

Остаток дня я читаю и позволяю мыслям блуждать, даже если они ведут к женщине внизу. К ужину я устаю сидеть в «Капитанском» и жажду смены обстановки.

Я ужинаю в Гриль-Баре «Игги» за стойкой, выходящей к воде. Берег – центральный элемент любого впечатления на Острове Коконат-Бич, и я понимаю почему. Хрустально-голубая вода и безоблачное небо делают невозможным оторвать взгляд.

Рыбные тако приносят на подносе, застеленном бумагой, с обугленными дольками лайма и стаканчиком салата с капустой на гарнир. На теплой лепешке лежит обугленный по краям махи-махи с соусом чипотле.

Мой первый кусок оказывается грязным – соус капает повсюду, но мне все равно. Сок стекает по подбородку, следом за ним хрустит капуста. Я платил триста долларов за тарелку в Манхэттене, и та была вдвое хуже. Холодный цитрусовый эль, сваренный на материке, идеально оттеняет остроту.

Бармен медленными кругами протирает стойку и не пытается завязать разговор, за что я ему благодарен. Сделав еще один кусок, я откидываюсь на табурете и смотрю на часы. Только что пробило восемь. Венди говорила, что сегодня в десять будет красить, и также упомянула, что я не приглашен.

Я выжимаю лайм над вторым тако, и сок смешивается с насыщенными вкусами. Здесь легко потеряться в Коконат-Бич и представить, что за пределами этого места ничего не существует.

Она поцеловала меня.

Венди сократила дистанцию и ушла, оставив меня опустошенным. Это был не обычный поцелуй.

Оба тако исчезают за несколько минут, я заказываю второе пиво. Бармен достает его из холодильника и снимает крышку, не спрашивая, нужен ли мне бокал. Холод разливается по горлу с первым глотком. Я отдираю этикетку на бутылке, и конденсат делает так, что она отходит влажными полосами.

Сегодня вечером мне следовало бы остаться в номере. Дочитать книгу, начатую утром, и оставить поцелуй как разовое событие, о котором мы оба притворимся, что его не было. Это разумный ход, и я построил карьеру на таких.

Медь на воде темнеет до янтаря по мере того, как солнце опускается ниже. Я оставляю на стойке несколько сотен долларов – более чем достаточно, чтобы покрыть счет, – и возвращаюсь к гостинице по пляжу. Песок попадает в обувь, но я не останавливаюсь, чтобы вытряхнуть его.

К 9:45 я принял душ и переоделся, стою в «Капитанском» у двери с рукой на ручке. Я спускаюсь по лестнице. Два поддона с белой краской ждут, а у стены прислонен дополнительный валик. Венди стоит на стремянке, нанося первый слой по верхнему краю стены, в старой футболке и выпачканных краской джинсовых шортах. Ее темные волнистые волосы скручены наверх, на предплечье белая полоса.

– Думал, я не приглашен, – говорю я, облизывая губы и пытаясь сдержать ухмылку, но у меня не получается.

– Было подозрение, что ты не из тех, кто слушает. – Она усмехается, но не поворачивается ко мне. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ей нравится, когда я наблюдаю за ней.

– Ты права. – Я беру валик.

Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему телу.

– Ты собираешься красить в этом?

– Ага. – Я прочищаю горло. – Можешь перестать раздевать меня глазами. Рот Венди приоткрывается, а потом закрывается. Пульс бьется у нее на шее.

– Я не раздеваю.

– Просто проверяю, – говорю я, снимая рубашку.

Она держит глаза прикованными к моим, не позволяя взгляду блуждать. Прямо сейчас эта женщина полностью контролирует ситуацию.

– Кубики пресса меня не впечатляют, Бэнкс. Ты понимаешь, где мы? Здесь это практически обязательное требование.

– Рад знать, что я вписываюсь. – Я бросаю рубашку на лестницу и начинаю с противоположного конца коридора, создавая между нами расстояние.

Звук мокрого валика по гипсокартону заполняет пространство. Быть рядом с ней не должно быть так легко.

– Нам нужно поговорить об этом, – наконец говорит она, не отрывая взгляда от угла, который красит, где сходятся две высокие стены.

– О чем?

– О прошлой ночи. Этого больше не повторится. – Она макает валик и сохраняет ровные мазки и ровный тон.

– Понял.

– Отлично. Рада, что мы это прояснили.

– Можешь объяснить почему?

– Ты гость, Картер.

– Это единственная причина? Потому что если так, я могу уехать. Она качает головой.

– Это абсурд. Моя бабуля перевернется в гробу. Даже если ты сбежишь в «Гранд Палм», это все равно нет. У нас с тобой ничего не будет.

Я прищуриваюсь на нее, затем улыбаюсь.

– Хорошо.

– Я серьезно, – говорит она сквозь стиснутые зубы.

– Я только сказал «хорошо».

– Да, но ты улыбнулся так, будто не веришь мне.

– Возможно, ты сама себе не веришь и проецируешь свои комплексы на меня. Она фыркает.

– Ты психотерапевт?

– Нет. Но иногда я чувствую себя им, – говорю я. – Я отличный слушатель. И я очень хорошо читаю людей.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы слои были ровными и гладкими. Венди передвигает стремянку и забирается на нее снова, не говоря ни слова. Она красит верхнюю половину стены длинными ровными мазками, я покрываю нижнюю. Проходит двадцать минут, и они тянутся дольше, чем любое восьмичасовое совещание, которое я когда-либо высиживал. Стул снова скрипит, и она оказывается ближе, чем была. Ее голые ноги на уровне моих глаз, поэтому я сосредотачиваюсь на плинтусах.

– Бабуля хотела коралловый, – наконец говорит она, полностью меняя тему.

– Это белый.

– Мы сыграли в «камень-ножницы-бумагу», и я выиграла, так что выбрала этот.

– Правда?

– Я чемпионка. А бабуля никогда не может отказаться от спора. – Она снова проводит валиком по подносу и торопится к стене, пока краска не стекла. – Раньше я думала, что некоторые из лучших решений принимаются случайно.

– Приятная мысль.

Ее губы изгибаются вверх, и напряжение в моих плечах ослабевает. Ей забавно, а это всегда хороший знак. Около одиннадцати она спрашивает о триллерах на моей тумбочке, и я рассказываю ей, что поворот сюжета в первом был настолько плохим, что я чуть не выбросил его с балкона. Она смеется, и этот звук разносится вверх. Сколько еще ночей у меня есть, чтобы слышать его?

К половине двенадцатого первый слой готов. Мы отступаем и осматриваем нашу работу. На ее руках краска, и полоса на верхней части бедра. На моих руках и почему-то на груди.

– Дадим этому слою высохнуть за ночь, – говорит она, вытирая руки о тряпку. – Второй слой завтра.

– Я приду.

– Ты не обязан продолжать помогать, – говорит она мне.

– Я знаю.

Она протягивает мне тряпку, и наши пальцы соприкасаются.

– Продолжай в том же духе, и мне придется выплатить тебе зарплату.

– Ах, да. Я в отпуске, помнишь?

Два часа осторожных разговоров, и мы снова на грани черты, которую только что согласились уважать. Наши взгляды встречаются, и я делаю шаг назад от нее.

– Спокойной ночи, Венди. Она покусывает уголок губы.

– Спокойной ночи, Картер.

Я поднимаюсь по лестнице и ухожу от нее на этот раз, но мне хочется обернуться и снова попробовать ее губы на вкус. Возможно, я подсел на нее.

На следующее утро восход окрашивает воду в розовый. Венди пересекает двор внизу, неся из подсобки химикаты для джакузи, и мои пальцы сжимают перила балкона прежде, чем я успеваю это остановить. Она не поднимает глаз – вероятно, намеренно.

В семь она стучит. Поднос поставлен, белье сменено, и она уходит. Женщина, которая меня поцеловала, не существует до темноты.

Около полудня я спускаюсь за водой. Она в вестибюле у стойки регистрации, разбирая стопку почты. Я останавливаюсь рядом с ней, и мое бедро прижимается к стойке рядом с ее табуретом. Она поднимает глаза от почты.

– Ты занята? – спрашиваю я.

– На что это похоже? – Она поворачивается на табурете, и ее колени касаются моего бедра. Ее щеки краснеют, и так близко веснушки на переносице выделяются. Ее пальцы один раз дергаются в сторону моих, прежде чем она убирает их на колени.

– Хочешь присоединиться ко мне на обед?

Ее глаза удерживают мои, и никто из нас не делает ни хрена по этому поводу.

– Нет, спасибо.

– Ого. Суровая публика, – говорю я. – Я бы заплатил. Она закатывает глаза.

– Городской мальчик.

– Прости?

– Это маленький город, Картер. Я не могу просто пойти с тобой на обед. Поползут слухи. Мне это сейчас не нужно, – говорит она. – Тебя назовут моим утешительным призом.

Я облокачиваюсь на стойку и усмехаюсь.

– Думаешь, мне есть дело до того, как меня назовут другие? Она открывает рот.

– Похер. – Я удерживаю ее взгляд. – И тебе тоже должно быть похер. Жизнь и так слишком коротка. Она перестает разбирать почту, и ее плечи опускаются.

– Кто ты?

– Картер Бэнкс.

– Из Нью-Йорка, – добавляет она. – Который раздает советы как психотерапевт и которому плевать на все, кроме чистых простыней и одеял на его кровати каждое утро.

Я наклоняю голову к ней.

– Я также люблю тако.

Она усмехается.

– Правда?

– Я мог бы есть их на завтрак, обед и ужин. Венди возвращается к разбору почты.

– Тебе стоит попробовать «Тако Пако» в зоне фуд-траков «Уличная Еда» у Парка «Санрайз-Бич». Это желтый фургон, не пропустишь. У них одна из лучших карнитас⁶, которые я ела. Пико де гальо⁷ домашний. И иногда у Пако есть его знаменитая мексиканская кукуруза в стаканчике. Бери с сыром котиха⁸ и порошком чили. Подростки заказывают с чипсами «Хот Читос» сверху.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, но внезапно я хочу кукурузу в стаканчике. Она улыбается.

– Наслаждайся. Скажи ему, что я передавала привет.

Час спустя, когда я возвращаюсь с обеда, она разговаривает с кем-то на кухне. Когда она видит меня, я поднимаю пакет и пенопластовый стаканчик с крышкой сверху.

– Это тебе, – предлагаю я.

Она берет пакет и качает головой.

– Спасибо.

Спустя секунду из кухни выходит Гейл, ухмыляясь. Она смотрит на пакет, затем на Венди.

– Что у нас здесь?

– Картер не умеет слушать и принес тако. Я смеюсь.

– И кукурузу.

На лице Венди расплывается широкая улыбка.

– Упрямый мужчина.

– Я не думаю, что «упрямый» – это правильное слово, – говорит Гейл, перенося вес на другую ногу. – Я знаю несколько очень милых девушек, которые бы с радостью пошли с тобой на свидание. Еда – самый быстрый путь к сердцу женщины.

– Правда? – спрашиваю я.

⁶ Карнитас – блюдо мексиканской кухни: тушёная и затем слегка обжаренная свинина, которую разбирают на волокна; подают в тако, буррито и других блюдах.

⁷ Пико де гальо – свежая мексиканская сальса из нарезанных кубиками помидоров, лука, кинзы, перца чили и сока лайма; отличается кусочками ингредиентов и ярким вкусом.

⁸ Сыр котиха – твёрдый крошащийся мексиканский сыр, солоноватый, по текстуре похож на фету; используют для посыпки блюд, чтобы добавить солёный акцент.

– Нет, неправда, – подтверждает Венди. – Но это очень ценят. Я как раз собиралась есть бутерброд с болоньей.

Гейл чуть не давится.

– От одной мысли меня тошнит.

– Наслаждайся, – говорю я. – Ты была права насчет тако. Они были потрясающими. Я также записался на уроки серфинга, пока был там.

Глаза Венди расширяются.

– Зачем?

– Потому что я хочу научиться.

– О, дорогой, не трать деньги. Венди была чемпионкой по серфингу в подростковом возрасте. Она одна из лучших.

– Бабуля, нет. Я не могу учить его, – говорит она. Я поворачиваюсь к ней лицом.

– Серьезно? Чемпионка?

Она сглатывает.

– Да, была.

– Тогда я отменю уроки, и ты научишь меня. Венди качает головой.

– Никаких уроков.

– Нет, но ты заправляешь мою кровать каждое утро. Так что вместо обслуживания номеров я предпочел бы час уроков серфинга.

– Каждый день – нелепо. И я почти уверена, что у тебя «горячая фигура», но не знаю, выдержишь ли ты.

– Посмотрим. Несколько раз в неделю – отлично, – говорю я.

– Договорились, – ухмыляется Гейл. – Два раза в неделю.

– Черта с два, – строго говорит Венди. – Я не инструктор при гостевом доме. Что, если с тобой что-то случится там? Серфинг – не игра, Картер. Это опасно. – Ее глаза горят.

– Я отправлю в гостиницу контракт, который освобождает тебя от ответственности за меня, – говорю я, поднимаясь по лестнице. – Мой адвокат свяжется.

– Рада, что мы уладили вопрос, – кричит мне Гейл. Венди стонет, и она чертовски мила, когда раздражена.

Около пяти входная дверь внизу открывается, и я, не задумываясь, смотрю через перила.

Венди выходит в сарафане с распущенными темными волнистыми волосами. Золотые серьги ловят свет, когда она поворачивается внизу лестницы. Мои пальцы перестают переворачивать страницу, которую я только что дочитал.

Через несколько секунд к ней подходит мужчина. Он высокий, подтянутый, с темными волосами. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и он ухмыляется, когда видит ее. Я ненавижу его немедленно. Она шагает в его объятия без той осторожной полусекунды, которую, кажется, уделяет всему остальному. Каждая частица меня считает, что это неправильно. Он держит ее так, будто это не в первый раз, и она позволяет ему. Ее подбородок лежит на его плече, и она закрывает глаза, вдыхая его запах.

Я закрываю книгу, и моя рука остается сжатой вокруг корешка.

Ее пальцы разглаживают складку на передней части его рубашки. Она запрокидывает голову с тем же смехом, который я слышал прошлой ночью.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки, потому что не доверяю тому, что мои руки сделают с подлокотниками.

Когда они идут к набережной, его рука ложится на нее. Прежде чем они полностью скрываются из виду, он убирает прядь волос за ее ухо. Они становятся все меньше и меньше, пока не исчезают в толпе у пирса.

То, что я гость в «Сисайде», не было причиной, по которой она провела черту. Причиной был он.

Но с другой стороны, она сказала, что у нее никого нет. Если только это не изменилось недавно. Мое время было бы просто блядским кошмаром.

Меня не должно это касаться. Я уходил от сделок на миллиарды долларов без потери сна, а эта женщина заставляет меня вцепляться в подлокотники кресла, потому что она обняла мужчину.

Солнце опускается ниже, а я не ухожу внутрь.

Набережная теперь пуста, но я продолжаю смотреть на нее, будто она может развернуться и вернуться. Она не возвращается.

Мой телефон вибрирует, и я благодарен за отвлечение, даже если оно временное.

Джеймсон Кросс – тот тип друга, который пишет в самый неподходящий момент каждый раз. Он играл шесть лет в хоккейной лиге, пока травма плеча не положила конец его рекордной карьере. Месяц назад он вернулся в Нью-Йорк из Бостона и пытается понять, чем занимается бывший спортсмен в тридцать два.

Мы понимаем друг друга.

Я кладу телефон на маленький столик рядом со мной.

Когда солнце низко висит на горизонте, а песок становится золотым, все, о чем я могу думать, – это насколько я, сука, ревную.