Текст книги "Ветер нашей свободы (СИ)"

Автор книги: Лина Манило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Чувствуя тепло его тела, постепенно успокаиваюсь. Мне не нравится, как влияет на меня этот парень. Украдкой смотрю на его профиль: ровный нос, волевой подбородок, бритые виски и тату на шее. Подождите, пожалуйста, это что… Птица? У него на шее тату с изображением птицы? Несколько раз закрываю и открываю глаза, как будто хочу прогнать видение. Нет, мне не показалось – чуть выше ключицы набита птица, летящая низко над морскими волнами. Мысленно бью себя по рукам, чтобы не потрогать тату руками. Представляю, как будет смотреть на меня этот лысый, если начну лапать Фила за шею.

– Филин, дружище, что за странную девушку ты к нам привел? – спрашивает наблюдатель, засунув руки в карманы.

– Я обычная и совсем не странная, – огрызаюсь, с вызовом глядя на странного парня. – А вот вы, если не перестанете на меня пялиться, то получите гипсом по коленной чашечке. Я сегодня немного нервная и за свои рефлексы не отвечаю.

На секунду лицо лысого морщится, как будто он собирается чихнуть, а потом запрокидывает голову и начинает смеяться. Нет, не просто смеяться, а хохотать: сгибаясь пополам, уперев руки в колени и вытирая слезы.

– Понял, Арчи? Не все девушки юбки перед тобой снимают, есть еще те, кто и приложить об стол лысой макушкой не прочь, – смеется Филипп.

Арчи? Интересно, что это за имя такое. Или это кличка? Язык прямо зудит задать Филу вопрос о странном имени его приятеля, но вовремя спохватываюсь, вспоминая предупреждения.

– Да уж, что-то я слишком расслабился в последнее время, потерял хватку, – закончив ржать, словно полковой жеребец, говорит Арчи. – Оказывается, есть еще такие девушки, которые чхать на меня хотели. Это, знаете ли, бодрит.

Но, глядя в его глаза, что-то не замечаю такой уж бодрости. Мне кажется, там притаилась опасность. И боль. Очень много боли. Есть в этих зеленых глазах, в обрамлении светлых ресниц, что-то такое, чего стоит опасаться. Нет, думаю, только глупец захочет перейти ему дорогу. Поддавшись инстинкту, делаю несколько фото этого странного парня. Понимаю, что не он моя модель, но сдержаться не получается – настолько он харизматичен и, чего греха таить, притягателен. Надеюсь, мне удалось поймать в кадр его внутреннее состояние, потому что, судя по всему, он очень дорог Филу. А все, что дорого Филину должно оказаться на фото.

– Папарацци, что ли? – удивляется Арчи. – Мы же не танцоры, и не певцы, чтоб за нами с камерами бегать. Фил, признавайся, в "Фабрику звезд", что ли подался?

– Не угадал, в шоу "Холостяк", – ухмыляется Фил, выстукивая каблуком какой-то мотив. – А ты сиди и сопли жуй, Дон Жуан недобитый. Так и будешь гайки крутить, пока меня самые красивые девушки страны обхаживать будут. Хотя, если не будешь выпендриваться, познакомлю, может быть, с кем-нибудь, пристрою тебя, горемыку.

– Ну тебя к чертям, – смеётся Арчи, подходя ко мне и тоже присаживаясь рядом.

Сижу, зажатая между двух парней и не знаю, что сказать. Принимаюсь вертеть в руках камеру, чтобы хоть чем-то занять руки. Потом делаю несколько снимков мастерской. Это очень колоритное место: помещение, внутри кажущееся намного больше, чем снаружи. Кругом валяются запчасти и хромированные детали; требующие ремонта мотоциклы и уже отремонтированные; на полках, что прибиты к стенам, стоят какие-то ящики, наверное, с разными болтами, гайками и разводными ключами. Я плохо разбираюсь во всех этих деталях, но даже я понимаю, что их тут нереально много. Наверное, дела у ребят идут хорошо, раз столько мотоциклов пригнали сюда для ремонта и модернизации. В помещение постоянно входят и выходят какие-то люди: клиенты и парни в рабочих комбинезонах.

– Значит, Птичка, – бурчит себе под нос Арчи.

– Ага, – отвечает Фил. – Чем не прозвище?

– Нормальное, – соглашается Арчи.

Они общаются друг с другом, как будто, я пустое место. Мне это не нравится, но молчу, потому что хочу понять этих ребят. А чтобы понять, нужно больше слушать и меньше говорить.

– А что у Птички с ногой? Что за очаровательный симбиоз теплого носка и кроссовка? – спрашивает Арчи, повернув ко мне голову. Его зеленые глаза наполнены любопытством. – Где вторую туфельку потеряла?

– Ногу повредила, а под носком у меня гипс, – отвечаю, глядя ему прямо в глаза. – Упала.

– Ну, это бывает, – кивает лысый. – А сюда как Птичка залетела? – не унимается, сверля взглядом.

– Дверью ошиблась, думала, тут туалет, а оказался гараж какой-то зачуханный, – так и хочется крикнуть этому утырку "отвали" и ускакать отсюда к чертовой матери. – Вот сижу, отдыхаю. Отдохну и уйду.

– Слыш, Фил, чего она такая нервная? – смеется Арчи, наклонившись вперёд и глядя на Фила. – Тебе пустырника накапать, инвалидка?

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет, – бурчу себе под нос, возмущенно сопя, и складываю руки на груди. Надеюсь, со стороны выгляжу грозно. Меня достал этот лысый придурок.

– Птичка, не обращай на моего брата внимания, он в детстве в сугроб упал и пролежал там сутки. Вот и чудит, за языком не следит, – говорит Фил, протягивает руку и дотрагивается до моей щеки. От этого прикосновения меня чуть не контузило, до такой степени приятно. Никогда бы не подумала, что прикосновения какого-то парня могут так влиять на меня. Чудеса, не иначе.

– А ты, Арчи, заткнись, понял? – Фил смотрит на своего брата и взгляд его черных глаз не обещает ничего хорошего. Внутри разливается тепло, когда я понимаю, что слова Арчи в мой адрес так подействовали на Филина, но я не хочу стать причиной чьей-то ссоры.

– А вы братья, да? – задаю вопрос, чтобы разрядить обстановку. И пусть Фил запретил мне спрашивать… Да пусть катится ко всем чертям со своими запретами.

– Конечно, – ухмыляется Арчи, прекращая их безмолвный диалог. – Не похожи?

– Вообще ни капельки, – облегчённо вздыхаю, понимая, что угроза миновала.

– Мы не по крови братья, – говорит Фил, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. Жаль, здесь нет пледа, я бы укрыла его, поспал бы. Не знаю, чем он измотан, но усталость так и сочится из него.

– Утомился? – заботливо спрашивает Арчи. – Отдыхай, запчасти я купил, с кем нужно переговорил, так что ни о чем не волнуйся, брат.

– Спасибо тебе, – сонно произносит Филин. Сейчас его тьма, что плещется обычно из черных глаз, запечатана надежно за закрытыми веками. Мне хочется знать, что таится в глубине его души, но не хочу спрашивать, потому что все равно не ответит. Даже сейчас, когда практически уснул, а дыхание стало спокойным и размеренным, вижу, что напряжен. Что-то гложет его изнутри, какая-то тоска, но о причинах я не знаю и нужно ли знать? Не уверена.

Фил спит. Отодвигаюсь от него, чтобы сделать несколько фотографий. Мне кажется, что только во сне человек бывает настоящим. Не знаю, захочет ли он, чтобы эти фото были в журнале, – может, он суеверный, – но сделать их просто обязана. Тем более, когда он так красив. Да о чем я думаю, в самом деле? Что мне до его красоты? Главное, сделать хорошо свою работу, а остальное совсем неважно. Да и не нужно.

– Вот скажи мне, милая Птичка, зачем ты все время фотографируешь? – слышу голос Арчи, о котором, любуясь спящим Филом, напрочь забыла. – Хобби такое у тебя? Блогерша, что ли?

– Сам ты блогерша, – отвечаю, рассерженная тем, что этот придурок отвлек меня. – Я – фотограф.

– Местной газеты? «Рабочий и колхозница»? «Красный октябрь»? «Вестник металлурга»? – не унимается этот гороховый шут.

– Почему ты такой приставучий? – Арчи удивленно вскидывает брови.

– То есть ты сидишь на нашем с Филом диване, в нашей мастерской, фоткаешь тут все подряд, не спросившись, и я еще не должен приставать? Сумасшедшая какая-то. Сама себя слышишь? – вижу, что он возмущен, может быть, даже рассержен, но не собираюсь перед ним отчитываться. Предупредить обо всем должен был Филипп, а никак не я. И, если он по какой-то причине от Арчи скрыл мое скорое появление в этих стенах, то не мне исправлять ситуацию и успокаивать взбесившегося малознакомого субъекта.

– Вот что ты от меня хочешь? – спрашиваю, в упор глядя на Арчи. Не собираюсь кого-то бояться, переживать, рефлексировать. Я ничего не украла, никого не убила. Нахожусь здесь по работе, вот и все.

– Один вопрос: зачем ты все время фотографируешь? Отвечаешь честно, и я отстану, – Арчи сидит рядом, скрестив мощные, покрытые татуировками, руки на широкой груди и смотрит, не мигая.

– Потому что я, черт возьми, фотограф! – шиплю, чтобы не разбудить Фила, но чувствую, что, если этот допрос продлится еще хоть одну минуту, начну громко орать и действительно садану этому индюку ощипанному гипсом промеж глаз. – У нас с Филиппом контракт, по условиям которого я буду месяц его фотографировать. Потом отстану и исчезну навсегда. Уяснил? Тебе совсем не обязательно со мной общаться, я никому не навязываюсь, но работу привыкла выполнять хорошо и из-за твоей дури и личной неприязни не собираюсь платить неустойку за сорванный контракт. Ясно?

– Можно было сразу сказать, – озадаченно произносит Арчи, как-то странно глядя на Фила. – И что, он так просто согласился быть моделью?

Вижу, что подступающий смех душит его – наверное, ничего забавнее в своей жизни не слышал, как то, что рассказываю ему сейчас, но лично я в этом ничего такого уж веселого не вижу. Обычная работа, обычный контракт. Другое дело, сколько выгоды и бонусов он сулит… но это уже совершенно другой разговор.

– Ты обещал один вопрос, – вскрикиваю, забыв на мгновение о спящем рядом Филе.

– Чего вы цапаетесь? – бурчит тот, приоткрывая один глаз. – Арчи, я тебе потом все объясню. Птичка, не хлопай крыльями, мой друг – приставучая задница, способная и мертвого достать, поэтому расслабься и не обращай на него внимание. Сейчас я вздремну немного, а с наступлением заката поедем кататься.

– Спи, Фил, – тихо говорю, наблюдая, как он снова засыпает.

Не пойму, что испытываю в этот момент. Нежность? Тоску? Что-то гложет меня изнутри, но я никак не могу понять, что это за чувство такое.

Предчувствие беды?

15. Легкодоступное удовольствие

Они не дают поспать: ругаются, шипят друг на друга, плюются ядом. Лежу с закрытыми глазами и еле сдерживаю улыбку, слушая, как Птичка дает отпор Арчи. Агния его совсем не знает, а если бы знала, то поняла, что ему она уже нравится. Друг мой – засранец, не умеющий держать себя в руках, но он терпеть не может тех, кто кривит душой. Если хочешь кому-то заехать по яйцам, так и скажи, а лучше сделай – нечего миндальничать. Это философия моего друга, согласно ей и живет, сам не имея камня за пазухой и не позволяя другим запасаться булыжниками.

В Птичке заложен большой потенциал – уж я-то вижу, но она совсем себя не знает. Обманывается, создаёт себе рамки, боится раскрепоститься. Каждый раз, глядя на нее, я вижу красивую, умную девушку, которая боится себя, меня, весь мир. Она-то и с Арчи сцепилась, потому что испугалась – сработал защитный рефлекс, и чуть не расцарапала его симпатичную физиономию. Не могу понять, откуда в ней эта пугливость? Ее однажды обидели? От мысли, что этой хрупкой девушке мог кто-то причинить зло, кровь вскипает. И это у меня-то?

И тут понимаю, что хотел бы узнать ее лучше: чем живет, что любит, от чего в восторге. Она не меньше моего нуждается, чтобы ее душу явили миру.

Я давно не писал ничьих портретов. Последним, чей образ перенес на холст была Наташа, и этот портрет нынче красуется на лопатке Арчи, выбравшего его в качестве эскиза для тату. И не пишу не потому, что разучился, а потому, что уже очень давно мне не встречался тот, чье лицо и чей внутренний мир хотел запечатлеть. Да и вообще толком не могу вспомнить, когда в последний раз хотел писать. Разве что те две птицы: одна на снегу, вторая на гипсе… Агния растревожила меня, разворошила мое нутро, и это пугает меня до чертиков. Но с другой стороны в этом же нет ничего страшного? Правда?

Она наверняка заметила мое тату на шее – птица, парящая над волнами. Рано или поздно это все равно должно было случиться, потому что не забивать же узор сверху другим рисунком только лишь для того, чтобы какая-то девушка себе не придумала лишнего? Но в глубине души знаю, что Агния встретилась в моей жизни не случайно. Я – фаталист и знаю, что все случайности не случайны. Зачем-то мы встретились, значит кому-то это нужно.

Наверное, мне. Чтобы снова начать писать, творить, жить. Давно уже забил на себя, как на художника, рисуя только эскизы для татуировок и занимаясь аэрографией. Масло, акварель, карандаши, уголь… Просто однажды оставил все в прошлом. Холсты сложены на чердаке, подрамники там же, краски давно высохли, но именно сейчас, лежа на диване с закрытыми глазами, мне хочется встать, вернуться домой и, не обращая ни на что внимания, писать. Самозабвенно, до полного изнеможения, без сна и отдыха. А еще посадить эту девушку напротив, чтобы мягкий свет, будто изнутри, подсвечивал ее образ, и написать первый портрет за последние несколько лет.

Слышу какое-то шуршание, звон, чьи-то голоса и понимаю, что все-таки ненадолго, но вырубился. Что снилось? Не помню.

– О, а кто это у нас тут? – слышу голос Брэйна, хриплый, словно у него вечная ангина. Чувствую, как Птичка вжимается в мое плечо спиной, будто отползает от какой-то опасности.

– Я? – слышу испуганный голос совсем рядом. – Агния.

– Птичка, не бойся, – говорю, не открывая глаз. – Ты же обещала.

– Надо было предупредить, чего именно мне не бояться, тогда бы я смогла хоть немного подготовиться, – шепчет она мне в ухо, и ее дыхание обжигает кожу. – У тебя все друзья такие оригиналы? Обычные люди есть?

– А кого ты ожидала увидеть? – усмехаюсь при мысли, какой эффект произвел на нее Брэйн. – Выпускников Венской консерватории?

– И правда, – снова шепчет, больно стукнув меня кулачком в плечо, – если ты такой дурачок, то и друзья у тебя будут соответствующие. Зачем ему татуировка на голове?

– Чтобы быть самым красивым мальчиком нашего двора, – смеюсь, открывая глаза и улыбаясь вошедшему с ящиком пива в руках Брэйну. Арчи куда-то подевался, наверное, пошел раздавать распоряжения сотрудникам.

– Я их всех домой отпустил, только Олега оставил – неплохой пацан, – Арчи легок на помине. У лысого в руках две сумки, в которых что-то дребезжит и стучит. Следом входит тот самый Олег с каким-то пакетом в обнимку.

– Вы только бухло привезли? – мне немного неловко от того, что Птичка может о нас подумать, но мы такие, какие есть со своими тараканами, заскоками и тяге к спиртосодержащим напиткам.

– Филин, за кого ты нас принимаешь? – спрашивает Брэйн, морщась. – Тем более, нас предупредили, что тут есть дама, не слишком хорошо знакомая со всей той ерундой, что творится иногда.

Татуировщик громко хохочет и подходит к нам, нависая, будто скала. На первый взгляд Брэйн производит устрашающее впечатление: ростом под два метра, косая сажень в плечах и покрытое плотным слоем татуировок тело. Но познакомившись с ним ближе, понимаешь, что за всей этой мишурой скрывается очень добрый и даже милосердный человек. Мы познакомились с ним, будучи детьми, в школе искусств, где посещали класс графики и живописи. Преподаватели всегда выделяли нас среди других учеников. Да мы и правда, были самые способные. Нам пророчили большое будущее, выставки в лучших галереях мира, но в итоге Брэйн бьет тату, а я разрисовываю мотоциклы. Но мы довольны, правда.

– И кто вас предупредил? – спрашивает Птичка, смешно сморщив нос.

– Я, – с вызовом говорит Арчи. – Думала, не понимаю, что ты у нас неженка, в обморок еще хлопнешься, пьяного мужика увидев. Поэтому мы будем не только пить, но и закусывать.

– Да за кого меня здесь принимают вообще? – вскрикивает фотограф.

Поворачиваюсь и смотрю на нее. Она так прекрасна сейчас: волосы собраны в низкий хвост, карие глаза мечут молнии, пухлые губы сжаты в тонкую линию. Она, определенно, зла на Арчи. Он недооценил ее, ежу понятно. Но лысый еще тот провокатор – сейчас в его глазах плещется смех, его забавляет то, как ведет себя Птичка. Он любит таких барышень – наверное, устал, что, обычно, ему сдаются без боя, радостно скидывая трусы, не доходя до кровати. Но пусть только попробует протянуть свои руки в ее сторону – вырву нахрен с корнем и не посмотрю, что мы сто лет дружим.

– Филин, уйми свою подружку, – хохочет Арчи и скрывается за дверью.

– Куда это он? – удивляется Брэйн, глядя в спину удаляющемуся Арчи, но потом снова поворачивается к Птичке. – Итак, я Брэйн. Друг этого придурка, – хитро щурится и указывает на меня.

– Очень приятно, – произносит Птичка и, выхватив фотоаппарат, молниеносно делает несколько снимков.

– Это еще что за фигня тут творится? – спрашивает меня Брэйн. – Почему она сфотографировала меня?

У него написано такое изумление на лице, что я не могу устоять, и начинаю хохотать.

– Дурдом какой-то, – бурчит друг себе под нос и отходит, чтобы взять себе бутылку пива.

– Может быть, нужно им все объяснить? – шипит Птичка, словно потревоженная змея.

Но я молчу, потому что в этот момент она так красива, что мне почти больно. Ничего не говорю, просто любуюсь, изо всех сил борясь с желанием поцеловать прямо сейчас. И пофиг на всех вокруг. Но не в эту минуту, ни потом я не стану к ней прикасаться, потому что мы две разные планеты, которым не нужно соприкасаться, как бы не тянуло. От этого может случиться большой и никому не нужный взрыв. Разрушающий, сжигающий, уничтожающий.

– Что ты так смотришь на меня? – спрашивает и краснеет. Черт возьми, она покраснела! Я думал, нынче девушки уже разучились так сильно смущаться. – Я лицо испачкала?

Вижу, как ей не по себе под моим взглядом. Даже не хочу представлять, что она сейчас видит в моих глазах, но оторвать взгляд не могу – это выше моих сил. Нет, так не годится. Нужно встряхнуться, разогнать кровь, потому что такими темпами я уже сегодня вечером попытаюсь влезть к ней в трусы, а это ни мне, ни ей не нужно. Мне всегда было, есть и будет, с кем завести интрижку на одну ночь, а Птичка не имеет ничего общего с теми девушками, которые оказываются в моей постели.

Стоит только об этом подумать, как дверь "Банки" открывается, и в помещение входят три девушки. Все они довольно легко одеты для этого времени года. Уже знакомая всем Матильда тоже здесь. Она стоит, оперевшись одной рукой о дверной косяк, и смотрит по сторонам. В ее огромных глазах, излишне подведенных черным карандашом, читается откровенный вызов и ничем не прикрытое сексуальное желание. На ней короткая кожаная куртка до пояса, слишком откровенное платье, облегающее ее стройную фигуру до последнего предела и туфли на высоких каблуках. Ее щеки порозовели от быстрой езды, волосы растрепались, но даже в таком виде она чертовски прекрасна: высокая, стройная блондинка с грудью какого-то феноменального размера. Мечта самца.

– Матильда, пользуешься тем, что в воздухе запахло весной? – смеется Брэйн, идя ей на встречу, раскинув в стороны руки. – Летом вообще голая ходить будешь?

– Захочешь, дорогой, буду голая хоть сейчас ходить, – томно улыбается девушка и подмигивает.

– Такую красоту грех скрывать, – ухмыляется вошедший Роджер. – Проходите, барышни, не толпимся в проходе.

Девушки буквально вплывают в комнату, купаясь в лучах мужского внимания, заигрывая, флиртуя. Матильда старается надолго Арчи из внимания не выпускать, в то время как две другие, наскоро окинув взглядом мастерскую, выбирают себе жертв на эту ночь. И, кто бы мог подумать, высокой русоволосой девушке с густо накрашенными ресницами и васильковыми глазами приглянулся именно я. Она идет ко мне, не обращая внимания на сидящую почти вплотную ко мне Птичку. Эта девушка так уверена в себе, настолько самовлюбленная, что не замечает ничего вокруг, кроме объекта своих желаний. И надо было такому случиться, что целью ее сексуальных помыслов на этот вечер, был выбран я. Какая, твою мать, честь!

Русоволосая одета, будто сошла со страниц мужского журнала: кожаный плащ, короткое платье, на ногах казаки из воловьей кожи. Она идет в мою сторону медленно, будто демонстрирует, что за красота буквально через несколько минут окажется в моих руках. И через несколько часов подо мной, а потом и на мне. Я знаю таких девушек. Наверное, я только таких в своей жизни и знал, но с ними на удивление легко. Если вы друг друга устроите, то она ляжет с тобой, когда пожелаешь. Можно даже не знакомиться, а на утро не обмениваться номерами телефонов. Удобно, просто и без лишней головной боли. Иногда, конечно, стоит расслабиться, и такая красавица вопьется в твою жизнь, что тот вампир и будет требовать с каждой минутой все больше внимания, пока кому-то из вас двоих не надоест. Как правило, я устаю от таких отношений первым.

– Привет, – девушка садится рядом и проникновенно смотрит в глаза. Взгляд васильковых глаз томный, с поволокой. Сексуальный, манящий, обещающий тридцать три удовольствия стоит только руку протянуть. – Ты Филин?

– Скорее всего, – отвечаю, стараясь всем своим видом продемонстрировать скуку и незаинтересованность в дальнейшем общении, но девушке наплевать на мои демонстрации.

3 Я о тебе наслышана, – мурлычет она, ближе пододвигаясь. Чувствую жар ее тела, желание, исходящее мощными волнами. Черт его знает, что такое. Ну, почему именно сегодня? Почему именно тогда, когда Птичка сидит с другой стороны? Закон подлости, будь он не ладен.

– Не хочу тебя расстраивать, но большая часть из того, что обо мне говорят – ложь и клевета.

– Неужели? – девушка вскидывает бровь и нарочито медленно и, как ей кажется, сексуально облизывает нижнюю губу розовым язычком. – Люблю, знаешь ли, сама проверять правдивость слухов.

– Но не в этот раз, – холодно отвечаю и отворачиваюсь.

– То, что ты грубиян мне не рассказывали, – тихо говорит девушка, а я кожей чувствую ее разочарование во мне. Быстро же красотка переменила обо мне свое мнение, а я только рад этому, быстрее отстанет.

– Я же сказал, что тебя обманывали на мой счет, – не поворачиваясь, говорю, показывая, что разговор окончен. Надеюсь, в ее красивой голове есть хоть немного мозга, и она слиняет отсюда по-хорошему.

– Ну, тогда прощай, – язвительно говорит, поднимается с дивана и, по всей видимости, идет искать новую жертву.

Смотрю на Птичку, пытаясь понять, задела ее вся эта ситуация или ей наплевать, но не разобрать. Она сидит и фотографирует все подряд. То ли действительно решила запечатлеть каждую секунду начинающейся пьянки, то ли таким образом демонстрирует, что не хочет со мной разговаривать.

Вздыхаю, потому что, наверное, впервые за всю мою жизнь не знаю, как себя вести с девушкой.

– Я хочу домой, – вдруг говорит она, не поворачиваясь. – Отвези меня, пожалуйста.

– Уверена, что не хочешь остаться? – не знаю, хочу ли я, чтобы она была здесь. На самом деле, ей здесь не место, она слишком для этого прекрасна.

16. Разговоры при луне

– Что-то девушка грустная такая, – спрашивает Роджер, присаживаясь рядом. Я благодарен ему за неожиданное вторжение потому, что это сможет ещё хоть ненадолго удержать Птичку в моём мире. – Наверное, оттого, что мы незнакомы еще. Роджер, – говорит рыжий и протягивает к ней свою широкую, как лопата, ладонь.

– Агния, – с улыбкой представляется Птичка и отвечает на рукопожатие. Ее рука такая крошечная по сравнению с ладонью одноглазого, что он с легкостью мог бы переломать ей все кости. Но на Птичкино счастье рыжий девушек не обижает.

– Какое чудесное имя, – искренне говорит Роджер. Он вообще патологически честный. Рыжий из тех, кому веришь безоговорочно и доверяешь с первого взгляда. – Как такую принцессу занесло в царство бензина, гаек и Бахуса? Нет, не говорите! Дайте угадаю. Филин вас украл и теперь под пытками заставляет любоваться нашими рожами? Если так, – наклоняется к ее уху и продолжает заговорщицким шепотом: – то подайте знак, мигните, и я быстро надеру ему зад! У меня с похитителями милых дам разговор короткий: яйца всмятку и все дела.

Вот только Роджер одним своим появлением может разрядить любую, даже самую напряженную, обстановку. Наверное, ему нужно было идти в парламентеры – большую бы карьеру сделал.

– Никто меня не похищал, – смеётся Птичка, а я чувствую, как она немного расслабляется.

– Неужели добровольно пришли сюда? – удивляется Роджер и начинает смеяться. – Слышал, вы тут фотографируете всех подряд, но не заметил, чтобы мою скромную персону запечатлели. Это дискриминация по одноглазому принципу?

Птичка улыбается и делает несколько снимков. Роджер доволен, как слон – он обожает быть в центре внимания.

– А почему вы ничего не пьёте? – спохватывается рыжий и встает, чтобы принести нам с Птичкой выпить. – Не порядок оставаться трезвыми в такой чудесный вечер.

Смотрю на ребят, которые расселись на старых покрышках вокруг импровизированного стола в противоположном углу. Удивительное дело, мне впервые за долгое время не хочется напиться в хлам, чтобы хоть на время отключить противный внутренний голос. То ли Птичка так на меня влияет, то ли просто не хочется.

– И часто вы так собираетесь? – спрашивает девушка.

– Хочешь спросить: часто ли мы напиваемся?

– И это тоже, – отвечает и краснеет. Но я не против этого вопроса. Что бы я ни говорил, о чем бы не предупреждал, мне нравится, что она интересуется мной.

– Можно было бы и реже.

И, черт возьми, это чистая правда. Я, как никто другой знающий, что такое алкоголизм и как он уродует души и тела людей, коверкает сознание и уничтожает человечность, сам пью часто и много. И надо бы остановиться, пока не поздно, но знать бы еще как.

– Не пей сегодня, – просит Птичка и робко дотрагивается до моей руки. – Тебе еще за руль сегодня садиться.

Странное дело: попроси меня об этом кто – то другой, – да тот же Арчи, – я бы рассмеялся этому человеку в лицо и еще быстрее напился. Но Птичка… Она так трогательно смотрит в глаза, так трепетно касается меня, что не могу игнорировать. Мне давно уже почти на всех наплевать, но сейчас хочется верить, что кому – то еще могу быть нужен.

– Не желаешь остаться? Скоро самое веселье начнется, – уговариваю, хотя на самом деле хочу схватить ее в охапку и унести отсюда куда подальше.

– Только если ненадолго, – тихо говорит Птичка и отводит в сторону глаза. Не могу понять, чего она смущается.

– А вот и пиво!

Роджер протягивает нам две запотевшие бутылки, радостно улыбаясь, и снова возвращается к ребятам. Такое чувство, что они намеренно не мешают, будто даже не смотрят в нашу сторону, хотя уверен, что любопытство плещется в каждом из друзей. Смотрю на то, как они спорят, пьют, веселятся и понимаю, что мне нравится быть тут с Птичкой и ни о чем не думать. Я так давно не отдыхал. Все время куда-то спешу, куда-то еду, с кем-то общаюсь. Жизнь похожа на бесконечный ярмарочный хоровод, но я сам так ее выстроил, чтобы оставалось как можно меньше времени о чем-то размышлять и задумываться. Наверное, потому и писать картины перестал, чтобы не оставаться наедине со своим внутренним миром, не копаться в душе, не обнажать ее. Однажды закрывшись от всех, очень сложно открываться вновь.

– Поможешь? – неуверенно протягивает мне бутылку, как будто сомневается в своем решении выпить пива. Мне не очень бы хотелось, чтобы она пила, потому что, если и раздражает меня что-то в этой жизни слишком сильно, то пьющие женщины. По многим причинам. – А то я не умею.

– Да девушке и не нужно этого уметь, – ухмыляюсь, но бутылку открываю. Мы люди посторонние, не имею права запрещать, если ей хочется выпить.

– А ты не пей, понял? – серьезно смотрит мне в глаза и отпивает янтарную жидкость. – Я своего мнения не изменила, и за руль тебе выпившим нельзя.

– Хорошо, не буду, – успокаиваю ее. – Да мне и не хочется.

Улыбаюсь, глядя, как она морщится после первого же глотка, но старается не показывать вида, что пиво – совсем не тот напиток, что ей по душе.

– Не нравится? Не мучай себя, если не хочешь пить.

– Нет, все в порядке, – с преувеличенной бодростью говорит Птичка, но я – то вижу, что ей не комфортно. Зачем тогда пьет? – Просто у этого пива какой – то странный вкус. Я к такому не привыкла.

– Если я закурю, не будешь против?

– Прямо тут будешь дымить? – Птичка распахивает от удивления глаза. – Разве здесь можно?

– Нет, конечно, здесь слишком много легковоспламеняющихся жидкостей кругом. На улицу выйду, посидишь пока одна?

На секунду в карих глазах промелькнул страх, как будто она боится оставаться здесь одна, без меня. Хочется успокоить девушку, сказать, что никто из этих татуированных и выпивших охламонов ее не тронет, но она еще слишком плохо их знает, чтобы доверять хоть кому – то.

– Не бойся, – тихо прошу, наклонившись к ее уху. Она такая теплая, так чудесно пахнет, что украдкой вдыхаю ее аромат. – Я скоро вернусь.

Резко встаю и иду к выходу. Мне просто необходимо вдохнуть хоть немного свежего воздуха, привести мысли и чувства в элементарный порядок, потому что этим вечером ощущаю себя, прямо скажем, не в своей тарелке. Все идет не так, как всегда, а я так давно научился держать все под контролем, что сейчас просто растерялся и не знаю, как быть дальше. Она мне нравится, но это ровным счетом ничего не значит. Не могу себе позволить прикоснуться к ней, сделать хоть один шаг на встречу, потому что тогда назад дороги не будет. Все испорчу и никогда не смогу исправить. Птичка совсем не знает меня, не знает, каким я бываю в особенно паршивые периоды своей жизни, и показывать ей это совсем не готов. Зачем ее пугать? Зачем рушить жизнь человека, заливая по горло своим дерьмом?

Снова перевожу взгляд на всю честную компанию: девушки смеются, радуются вниманию парней. Матильда положила голову на плечо Арчи, но тот, кажется, совсем этого не замечает. Девушка явно полна надежд, планирует провести с ним еще хотя бы одну ночь, но что – то мне подсказывает, что ей ничего не обломится. Не в этой жизни и реальности, но надежда умирает, как известно, последней.

Бросаю последний взгляд на Птичку, сидящую на диване и задумчиво потягивающую пиво из бутылки. Быстро отвожу глаза: не хочу, чтобы она заметила, что я на нее пялюсь. Тихо чертыхаюсь и рывком открываю дверь мастерской. Нужно скорее выйти на воздух и немного успокоиться, а то наломаю дров.

Наступил вечер: небо почернело, а Луна, сегодня полная, вышла из-за облаков. Я всегда любил полнолуния, сам не знаю, почему. В такие ночи мне кажется, что возможно абсолютно все. Любое безумство, любой каприз… Миражи, мечты и планы, если им суждено стать реальностью, то только в полнолуние. Разве не символично, что за стеной сидит самая лучшая девушка, что встречал в жизни, а на небе полная Луна?

Достаю из кармана смятую пачку сигарет, вынимаю одну и, чиркнув спичкой, закуриваю. В голове носятся мысли – не могу заставить себя не думать о Птичке, как не пытаюсь. Едкий сизый дым разъедает легкие – выпускаю его кольцами в черное небо, будто это может помочь избавиться от всех проблем, что отравляют изнутри.