Текст книги "Ветер нашей свободы (СИ)"

Автор книги: Лина Манило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Его слова об Изе больно бьют в самое сердце. Мать – моя Ахиллесова пята – та, из – за которой я постоянно чувствую свою ущербность. Но мне не нужно, чтобы какой – то сдвинутый напоминал мне об этом. Моя мать – только моя боль, а все остальные могут проходить мимо.

– Заткнись, урод! – Не знаю, какое чудо удерживает меня от того, чтобы снова не наброситься на него. – Если еще хоть слово об Агнии или моей матери вырвется из твоего поганого рта, я убью тебя на месте.

– Нервничаешь, да? – Он снова сплевывает и вытирает разбитый рот тыльной стороной ладони, и по его лицу тянется кровавый след. Сейчас он очень похож на Джокера – безумного, одержимого. – Иза – тварь, ты же сам это знаешь. Зачем ты ее терпишь? Я со своей, лично расправился. Мать стала моей первой жертвой. Мне тогда было восемнадцать, когда вспорол ей брюхо. Даже не представляешь, какой кайф испытал, когда она лежала в луже собственной крови и всего того дерьма, что вылилось из нее, когда поняла, что я пришел спросить с нее за все то зло, что она причинила. – От его слов мороз по коже, а волоски на теле, даже самые короткие и незаметные, становятся дыбом. – Жаль, что твоя мамаша так и не сдохла ни в первый раз, ни во второй, в больнице. А я ведь так старался, так старался.

Делаю рывок вперед, но меня останавливает голос той, ради которой я здесь нахожусь:

– Филипп, не надо!

Останавливаюсь как вкопанный – ее голос действует словно магнит. В этот момент отчетливо понимаю, что ради Птички готов на все, о чем не попросит. Потому что знаю: ни о чем плохом она просить не станет.

– Ястреб, беги! – Неожиданный возглас той, о которой уже успели забыть в пылу борьбы с вселенским злом в лице Кира, оглушает. Матильда подскакивает к окну и, свесившись вниз так, что только ноги торчат, начинает размахивать руками, привлекая чье – то внимание. – Не иди сюда! Уходи! Они взяли Кира, они обо всем знают! Уезжай, ради Бога!

Роджер срабатывает молниеносно: срывается с места и, не забыв о своей трубе, бежит на улицу. Ястреба нельзя упустить – он слишком важен во всей этой истории, но от Роджера еще никому не удавалось уйти – даже пытаться не стоит.

– Нет! – кричит Матильда, и в ее голосе отчетливо слышатся признаки надвигающейся истерики. – Роджер, не трогай его! Не надо! Вы же обещали!

– Мы обещали, что не убьем его. – Брэйн отпускает Кира, которого уже нет смысла удерживать – в таком состоянии он вряд ли куда – то сможет убежать, в два шага преодолевает расстояние до окна и одной рукой оттаскивает Матильду от подоконника. – И свое обещание сдержим, но то, что твой приятель сделал с Арчи, с рук ему не сойдет. Об этом можешь не волноваться.

Она судорожно кивает и, словно окончательно обессилев, тряпичной куклой повисает на руках татуировщика.

– Ну, не плачь, – просит Брэйн и неумело гладит ее по голове. – Он не стоит этого. Вот что бывает с хорошими девочками, когда они влюбляются в подонков.

– Думал, убежать, мразота? – Роджер держит тощего Ястреба за тонкую шею и с такой силой вталкивает его в комнату, что тот пролетает и, не удержавшись, падает рядом со своим дружком. – Сиди тихо, погань, пока я тебе мозги не вышиб.

Ястреб молчит, только затравленно озирается по сторонам, но на Кира не смотрит. Уверен, что как только их возьмут в оборот, начнут колоться и сдавать друг друга, как последние крысы. Крысы они есть – отвратительные. Помоечные. Кажется, я даже слышу невыносимый смрад моральных нечистот, исходящий от них. И этому уроду доверял Арчи?

– Скажи мне, Ястреб, только одно. – Мой голос обманчиво спокоен, хотя внутри бушует настоящая буря, но держусь из последних сил, чтобы не начать тут все крушить. – Что тебе сделал Арчи?

– Ничего, – хрипит, потирая шею, за которую его держал Роджер. Не удивлюсь, если в итоге у него окажутся сломаными пара позвонков. – Я просто запутался.

– Запутался? Надеюсь, менты тебя распутают, потому что о такую мразь мне руки марать не хочется.

Ястреб смотрит на Матильду, рыдающую в объятиях Брэйна. Смотрит осуждающе, с укоризной. Она вытирает слезы и одними губами произносит: «Прости», а потом отворачивается. Наверное, в этот момент их история, длиной в десяток трудных лет, окончательно завершилась.

Мне надоедают их рожи, отворачиваюсь и снова подхожу к Птичке. Присаживаюсь рядом с ней прямо на пол. Мне наплевать, какая здесь кругом грязь, какая атмосфера царит, главное, я ее нашел и она жива, а все остальное до синей лампочки.

– Больно? – спрашиваю, поглаживая ее по голове, осторожно и бережно, словно она может сломаться от любого неосторожного движения. Где же эта скорая, когда она так нужна?!

– Терпимо. – Пытается улыбаться, но с такими побоями особенно не повеселишься. Вижу, как она морщится, но старается не показать виду, насколько ей на самом деле. Моя смелая маленькая Птичка. – Побудь со мной, пожалуйста. Не уходи больше, мне страшно одной.

– Побуду, конечно. – Пододвигаюсь к ней как можно ближе, при этом стараясь не задеть то, что в пылу атаки мог повредить Кир. – Захочешь прогнать, не получится. После этого вообще и шагу одной ступить не дам, не надейся. Я еще тот тиран, ты меня просто плохо знаешь.

– Тиран? – задумчиво спрашивает и хитро смотрит. – Может, мне только это и нужно было? Может, я такого и искала, чтобы ходил за мной с плеткой и дорогу указывал?

– Значит, тебе очень повезло. – Целую ее в лоб, губами ощутив, насколько он горячий. Наверное, у нее температура. – Я именно такой и даже хуже.

– Помоги мне сесть, пожалуйста.

– Не дождешься. Тирания начинается с этой самой секунды, поэтому запрещаю тебе двигаться – мало ли, какие у тебя повреждения, так что лучше не шевелиться.

Она кивает, а я чувствую, как внутри разливается тепло. Это облегчение, смешанное с радостью от того, что все – таки смог найти ее – живую. Все эти синяки, ссадины, ушибы пройдут. Стресс тоже пройдет – помогу ей справиться. Но она здесь, рядом и большего мне не нужно.

Сквозь разбитое окно проникает ветер, приносящий с собой запах новой весны, которая будет не такой как обычно. Потому что впервые не чувствую себя изломанным, искалеченным и пустым. Сейчас рядом со мной та, которую так долго искал – та, которая сможет меня понять и принять. Та, ради которой я хочу стать лучше.

– Филин. – Ее тихий голос выводит из задумчивости.

– Птичка. – Ухмыляюсь и ложусь на бок, оперевшись на локоть, и наматывая темно – каштановый локон на палец. – Ты что – то хотела?

Она смотрит на меня огромными глазами невероятного шоколадного оттенка и молчит. Не мешаю собраться с мыслями, потому что чувствую – то, что скажет сейчас, может изменить нас полностью.

– Филин, я люблю тебя.

43. Галерея

– Да красивая, красивая. – Моя соседка по палате, женщина лет пятидесяти, улыбается, глядя, как я в сотый, наверное, раз, расчесываю волосы. – Ты такая хорошенькая, что тебе и макияж никакой не нужен – все при тебе. Молодость всегда прекрасна.

– Вы слишком добры ко мне, – смеюсь, стараясь казаться беззаботной, но на самом деле внутри скребутся кошки. – Думаете, с такими синяками под глазами и землистым цветом лица могу хоть кому-то понравиться? Может быть, все-таки накраситься?

Вчера заставила Сержа принести в больницу мою косметичку, хранящую в своих недрах тонну косметики, которой я совсем не умею пользоваться, но до чертиков люблю покупать. Зачем только непонятно. Наверное, для коллекции. Но сейчас мне хотелось быть красивой, а после недель, проведенных под наблюдением врачей, не могу похвастаться ярким румянцем и свежестью кожи. Часами смотрела на себя в зеркало и представляла, как предстану перед Филином таким вот страшилищем. А для него мне хотелось быть самой красивой. Хоть он и не приедет меня забирать, но обещал, что мы сегодня все-таки увидимся.

– Не нужна тебе никакая косметика! И успокойся уже, все будет хорошо.

Киваю и, медленно проводя расческой по волосам, сижу, уставившись в одну точку. Перед глазами вертятся события того дня: озверевший Кир, наносящий удары; звон бьющегося стекла и Филин, коршуном набрасывающийся на моего мучителя. Он был зол… Да он в ярости был! Я ведь и правда сначала подумала, что Кир отбил мне все мозги, и Фил только лишь плод воспаленного сознания, но потом он сидел рядом, вытирал мое лицо, целовал в разбитые губы и говорил, что любит и никуда не уйдёт… Сердце сладко замирает при одном воспоминании, как звучали слова о любви, произнесенные низким, хрипловатым голосом.

Отшвыриваю расческу и, поднявшись, начинаю собирать свои вещи. Наконец меня выписывают – к счастью, травмы оказались не столь ужасны, как думали в самом начале. Ушиб ребер, вывих плечевого сустава, лопнувший на части гипс, гематомы на лице и легкое сотрясение мозга – вот, в принципе, и все, что осталось после «свидания» с Киром. Если не считать, конечно, ночных кошмаров и легкого тремора рук, но врач пообещал, что скоро и это пройдет. Быстрее бы.

Мысли о Кире, мои извечные спутники в последнее время, по-хозяйски врываются в сознание. Обнимаю себя за плечи и пытаюсь унять дрожь. Вспоминаю, как в течение этих двух недель, что провела в больнице, меня часто навещали полицейские: снимали показания, требовали все новых и новых подробностей. Каждый раз, заслышав их шаги в коридоре, содрогалась от ужаса, что снова придется вспоминать весь тот страх. Но я не дурочка и понимала, что должна потерпеть и рассказать все: Кир оказался опасным человеком, настоящим психом, от рук которого погибло более десятка девушек. От моих показаний многое зависело. Во всяком случае, я – единственная, кому удалось выжить. Поэтому безропотно сносила все их вопросы, стараясь как можно подробнее отвечать на них. В общем и целом, активно сотрудничала со следствием.

Я так рада выписке, потому что слишком устала от больничных пейзажей, что сил никаких не осталось. Не терпелось оказаться в тишине и прохладе родных стен и выспаться уже, наконец, на удобной кровати, а не вот на этой вот койке, что опасно скрипела при каждом неосторожном движении.

Зато гипс мне все-таки сняли и это лучшее, что со мной случалось за последние дни. Об одном жалею, что не сохранила птичку, которую нарисовал для меня на гипсе Филипп в тот вечер.

Вещи были собраны, документы в порядке и в этих унылых больничных стенах меня больше ничего не держит. За мной должен был приехать Серж, хотя я бы предпочла увидеть сейчас рядом совсем другого мужчину. Но Филипп прислал сообщение о своей занятости, поэтому выбора не оставалось и пришлось воспользоваться помощью брата.

– Прощайте и выздоравливайте! – Машу симпатичной соседке рукой, стоя в дверях.

– Удачи, милая. – Ее теплая улыбка согревает сердце. – И знай: в жизни всегда все бывает хорошо, даже если сначала кажется и по-другому.

– Спасибо большое, – говорю и открываю дверь палаты.

Серж еще не приехал, но мне необходимо выйти на улицу – слишком истосковалась по свежему воздуху, залечивая боевые ранения в этих бледных стенах. Лифт, спуская меня вниз, в окружении десятка незнакомых лиц, опасно дребезжит и немного трясется. Опасная конструкция, ничего не скажешь. Какой-то парень с загипсованной шеей улыбается мне, но делаю вид, что не замечаю его отчаянных попыток познакомиться. В итоге ему надоедает, и он принимается строить глазки своей соседке слева – симпатичной медсестре.

На улице пахнет весной, надеждами и новыми планами. Уже март, причем на удивление теплый. С наслаждением вдыхаю пьянящий воздух, запрокинув голову. Наверное, еще никогда не чувствовала себя счастливее – словно только сейчас я родилась, а до этого просто существовала. Мне неважно, что будет дальше, неважно, будет ли Фил любить меня – я счастлива. Наверное, впервые в жизни.

Слышу звук клаксона и, повернув голову, вижу знакомый автомобиль.

– Извини, что раньше не смог приехать. – Серж помогает мне усесться на пассажирское место, забирая мои вещи и кидая сумку назад. На секунду будто переношусь на несколько недель назад, когда вот точно также сидела в автомобиле, но только рядом был не мой любимый брат, а то чудовище, которым оказался якобы любящий меня человек. Но наваждение проходит, стоит посмотреть на Сержа. – Служба помешала, но я все равно здесь и, вроде бы, не сильно опоздал.

– Ты почти вовремя. Я все равно за временем не следила – такая погода нынче чудесная. – Пристегиваю ремень безопасности и усаживаюсь удобнее. – Вези меня, мой извозчик! Да с ветерком.

– Вот сумасшедшая. – Его смех вибрирует вокруг. – Держись крепче.

И мы едем. Закрываю глаза, пытаюсь расслабиться, но из головы не идут события двухнедельной давности. Не появись тогда Филипп, что бы со мной было? Меня тоже бы положили к тем девушкам, тела которых, насколько я поняла, так пока еще и не опознали – настолько он обезобразил их. Трясу головой, открывая глаза, и гоню прочь все эти дурацкие мысли – я жива, здорова, со мной моя любящая семья. И Филин. Что мне еще нужно? А Кир? Да пусть горит в Аду, чертов извращенец!

Смотрю по сторонам и понимаю, что едем мы совсем не туда, куда изначально планировали. Это не дорога к моему дому, это… Подождите…

– «Ржавая банка»? – Мой крик, наверное, был слышен и в соседней Галактике. – Серж, я правильно понимаю? Ну, скажи, что я права! Ну, пожалуйста!

– Правильно. – Он не смотрит на меня, но по его хитро прищуренному глазу и ухмылке понимаю, что он изначально задумал привезти меня именно в мастерскую. – Но больше так не кричи, я могу оглохнуть. Кому я потом такой нужен буду?

– Не ворчи. – Подпрыгиваю на месте от нетерпения, но искренне надеюсь, что Серж этого не замечает. Хотя, кого я обманываю? Мой брат замечает всегда и все. – Ой, приехали!

Машина медленно въезжает на парковку мастерской, а мне не терпится выскочить из машины и понестись на всех парах в «Банку», но понимаю, что в моем положении выпрыгивать из автомобиля на ходу – не самое мудрое решение. Хватит с меня уже периода повышенного травматизма.

– Дальше сама, – улыбается Серж, останавливаясь. – Вещи домой завезу, не беспокойся. Обещай, что повеселишься от души, хорошо? Ты это заслужила. И… Прости меня.

– За что? – Не могу понять, в чем брат-то передо мной виноват? Да и никто вообще не виноват – только лишь моя дурь.

– За многое, но сейчас не об этом. Давай, сестренка, дерзай.

Меня слегка тревожат его слова, но сейчас не до психологического состояния брата – меня распирает от предвкушения скорой встречи, а обо всем остальном буду думать потом.

– Слушай. – Неожиданный вопрос, родившийся в недрах подсознания, заставляет остановиться. – А он точно меня ждет?

Серж смеется, глядя на меня, как на дурочку.

– Конечно, ждет. Думаешь, я сам такой инициативный? Иди уже и ничего не бойся. И будь готова ко всему, что бы там не произошло.

– Ты – золото! Мне с тобой очень повезло, ты же знаешь об этом? – Повисаю у него на шее и звонко целую в гладко выбритую щеку.

– Знаю, конечно. – Крепко обнимает на прощание, от чего мои травмированные ребра чуть не рассыпаются пылью, и я, наконец, выхожу из автомобиля.

Как сдержаться, чтобы не бежать? Я не знаю. Наверное, со стороны напоминаю престарелую горную козу – вроде и хочет поскакать, да опухшие суставы мешают.

Не понимаю, почему Серж привез меня именно сюда? Нет, я ничего не имею против «Ржавой банки», но это все-таки не самое романтичное место на планете. Хотя, если так подумать, для того, чтобы увидеть Фила готова идти даже на городскую свалку, не то, что сюда. «Банка» уж получше куч мусора будет.

Вокруг мастерской непривычно тихо – место словно лишилось чего-то важного. Души, наверное. Филин рассказал, что случилось с Арчи – сейчас он уже в порядке, но поволноваться за его жизнь пришлось основательно. Я рада, что он выжил – хоть наше первое знакомство окрасилось в не слишком радостные тона, но он точно не заслужил того, что с ним произошло. Но сейчас все позади, Кир за решеткой, как и Ястреб с Матильдой, значит о плохом можно уже и не думать.

Хватаюсь за ручку двери и на секунду замираю. Как он меня встретит? О чем будем говорить? Волнуюсь как школьница, глупая влюбленная школьница. Но перед смертью не надышишься, и я распахиваю железную дверь.

На секунду теряю дар речи и не сразу могу сообразить, что здесь происходит, но проходит мгновение, другое и я понимаю, что мастерская сейчас мало походит на себя прежнюю. Сейчас это больше похоже на модную галерею. Со стен исчезли полки, на которых хранились инструменты, и сейчас их украшают… портреты Фила! Ох, это именно те фотографии, которые я успела сделать. Может быть, это слишком нескромно, но я ведь действительно чертовски хороший фотограф. Хотя с такой моделью любой сможет почувствовать себя гением.

– Нравится? – Разглядывая фотографии даже не заметила, как главный герой не только этой выставки, но и всех моих фантазий подошёл совсем близко и стал за спиной. Его дыхание щекочет кожу на щеке, от чего бабочки в моём животе исполняют сальто-мортале. – Мне так очень.

– Не знала, что у тебя настолько большое эго. Украсить мастерскую своими портретами – довольно смелое решение.

– А кто тебе сказал, что это мастерская? – Его голос, низкий, чуть хрипловатый, рождает внутри меня бурю эмоций. – Сейчас это не мастерская.

– А что?

– Модная арт-галерея. – Он проводит губами по моей щеке, от чего мурашки скачут по коже галопом. – Я соскучился. Ты так сладко пахнешь, словно на курорте была, а не в больнице. И выглядишь потрясающе.

– Галерея? – Разворачиваюсь к нему и заглядываю в глаза. – В каком это смысле?

– В том смысле, что пока "Ржавая банка" временно не может быть извечным приютом для сломанных мотоциклов, почему бы не использовать помещение в благих целях? Тебе же обещали выставку, но зачем ждать милости от природы, если можно все сделать самим?

– Я… я не знаю, что сказать. – Слёзы настойчиво подбираются к глазам, несколько раз моргаю, чтобы не разрыдаться. – Ты…

– Замечательный? Прекрасный? Бесподобный? Феноменальный? – Филин пальцами приподнимает мой подбородок и заглядывает в глаза. – И ещё сексуальный. Вижу, как ты даже сама себе завидуешь, отхватив такого парня.

– Ты решил весь словарь эпитетов процитировать? – Не сдерживаюсь и хихикаю. Точно, идиотка. – Но ты и правда такой. И даже лучше.

– Вот и договорились. – Мягкие губы накрывают мои. В этом поцелуе нет нежности, в нем только страсть и голод. Он пьёт мое дыхание, мучает, дразнит. Теряю голову, но неожиданно раздаётся скрип двери.

– Чёрт. – Из груди Фила вырывается тяжелый вздох, когда ему приходится оторваться от моих губ.

– Приятель, я не виноват. – В голосе Арчи и правда, ни грамма раскаяния. – Сам же просил приехать. А я – послушный мальчик, сам знаешь, всегда делаю то, что мне говорят.

– Но можно было хотя бы не врываться?! – Филипп хватает с дивана пёструю подушку и швыряет в друга. Тот ловко уворачивается и смеётся. – Совсем обалдел?

– Ой, что я там не видел? – Арчи стоит, сложив руки на широкой груди, от чего его футболка натягивается на внушительных бицепсах. Зелёные глаза искрятся смехом, а на лице блуждает хитрая улыбка.

– Птичка, не смотри на этого извращенца, он после больницы странный очень. – Фил обнимает меня одной рукой, прижимает к себе, а второй гладит по голове. – Его, наверное, там вирусом сексуального бешенства заразили – на всех бросается. Поэтому будь аккуратнее, а то вдруг он и к тебе приставать начнет.

– Я, может быть, с того света вернулся! – Арчи поднимает руки в театральном жесте. – И с чем сталкиваюсь? С упреками, обвинениями и издевательством. Вот скажи, Агния, разве достоин я этого?!

– Нет. – Я уже смеюсь, не в силах остановиться. Арчи мне нравится – с ним не бывает скучно.

– Вот! – Длинный палец указывает на Фила. – Даже твоя девушка меня жалеет, а ты – жестокий! Черствый и бессердечный! И на будущее: твоя девушка для меня существо бесполое. Но это так, ремарка.

– Ладно, закончили представление. – Фил присаживается на диван, увлекая меня за собой. – Принёс?

– Конечно. – Арчи кивает и, отойдя к двери, поднимает с пола что-то вроде посылки. – Как договаривались.

– Молодец. – Фил принимает из рук Арчи завернутый в плотную бумагу прямоугольник.

– Ладно, я пошёл. – Арчи улыбается мне и подмигивает. – Завтра открытие выставки в честь вас, ребята, поэтому я побежал – дел ещё вагон. Увидимся.

И, не дожидаясь ответа, убегает.

– Это тебе. – Фил протягивает посылку и странно смотрит на меня, словно от того, что я увижу под бумагой, многое зависит. – Подарок. Надеюсь, тебе понравится. Если нет, то выбросишь – не обижусь.

– Вот ещё, выброшу. – Не пойму, чего он так волнуется? – Не с той связался, я подарки не выбрасываю.

Фил издает какой-то странный звук и отворачивается. Нужно быстрее разворачивать, а то его сейчас удар хватит. Срываю бумагу и замираю, не в силах поверить своим глазам. Это же мой портрет. Дух захватывает от того, насколько я на нем прекрасна.

– Что ты молчишь? – Фил закусывает нижнюю губу и хмурит брови. – Не понравилось?

– Сумасшедший мужчина, честное слово. Как мне могло не понравиться? Это ты написал? – Я почти уверена в положительном ответе, потому что слишком хорошо помню, как красива была птица на снегу.

Он молчит, но с каждой секундой напряжение уходит из его взгляда, и он расслабляется.

– Как раз, когда ты пропала, сделал первый набросок. – Прижимаюсь к нему и кладу голову на плечо. – Знаешь, я очень давно ничего не рисовал, не брал карандаши и краски в руки. Не хотел – чувствовал, как сильно опустел внутри, словно умер. Но когда увидел тебя впервые, понял, что ничего еще в моей жизни не кончено.

– Спасибо. – Поднимаю голову и целую его в небритую щеку.

– За портрет?

– Нет, за то, что ты такой есть в этом мире.

Я лежу на его груди, оглядывая стены «Ржавой банки», увешанные портретами того, кто так неожиданно встретился на моем пути. Филин на каждом из снимков разный, но везде он неизменно прекрасен. И сейчас понимаю, впервые, наверное, что такое настоящее счастье. Глядя на эти фотографии, мне кажется, что действительно получилось запечатлеть его душу – такую прекрасную и такую израненную.

Не знаю, чем обернется эта безумная затея с выставкой, но верю, что завтра точно будет лучше, чем вчера.