Текст книги "Жестокое сердце Тайги (СИ)"
Автор книги: Лина Коваль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 50. Важное решение
Сплю я просто ужасно. Ворочаюсь в теплом одеяле, закинув согнутую ногу сверху. Чуть позже скидываю его на пол и тут же безнадежно мерзну.
Резко сажусь.
Дрожу от наступающих слез, чувствуя себя такой беззащитной перед своей потерей и болью.
– Блин… – Заслонив глаза ладонью, невольно Загорского вспоминаю.
С ним мне никогда не было холодно, потому что температура его тела воспринималась моей кожей, как идеальная. Я любила обнимать его ночами, прижиматься к груди или к мускулистой спине. Слушать ровный стук сердца. Обожала, когда он меня любил. Нависал сверху и целовал так разрушительно нежно.
Я считала его своей половиной… Наверное, все так думают про первую любовь?
И мне, черт возьми, больно оттого, что этого всего больше никогда не случится.
Обманул, растоптал мои чувства, недостаточно доверял, чтобы рассказать правду.
Больно до одури.
До хрипоты.
Можно ли простить человека, который и не пытается тебя искать? И извиняться не планирует?
Не знаю.
Но, лежа под утро, я готова простить Яру все, лишь бы ещё хотя бы раз почувствовать его рядом. Мучаю себя мыслями об этом и – как результат – как лампочка перегораю. Засветло.
А просыпаюсь от ощущения, что рядом кто-то есть. От вязкого слоя и липкости на коже просыпаюсь.
– Саша… Встаешь? – зовет Борис Сергеевич и касается моей щеки, впервые так явно нарушая лично пространство.
– Да… Извините.
Меня сдувает к изголовью кровати. Я прижимаю к груди колени и часто моргаю, ничего не соображая после сна. Внутри будто все сжимается ржавой, скрипящей пружиной. Даже комната меньше становится. Стены, потолок – все давит.
Опекуну это явно не нравится.
– Ты боишься меня? – спрашивает раздраженно и с интересом осматривает мою пижаму.
Горячая волна стыда поднимается к лицу.
Душит.
– Нет. – часто бью по простыне рядом, в поисках одеяла. – Просто вы так резко меня разбудили. Простите…
– Разве я такой страшный? – он смеётся, почесывая ровно остриженная бороду, и поправляет очки.
С облегчением выдыхаю и со всей своей вежливостью разглядываю идеально скроенный бежевый деловой костюм, черную сорочку и металлический браслет от часов.
– Нет, конечно. Вы нестрашный. Отлично выглядите! – смущаюсь. – Просто не ожидала.
– Что я к тебе зайду? – он осматривает стол и ровные ряды полок с тетрадями и учебниками.
– Ну да…
– Как-то у тебя здесь темно. Раньше не замечал. Хочешь, обновим ремонт и мебель? Сделаем посветлее и посовременнее?
– Нет, что вы. Мне все нравится. Я очень люблю эту комнату.
– Ну, смотри. Чувствуй себя здесь как дома, не по нраву что-то – говори. Будем менять. Этому дому давно нужна полноценная хозяйка.
Я нервно сглатываю, но решаю не молчать. В конце концов, я ещё остро переживаю тот факт, что он зачем-то переписал на меня выставку Юлии. Зачем она мне? Что в его понимании, я должна с ней делать? Странно…
– Хозяин здесь вы, Борис Сергеевич. – четко произношу и хмурюсь. – Я все-таки в гостях и спасибо вам за все! Никогда этого не забуду.
– Ну-ну, Саша… – в его глазах смешинки, а ребром ладони он небрежно задевает мою щиколотку.
Я вздрагиваю всем телом и снова каждой клеточкой ощущаю эту липкость. А в довесок жуткий стыд, растекающийся по венам, как горячий сироп. Хочется немедленно проветрить комнату и… помыться. Хорошенько так.
– Борис Сергеевич…
– Что, Сашенька?
– Я хочу, чтобы вы вернули мне телефон. У меня запланирована встреча с подругой.
– Давай пока без него, Александра. – говорит он вдруг строго и с неохотой поднимается. Застегивает пиджак. – Все же ты устроила нам проблемы, которыми сейчас день и ночь занимаются мои адвокаты.
– Проблемы? – задираю голову.
– Имею в виду твой брак, конечно. – он злится и тут же широко улыбается. – Но не волнуйся, все в порядке. Скоро вас разведут. Каждый раз, когда вспоминаю об этом, не могу держать себя в руках. Видишь, что ты со мной делаешь? – качает головой.
– Я… просто хочу свой телефон.
И свою жизнь без ощущения надзора…
– Чуть позже, Саша. – напирает интонацией.
Неожиданно действительно чувствую давление в груди. Будто паника начинается. У меня никогда не было клаустрофобии, но уверена, что ощущения схожие. Я словно в тисках, а изнутри на полной скорости несется тревога.
– А в университет я хотя бы могу поехать? – задаю вопрос в спину.
– Давай ограничимся тренировками. – деловым тоном отвечает. – Охрана отвезет тебя на теннис.
– Хорошо. И вы ещё обещали подумать по поводу собаки.
– Собаки? – он морщится и, открыв дверь, снова смотрит на меня. – Я против живности в доме, ты же знаешь. Терпеть ее не могу. Рыбок вполне достаточно. Давай оставим этот вопрос на следующий год. Готов пойти на встречу, если ты будешь паинькой. Хорошего дня, Саша.
Паинькой?
После того как уходит, я с беспокойным сердцем поднимаюсь и иду в душ. Тру кожу намыленной губкой, но ощущение, будто я скотч, который на себя собирает всю пыль и грязь, не проходит.
Тревога не покидает, поэтому до тренировки успеваю забежать в кабинет Бориса Сергеевича. Первым делом, стиснув зубы, набираю Тайге. Да-да, делаю шаг навстречу сама, но Ярославу будто бы все равно.
Раздражающие длинные гудки завершаются пустотой и полным раздраем. Я тут же вспоминаю про Авдеевых. Нахожу в сумочке выписанный в новогоднюю ночь номер телефона.
– Аня, привет! – говорю я, озираясь на закрытую дверь. – Это Саша….
– А… да, привет.
Резко замираю, потому как ее голос звучит холодно и отстраненно, а я привыкла к тому, что мы дружим. Тут же в душе зарождается неуверенность: может быть, я все надумала. И хорошее отношение ко мне Авдеевых и чувства Загорского?
Экономика, которую я второй год изучаю в университете, подчиняется законам логики и формулам, а вот в человеческих отношениях все гораздо сложнее.
– Говори, – и снова будто ледяной водой обдает.
– Что-то случилось? – осторожно спрашиваю. – Как малыш?
– Что случилось? Это ты меня спрашиваешь?
– Прости, я, видимо, что-то не понимаю… – хочу уже опустить телефонную трубку, но вновь слышу Анин голос.
На этот раз интонация гораздо мягче:
– Я, может быть, груба, но Ярик сбился с ног, чтобы тебя найти. Ты бы видела, на кого он похож.
– Борис Сергеевич запретил нам общаться.
– И ты повелась! – Аня обвиняет. – Заняла сторону его отца.
– Да какую сторону? О чем ты? – с негодованием переспрашиваю. – Яр сам меня обманул.
– За это ты его предала, Саша?
– Послушай, я не сделала ничего предосудительного. – защищаюсь.
Впервые в жизни мне хочется показать зубы.
Не соглашаться и не давать себя в обиду.
– Борис Сергеевич сделал для меня много хорошего… Я росла с тетей и дядей, а он подарил мне сказку. Оплатил обучение, дал крышу над головой и веру в себя.
– Все ясно, Саша. Ты просто струсила!
– Тебе легко рассуждать! – выпаливаю. – У тебя есть родители, которые любят и всегда были на твоей стороне.
– Извини, – она вдруг отвечает разбито. – Просто Яр наш друг и часть семьи, и я искренне его люблю…
– Я поняла… Извини, что побеспокоила. – проговариваю холодно.
– Саша.… – на этом скидываю звонок.
Обидно, но я думала, правда ей нравлюсь.
Думала, я тоже часть семьи…
А ещё благодаря этому разговору созревает важное решение.
Мне срочно надо сбежать и встретиться с Яром.
Потому что я без него не могу.
Глава 51. Обратная сторона Солнца
Принять решение.
Во взрослой жизни это ещё ничего не значит, потому что от слов надо перейти к действиям. А это… опасно.
Тренировка по теннису сегодня проходит из ряда вон плохо.
Во-первых, это связано с тем, что мой мозг просчитывает ходы наперед. Как в «Монополии». Незаметно сбежать от охраны? Получится ли? Будет ли Яр рад моему появлению?
Во-вторых, меня не покидает мысль, что будет дальше? Ведь я всегда, черт возьми, была этой самой «паинькой». Что сделает Борис Сергеевич, если повернуться к нему спиной? О будущем и образовании можно будет забыть, но разве это важно, если на кону стоит любимый человек?
Ну а в-третьих, я вообще не очень люблю теннис и только сейчас поняла, что обратила внимание на этот вид спорта по наводке старшего Загорского. Уж не потому ли, что Юлия им занималась?
– Саша! Сегодня несобранная какая-то. Кошмар. – закатывает глаза один из тренеров, пока я открываю бутылку с водой. – Больше в таком состоянии не приходи.
– Больше не приду… – прислонив горлышко к губам, жадно пью и иду в душ.
Неожиданно все, что связано с опекуном, кажется мне липким и неприятным на ощупь. Будь то теннис, или подаренный флакон духов.
Собираюсь максимально сосредоточенно.
Обдумываю варианты.
Со мной сегодня два охранника. Одного я давно знаю, второй – новенький. Молодой совсем, любит посидеть в телефоне, ленивый.
В машине кладу сумку рядом и страшно нервничаю.
– Я бы хотела заехать в магазин… – говорю, посматривая в окно.
– Хорошо, – не отрывается от экрана.
– Борис Сергеевич никакие поездки, кроме тенниса, не согласовывал.
– Да? Тогда не получится. – смотрит назад новичок.
– А я разве арестована? – пытаюсь изобразить из себя лютую стерву.
– А? – смотрит на опытного коллегу.
– Просто не положено! Простите!
– Хотя бы поесть можно? – озираюсь в поисках пешеходной улочки, когда мы останавливаемся на светофоре. – Вот здесь. Шаурма… Хочу сюда. Шаурмы после тренировки хочу.
– Александра…
– Ну что, Александра? – со всем своим негодованием взрываюсь. – Хорошо. Давайте домой. Только вот мы сейчас на въезде в поселок в пробку встанем, а я уже сегодня вечером расскажу Борису Сергеевичу, что изо всех сил просила вас остановиться, чтобы поесть после тренировки, а вы мне отказали.
– Реально ведь расскажет… – молодой озадачивается.
– Ладно. – смачно выругавшись, ворчит второй. Паркуется. – Только быстро.
– Сколько потребуется. – задираю подбородок. – Скорое поглощение еды – залог плохого пищеварения и проблем с кишечником.
Хватаюсь за ручку и открываю дверь, ощущая воздух совсем по-другому.
Как запах свободы.
– Вы уж кушайте там, Александра, сколько надо! – даже с радостью выдает и вновь снимает с блокировки телефон. – Мы подождем. Работа у нас такая!
– Вот и ждите. – выбираюсь из внедорожника, оставив сумку для того, чтобы усыпить их бдительность. В каком-то фильме видела.
Ещё в раздевалке спортивного центра я спрятала во внутреннем кармане пуховика пару мелких банкнот, банковскую карточку со стипендией, студенческий билет и паспорт. Главное – забрала свое обручальное кольцо. Крупные купюры же, как и карту, оформленную на меня Борисом Сергеевичем, оставила в кошельке.
Звон наддверного колокольчика действует на нервы, но я прохожу мимо длинного стола и высоких стульев и сажусь. Посетителей, кроме меня, – ни одного.
– Здравствуйте! – пялится на меня хозяин заведения, будто пытается вспомнить.
Когда его лицо светлеет от догадки, я кладу ладони на стойку. На безымянном пальце уже красуется обручалка, водруженная на него перед дверью.
Такая же, как и та, что Яр поклялся не снимать!
Интересно, слово хоккеиста ещё действует?
– Здравствуйте, Эд…. – грустно киваю.
В первый раз я его особо не разглядывала. Высокий, с седыми, длинными волосами, собранными в хвост и серыми глазами, проникающими в самую суть. Наверное, таких называют рокерами? А ещё я отлично представляю Эда за рулем мощного, блестящего мотоцикла.
– Что вам приготовить, Александра? – вежливо, но уже гораздо теплее интересуется.
– Шаурму. Классическую, пожалуйста. Минимум соуса. – пытаюсь улыбнуться и думаю только об одном: есть ли в этом помещении запасной выход.
– Одну?
– Две. – я смотрю ему в глаза. – Ведь две шаурмы лучше, чем одна? – вспоминаю наш первое свидание с Яром.
– Это правда… – он смеётся и поглядывает на меня.
И первый поцелуй, когда я учила его ловить снежинки ртом.
Господи, времени прошло всего ничего, а кажется, что это было лет десять назад. Так много событий произошло, и такие крепкие чувства я теперь испытываю к Яру.
– Сделайте, пожалуйста, как любит мой муж.
– Муж… – Он хмурится и выбивает заказ с помощью пластиковой карты, которой стучит по экрану. – Мужей надо дома кормить!
Уловив явный укор, смело держу удар.
Яр здесь в последнее время был? Что-то говорил обо мне?
– Я кормлю. – добродушно смеюсь. – Правда, кормлю.
– Две классические шаурмы для прекрасной посетительницы. Одну – двойную, с горчицей. – Эд передает заказ на кухню и снова с интересом рассматривает мое лицо. – Муж, значит?
– Муж. – выдыхаю.
– Это хорошо.
Я подхожу к окну и сигнализирую своим охранникам выданным мне чеком.
Вот я. Здесь. Никуда не убежала.
– А вы давно знакомы? – снова возвращаюсь за стойку.
– С Тайгой?
– Ну да.
– Лет с десяти его знаю. – бурчит под нос и протирает стол. – Как к двери моей прибился…
– Прибился?
– Голодный был. – произносит обыденным тоном.
– Ого! – у меня в голове миллион вопросов, но я боюсь ими спугнуть желание Эда рассказывать.
Потупив взгляд, касаюсь своего кольца. Такое тонкое и крепкое – одновременно. Как моя любовь к мужу.
– Сначала думал неблагополучный, потом понял – просто несчастливый. Так и подружились.
– Разве дети бывают несчастливыми? – хрипло переспрашиваю.
Осторожно… Как по минному полю.
Это страшно – узнавать, что хранят в себе темные дебри Тайги. Страшно услышать то, что повергнет в шок и заставит возненавидеть людей. Ведь сердце не становится само по себе жестоким.
– Ещё как бывают, Александра.
– Я сама росла без родителей, но… детство – это же время, когда счастье видишь в мелочах. Даже в рваной обуви, в которую попадает вода из луж.
– А ты совсем ничего о нем не знаешь? Так? – качает головой Эд. – Сделать тебе кофе к шаурме?
Я ещё раз поглядываю на машину с охраной и быстро соглашаюсь, уже окончательно забыв, зачем пришла. Так бывает – судьба приводит нас куда-то, но вектор меняется.
– Расскажите мне, Эд. То, что знаете. – Прошу, обжигая губы горячей жидкостью. – Пожалуйста…
– Не уверен, что Ярослав оценил бы.
– Я не скажу. Никогда ему не скажу. Обещаю.
– Зачем тебе это, девочка? – облокачивается на стойку. – Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.
– У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…
– Спрашивай… – пожимает плечами. – Скажу все, что знаю.
Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.
– Его любила мама?
– Очень. – Эд улыбается. – Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…
– Я тоже из Солнечногорска. – скромно улыбаюсь.
– Вы похожи.
– Да, мне говорили. – склоняю голову набок. – Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?
– Вероятно, потому, что она была такой же. – разводит руками. – Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.
– Я не осуждаю. Что вы?
– Это хорошо.
– Почему он часто жил на базе?
– Потому что отец выставлял его из дома.
– Ребёнка?
– С семи лет, насколько я знаю.
– Почему это не предали огласке?
– Потому что спортивный интернат – это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.
Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.
– Закрытая школа – это понятно. Но лечебница – Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?
– Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.
– Что за бред? – тут же невольно встаю на защиту мужа.
Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать:
– Его к этому грамотно подвели, Саша. И это сделал отец.
– Что? – округляю глаза и не сдерживаю слез.
Как такое может быть?
– Парень стал видеть галлюцинации, у него появились проблемы в команде. Да его почти выгнали. Только потом он заметил, как Загорский подмешивает что-то в его порцию домашней еды…
– Боже… – заслоняю дрожащие губы ладонь. – Поэтому он отказывался?
– Все верно, Саша. Чаще всего Ярослав ест здесь или на базе. Это позволяет ему поддерживать чувство контроля за свое здоровье.
Я вдруг вспоминаю, каким счастливым был последний месяц. Наши завтраки и совместные ужины. Подумать только, это всего лишь еда. То, что доступно миллионам людей и они этого не замечают, для нас – словно высшая степень проявления любви и доверия. Доказательство, что какие бы ни были мотивы, Яр действительно искренне меня полюбил.
– Это ужасно… – всхлипываю я и качаю головой, выталкивая из себя главный вопрос. – Но за что он с ним так? Что ему сделал беззащитный ребёнок? Может быть, он ему неродной?
– Родной.
– Тогда…
– Мы говорили об этом с Юлией, незадолго до ее смерти. Она пришла ко мне сюда, словно желая выговориться, исповедаться перед смертью, потому что в этом городе нельзя доверять даже священникам. Загорский бы тут же узнал. У этого подонка развилась болезненная, даже шизофреническая степень ревности. – говорит Эд, расплескивая злость вокруг. Она же поселяется и в меня. – Когда сын был маленький, все было в порядке, но по мере того, как он рос, ему не нравилось буквально все. Как Ярослав смотрит на маму, как ее обнимает и целует. Этот извращенец во всем видел подвох, грязь, и начал изживать сына всеми возможными способами, а когда общественность начала догадываться – стал умнее и хитрее. Разрешил сыну навещать мать, но выставил лимит.
– Но почему она это терпела? Почему не ушла?
– Слабая была. Творческая натура, слишком добрая… В итоге сама же себя сожрала. Болезнью.
Я уже открыто пальцами собираю слёзы с лица и всхлипываю.
Сколько же в моем муже силы? Сколько силы и света, раз он не дал его погасить тьме?
Меня топит… нет, не жалость. Нежность. Бесконечное море нежности по отношению к собственному мужу.
Мне тут же хочется все исправить. Подарить ему счастье, дом, настоящую семью. Спокойствие, которого он был лишен с раннего возраста.
Но сначала…. я обязана сделать то, что Юлия не смогла. Ведь во мне – как оказалось – тоже много силы. Ему под стать.
– Спасибо огромное, Эд. За то, что все мне рассказали. – отодвигаю нетронутую шаурму и толкаю к себе вторую. – У вас есть ручка?
– Ручка? – он осматривает стол и хватает с кассы. – Держи.
– Отправьте это с курьером. Адрес вы знаете… – возвращаю.
Застегнув пуховик, приглаживаю волосы и накидываю капюшон, когда выхожу на улицу. Наддверный колокольчик звенит в этот раз напряженно, а снег под ногами решительно шуршит, помогая мне подумать.
Мы, солнечногорские, и правда слишком добрые, но ведь у солнца есть и обратная сторона. Оно может обжечь или спалить дотла.
– Наелась? – лениво спрашивать охранник. Тот, кто за рулем. – Теперь едем?
– Едем! – я четко киваю. – Только не домой.
– Куда ещё? – молодой отрывается от экрана.
– В галерею Юлии Загорской!
Глава 52. Освобождение
Зайдя в галерею, вдыхаю теплый по сравнению с улицей воздух и грею замерзшие от волнения руки. Мои горе-охранники все время трутся рядом, но я хладнокровно направляюсь к кассам и склоняюсь перед первым окном.
– Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? – вежливо обращаюсь к светленькой девушке.
– Вы? – она вскакивает со стула.
Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.
– С вами все в порядке, Дания? – я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.
Выгляжу я вполне обычно.
Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.
Ничего не поменялось.
– Я хотела бы посетить галерею! – достаю из кармана мятые деньги.
– Да вы что.… – кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.
Бесит.
– Вам билет не нужен!
– Да? – чувствую себя в психушке.
– Конечно. – тут же нажимает на кнопку.
На турникете загорается зеленая стрелка.
Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.
Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.
Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.
Только камеры под потолком успокаивают.
Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.
Отталкивающее.
Возможно, виной тому – ничего не могу с собой поделать – злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.
Я – другая.
Другая.
За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.
Потому что у Юлии оказывается мое лицо…
Сомнений нет – это я.
– Боже! – сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.
В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.
– Красиво, правда? – слышится спокойное за спиной.
Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.
Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.
– Красиво, – отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. – Но это не я…
– Ты. И это все твое… – проходится вдоль стены. – Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.
– Вы придумали все. – пожимаю плечами и прячу ладони в карманы, чтобы мое волнение было не таким заметным. – Мы всего лишь схожего типажа. Волосы немного похожи, возможно, фигура, но я гораздо крупнее.
– Так мне даже больше нравится, – он холодно улыбается.
– Мы с ней разные. Это бред… – настаиваю небрежно.
– Вы – словно одно целое. Обе невероятно чистые душой…
– Я – нет.
– Обе любите теннис… – смотрит на меня снисходительно.
– Я – нет.
– Вам обеим нравится скульптура…
– Да с чего вы взяли? – я хохочу и озираюсь, ища камеру и в этом зале.
– Ее здесь нет. – низко произносит, но я делаю вид, что не понимаю, о чем он.
– Терпеть не могу скульптуру.
– И духи. – пожимает плечами. – Вспомни, как тебе понравились ее духи?
– Ужасный запах. – закатываю глаза. – Будто старухи…
– Молчать! – он неожиданно вскрикивает и подается вперед, но я остаюсь стоять на месте.
В его глазах одержимость.
– Лучше молчи. – поправляет лацканы пиджака.
– Я ведь все делала, чтобы вам угодить. Улыбалась, была тихой, умненькой и кроткой. Соглашалась с каждым вашим словом, занималась теннисом и говорила о скульптуре. На самом деле я все это терпеть не могу…
– Ты много себе позволяешь сегодня. – резко останавливает.
– А вам нравятся послушные? Такие, какой была она? – оборачиваюсь на портрет. – Женщина, которая выставляла из дома собственного ребёнка в угоду вашему больному воображению?
– Это он всегда был больным. Ребёнок, который домогался мате…
– Господи, заткнитесь! – не выдерживаю.
– Не разговаривай со мной так.
– А то что? – смеюсь. – Будете пичкать меня лекарствами, чтобы засунуть в психушку?
Он вдруг удивленно прищуривается.
– Он тебе сказал?
– Или выставите из дома?
– Проклятый щенок. – цедит сквозь зубы.
– Я сама уйду. – произношу холодно.
– Ты не сможешь. Такая же, как она. Ты и есть она.
– Бред! – смеюсь и резко подаюсь влево, когда он набрасывается с расстояния двух метров.
Уходя по касательной, роняю скульптуру в виде вазы.
Она рассыпается вдребезги.
Следом за ней валится другая.
– Что ты творишь? – Борис Сергеевич догоняет, но с каждой новой разбитой работой своей жены будто слабее становится. – Прекрати! – страшно нервничает. – Ненормальная.
– А вот ещё одна! – бросаю статуэтка прямо в портрет, который с грохотом падает на пол. – Вот!
– Ты больная… Идиотка! – он хватает меня за локоть и встряхивает так, что у меня звезды перед глазами летают. Весь мой азарт сходит на нет. Страшно до ватных ног становится.
Озирается, осознавая масштаб бедствия, и ещё раз трясет.
– Вот уж точно – идиотка. И я идиот. Ты совсем не похожа на нее. Моя Юля никогда бы такого не устроила. – сжимает руку до острой боли.
Я вскрикиваю и сжимаю губы. Это моя тактическая ошибка, потому что мы будто меняемся местами.
Теперь я жертва, а он – агрессор.
– Тупая идиотка. Такая же, как мой сын. И как я раньше не заметил. – Борис Сергеевич приближается ко мне и со всей силы ударяет об стену.
Я медленно съезжаю по ней, оседая на пол и всхлипывая от боли. Прикрываю голову руками от нового удара, как слышу громкое рычание и мужской крик. Вместе с ними в зале появляется Яр.
– Блядь, отойди от нее, урод.
Не сказав ни слова, он откидывает отца в сторону, будто мешок с чем-то тяжелым, и быстро склоняется передо мной.
– Ты как? – обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.
В том же пуховике и своей шапке.
Все тот же. Мой.
Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.
– Нормально. – я зажмуриваюсь и рыдаю.
Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.
– На хрена ты сюда пошла? – он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.
– Не знаю.
– Ну и какой ты после этого Учебник? – мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. – Это что ещё за херня?
Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.
– Яр… Любимый… – тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.
– Выйди, там меня подожди.
– Яр…
– Саша – там.
В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.
Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.
– Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… – пытаюсь его остановить.
С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.
Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:
– Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?
Борис Сергеевич молчит.
– Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.
Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.
– А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.
– Ты этого не сделаешь… – цедит отец. – Не будешь позорить себя.
– Ради тебя уж постараюсь! – с силой толкает его.
– Уб-лю-док!
Пораженческий голос.
Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.
Слабый.
И больной.
– Уб-лю-док! – повторяет.
– Нет. Сын ублюдка! – Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: – Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!
– Пошел вон. И ее забери. – харкает кровью.
– С удовольствием!
Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…
Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.
Надо было избавиться от него.
Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе – я обязуюсь взять на себя.
Превратить сожженную массу в ресурс – отныне моя задача.
Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.
– Прости меня. Пожалуйста… – я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. – Я так тебя люблю, Загорский!
– И я тебя люблю….
Морщусь от металлического, кислого запаха, который спадает с порывом ветра.
Вместе с ним пролетает снег.
Задираю голову. В свете фонарей темные, побитые скулы кажутся ещё более заостренными, лицо вытянутым, но глаза сияют теплотой.
– Я только что лишился контракта в НХЛ, Сашка. – говорит Яр хрипло, разглядывая мое лицо. – Да и здесь мне вряд ли будут рады…
– А я, кажется, теперь нигде не учусь! – обнимаю его за шею и прикрываю глаза.
– Какое счастье!
– Какое счастье! – произносим мы в голос и улыбаемся, потому что оба верим, что лучшее впереди.
– Научить тебя ловить снежинки, Загорский?
– Научи…
