Текст книги "Жестокое сердце Тайги (СИ)"

Автор книги: Лина Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 39. Взаимоуважение

– Господи, что за идиотские вопросы здесь остались? – бормочу, сканируя список, и ставлю бокал.

Загорский быстро управился с мясом на тарелке, я – с показавшимися мне резиновыми гребешками и шампанским.

Чувствую себя странно.

Будто мой острый, всегда собранный мозг поместили в мягкую куклу. Ноги и руки ватные. Кончиками дрожащих пальцев поправляю топ под грудью и приглаживаю прямые волосы. Страшно смущаюсь, когда замечаю, что Яр продолжает пялиться.

– Идиотские? Например? – он спрашивает чуть запоздало и потирает обручальное кольцо.

И правда ведь – не снимает. Как и обещал.

Вот что мне с ним делать?

– Забей, – убираю телефон на скатерть.

На лице Загорского озадаченность.

– Куда забить? – он разминает шею и смотрит по сторонам.

– Ой… я не в этом смысле.

Хоккеист, блин.

– Так что с оставшимися вопросами, Саша?

Обычные звуки моего имени, выдаваемые его тихим, низким голосом, превратились в бархатистые. По-новому звучат.

Я плыву.

– Они… д-дурацкие.

– Бывает.

– В смысле бывает? – злюсь и тут же беру себя в руки. – Я обычно задаю дурацкие вопросы?

– Не припомню такого.

– Это хорошо.

– Так значит… – прищуривается. – … моя очередь задавать?

– Задавай… – покорно соглашаюсь.

Вообще, можно было бы и не отвечать, но я за справедливость и равноправие во всем. В конце концов, надо же нам о чем-то говорить, пока он наконец-то поймет, что совершенно бесполезно меня добиваться.

– Твой любимый цвет… – Яр еле сдерживает смех, пока я бросаю в него скомканную салфетку. – Эй… Хотя бы почему желтый?

– А почему хоккей?

– Потому что.

Ответ исчерпывающий.

– Вот и я не знаю. – поглаживаю розы. – Просто нравится желтый. Даже в хмурый день создает солнечное настроение и придает оптимизма. Может быть, моим глазам нравится яркость… – замолкаю.

Все меняется в секунду. Будто подул мощный ветер, а небо затянули тучи и… теперь все серьёзно?

Яр задумчиво на меня смотрит, а улыбка давным-давно спала с его губ. Он потирает подбородок и, глянув в сторону, спрашивает:

– Я не сделал тебе больно?

Глотаю воздух и пытаюсь сдержать ударную волну, которая прорастает изнутри. Руки дрожат, приходится их спрятать. Он ведь о новогодней ночи? Об этом спрашивает?

Это какое-то издевательство спрашивать об этом вот так.

– Отвечай честно, Саша. – негромко требует. – Я же отвечал.

– Было… вполне терпимо.

– Насколько по стобалльной шкале?

– На…. шестьдесят?

– Блядь…

– Но недолго… Это быстро прошло.

Он кивает.

– Ты давно виделась с Сагеевым?

– В последний раз на хоккее.

– А с Сафоновым планируешь ещё встречаться?

– После того, что ты устроил в ночном клубе? Вряд ли он захочет иметь со мной дело. Постой… ты ведь не думаешь, что Артема… что его тоже Борис Сергеевич попросил.

Загорский отвечает не очень охотно.

– Я этого тоже не исключаю, Саша.

– То есть просто так я понравиться не могу? – стараюсь спрятать обиду за простыми словами.

– Конечно, можешь. Я про другое. Когда ты в последний раз общалась с моим отцом?

– Он поздравлял меня с Новым годом.

– И?

– Что «и»?

– О чём вы говорили?

– Яр, я понимаю, что ваши отношения переживают временные трудности, но я не думаю, что это будет красиво с моей стороны…

– Ладно, не говори.

– Спасибо.

– Так что там с Сафоновым? – зелень в его глазах сверкает.

– Загорский! – закатываю глаза. – Отвали!

Несмотря на все, ужин получается удивительно теплым, а ехать домой совершенно не хочется. Яр предлагает покататься по городу и я, сдерживая радость, соглашаюсь. Удивительно, но этим вечером я чувствую, насколько мы с ним похожи.

Люди могут быть совершенно разными по возрасту, полу и опыту. Любить теннис или хоккей. Быть открытыми, как я, или закрытыми и даже колючими, как Ярослав, но одиночество… Оно очень похожее. Чаще всего холодное и тоскливое.

В новогодние праздники город будто бы вымер. Мы кружим по освещенным центральным улицам, и только редкие встречные машины, в основном такси, попадаются на нашем пути.

– Мы можем поехать домой. Вместе. – снова предлагает.

– Не начинай, пожалуйста. Как твоя нога? – спрашиваю я, замечая, как Яр незаметно потирает колено.

Удобно развалившись в кресле, он расслабленно держит руль одной рукой и думает о чем-то своем.

– Нога? Нормально. – отмахивается, словно от несуществующей проблемы.

– Когда у вас первая игра?

– Через три дня.

– Три дня? – с ужасом переспрашиваю. – Да ладно? И как ты собираешься выйти на лед? Ты ведь хромаешь, когда ходишь!

Мужественные губы расплываются в ироничной ухмылке.

– На льду и в постели не надо ходить, малыш. В этих местах я ещё на что-то годен. – подмигивает.

– Очень умно, Ярослав! – строгим голосом произношу и отворачиваюсь.

– Эй, не обижайся! – сдавливает мой локоть. – На самом деле, катать намного легче, чем ходить. Тем более в игре. Адреналин – отличное обезболивающее средство, если ты не знала.

– Все равно. – убираю его руку. – Ты должен позаботиться о себе, иначе проблема станет ещё серьёзнее. Пообещай, что завтра же заедешь к вашему врачу.

– Только если ты поедешь со мной.

– Ну хорошо.

Хоть так.

Когда подъезжаем к воротам, я поворачиваюсь и в свете ярких уличных фонарей замечаю тонкую золотую цепочку под воротником рубашки, которая запуталась с более крупной цепью.

– Отдай мне кулон, Яр. – прошу ещё раз.

– А ты вернись ко мне…

– Пообещай, что, если не вернусь, ты отдашь…

Его лицо озаряет улыбка.

Совсем мальчишеская, такая редкая.

– Что? – хмурюсь.

– Ты сказала «если не вернусь», то есть шанс есть! – расценивает по-своему.

– Боже… Какой ты упертый, когда что-то вбил себе в голову. Скажи мне, все хоккеисты такие?

– Скорее всего. У нас всегда есть цель перед глазами, и мы не боимся неудач. Даже если потерпели поражение. – не отводя взгляда, он приближается ко мне, но я… инстинктивно отдаляюсь.

– Я пойду…. – шепотом произношу. – Поздно уже.

– А ещё на льду у нас с парнями есть свой фирменный знак.

– Фирменный знак? Какой?

– Знак взаимоуважения, Саша. – выставляет кулак. – Символ того, что можно положиться друг на друга. Всегда и при любых обстоятельствах.

Я завороженно сжимаю пальцы и соединяю их с распухшими после вчерашней драки костяшками.

– А ещё мы с парнями целуемся… Вот так… – тянется губами.

– Загорский! – я отчаянно хохочу и бью его по плечу, скрывая, что тоже очень бы хотела его поцеловать. Ведь это моего решения не меняет.

– Пиздец. Я так надеялся, что поверишь… – Горько вздыхает и улыбается.

Тоже как-то горько.

Глава 40. Лимит

Мое следующее утро вновь начинается в кухне особняка Загорского.

– Дмитрий! – обращаюсь к начальнику охраны, с которым завтракаю. – Как… как у вас дела? – вежливо улыбаюсь.

– Все хорошо, Александра. – Он отвечает сухо и односложно.

Впрочем, как и всегда.

_________

В доме Бориса Сергеевича не принято разговаривать с персоналом.

С обслугой, как они сами же себя называют.

И нет.

Мне никто это не озвучивал и не предупреждал.

Сама поняла.

По тому, как все отворачиваются, едва выполнив свою работу. Словно боятся, что я заведу разговор первой.

_________

– А когда приедет Борис Сергеевич? Вы случайно не знаете? – монотонно помешиваю кашу.

– Не докладывают.

– Жаль… – вздыхаю манерно. – В смысле, очень жаль, что вы не в курсе.

– А вы разве не знаете? – осторожно интересуется наблюдающая за нами горничная.

Ее зовут Женя и она здесь самая «старенькая». Работала ещё при Юлии Вадимовне.

– Мне Борис Сергеевич тоже не докладывает, – я усмехаюсь.

– Да ладно?

– С чего это вдруг? – стою на своем.

Они переглядываются, а я снова испытываю странное чувство. Одновременно кислое и липкое. Ощущение, которое невозможно объяснить. В последнее время оно все ближе.

– А почему Ярослав Борисович совсем к нам не заезжает? – спрашиваю все тем же простодушным тоном. – Наверное, занят на своих тренировках.

– Так, ясно дело почему, лимит-то закончился.

– А что за лимит?

– Три раза в месяц.

– Три?

– Сыну можно заезжать на территорию не больше трех раз в месяц.

– Что за бред? – я усмехаюсь и хмурюсь.

По коже ползет холодная змейка из мурашек.

Вспоминаю, как Яр грозился здесь жить, пока Бориса Сергеевича не будет, но быстро устроил все так, что я начала ездить к нему, чтобы ухаживать за Ови. Как ещё до этого Тайга изредка бывал здесь на ужинах, но никогда, ни разу в действительности не прикасался к еде, и как вчера, встречая меня, остановился за воротами.

Боже….

– Как такое может быть? – шепчу.

– Женька! – рявкает Дмитрий и со скрипом отодвигает тарелку. – Иди лучше убираться. Хватит с хозяевами лясы точить.

– Я не хозяйка. – поправляю на автомате и благодарю повара за завтрак, так и не поев.

Пока собираюсь на Ледовую арену, снова и снова прокручиваю мысли.

Что может заставить родного отца ограничить въезд на территорию дома собственному сыну? Это даже вообразить нельзя. Ведь старший Загорский такой щедрый и хороший человек. Помимо помощи мне, он занимается благотворительностью, а в будущем многие предсказывают ему неплохую политическую карьеру.

Что же между отцом и сыном произошло?

Почему они так ненавидят друг друга?

Мне обязательно надо все выяснить и постараться их примирить. Только так я останусь спокойной. Даже когда мы разведемся…

* * *

На место приезжаю без опозданий.

Загорский ждет меня на полупустой, заснеженной парковке.

Нетерпеливо открывает дверь и, сверкнув обручальным кольцом, помогает выбраться из «Жука». От яркого зимнего солнца страшно слепит, но я все-все замечаю. Как потемнел фингал под его глазом, с которого спала краснота, а царапины на лице стали почти незаметными.

– Доброе утро, Ярослав! – здороваюсь первой, потому что от него не дождешься.

– Взяла? – он тоже осматривает меня с ног до головы и забирает спортивную сумку. – Термобелье. Я тебе писал утром. Видела?

– А… да. Только не понимаю зачем оно. Я не очень… люблю коньки.

– Я тоже. Терпеть их не могу, – на полном серьёзе говорит и, обхватив мою ладонь, тащит в Ледовый.

По дороге узнаю́: оказывается, у командного врача Ярослав уже был и даже получил допуск к тренировкам.

Я смотрю на это скептически.

Человек хромает, ходит кое-как.

Какие могут быть тренировки?

Но стоически молчу, потому что все равно слушать меня никто не будет. Загорский с таким энтузиазмом показывает мне бесчисленное количество одинаковых, серых дверей, что я даже завидую этой чертовой, старенькой арене.

Это же надо как он ее любит!

– А это раздевалка! Мужская… – подмигивает, запихивает меня внутрь и тут же добавляет. – Не кипишуй. Утренняя тренировка отменена, поэтому ты будешь переодеваться здесь же. Со мной…

– Так и знала, что ты хочешь затащить меня на лед. – озираюсь, чтобы все здесь рассмотреть.

– Вообще-то, я бы хотел затащить тебя в другое место… – обнимает сзади и утыкается в волосы.

Выпрямляться назло ему – слишком много чести. Так я подумала с утра и поспала лишних полчаса.

Я вздрагиваю, но, пересилив себя, выбираюсь из тесных объятий.

– Сашка, – нехотя отпускает.

– Подожди! – нахожу джерси с номером тринадцать.

Лавка Загорского, в отличие от всех остальных, выглядит убранной.

– Хорошо, если ты так хочешь. Я попробую.

– Слава богу!

– Хоть и не очень уверенно стою на коньках. Все равно это лучше, чем твой вчерашний морской ресторан. Администратор приревновала тебя и явно меня невзлюбила, поэтому вместо гребешков нарезала в мою тарелку подошву. Когда пойдешь с кем-нибудь на свидание в следующий раз, больше не расстраивай ее, пожалуйста. – чуть нервно шучу.

Скорее всего, не очень удачно, потому что Загорский сердится и ворчит, стягивая с себя куртку, а следом и футболку.

Я рассматриваю бронзовые плечи и широкую спину, к которой неожиданно хочется прижаться.

– Яр.… – вздыхаю, чувствуя себя виноватой…

– Много болтаешь, Александра. Одевайся!

Глава 41. Я летаю

– Господи, сколько же всего надо на себя напялить… – ворчу, вытягивая правую ногу.

– Ключевое слово – надо.

Темные ресницы Яра подрагивают, оттеняя грубоватые черты лица и раздувающиеся крылья носа. Скулы покраснели, плечи и грудные мышцы напряжены.

Ещё обижается на меня.

Я осматриваю высокую фигуру, ниже пояса, облаченную в хоккейные шорты, и фокусируюсь на своем кулоне.

Чисто теоретически можно сорвать его сейчас, всего лишь пожертвовать тонкой цепочкой, которая потом легко восстанавливается ювелиром.

И… все закончится.

Сейчас. Сегодня.

Хочу ли я этого?

Опускаю глаза, рассматривая сильные руки, колдующие надо мной.

– Так я буду уверен, что с тобой ничего не случится, – монотонно говорит Загорский.

Немного нудно…

Я улыбаюсь, потому что никогда не замечала, какой он зануда. Хотя это и неудивительно. У него ведь даже свиданий не было. Вся жизнь – хоккей. Тренировки, игры, сборы…

В этом здании он чувствует себя свободно. Это сразу видно. По тому, как свободно себя ведет и общается. Будто обычным человеком становится. Без трудного характера и тяжелого взгляда.

– Теперь вторую ногу, Саш. Давай.

Закатываю глаза, когда мужские пальцы обнимают лодыжку и гладят ее снизу вверх. Мне уже кажется: все это шоу с тренировкой он придумал, чтобы как следует полапать. Яр ставит мою ступню на свое колено и примеряет специальную защиту.

Кивнув сам себе, фиксирует ее с помощью липучек.

– Это гетры. – демонстрирует мне штаны и скашивает лицо, нюхая. – Даже чистые.

– Ну спасибо… – отвечаю со смешком.

– Все для тебя! – он хмурится и посматривает в свою огромную сумку, набитую экипировкой. – Ракушку не предлагаю… – усмехается и демонстрирует… эмм… пластмассовую штуку, по форме уж больно напоминающую… мужские трусы.

– Загорский… – чувствую, как щеки вспыхивают. – Хватит меня смущать!

– Даже не начинал. – снова превращается в буку и отворачивается.

Пока что-то старательно ищет, спрашиваю:

– Чья это форма?

– Эта? – задумчиво осматривает меня. – Моя. Ещё с молодежки…

– Что такое «молодежка»?

– Ты точно жена хоккеиста?

– Не начинай, Загорский!

– МХЛ – молодежная хоккейная лига. Состоит из тридцати четырех команд. Возраст игроков от семнадцати до двадцати лет включительно. Как детский сад для хоккеиста. Сечешь?

– Кажется…

– Поднимайся боец, – затягивает шнурки на моих коньках и страхует, поддерживая локоть. – Вот так…

– Из тридцати четырех команд побеждает одна?

– Да.

– И ты побеждал?

– Мы… побеждали. – разворачивает меня спиной к себе и, обвив талию, затягивает пояс хоккейных шортов. – Это командная игра… – хрипит на ухо.

Я делаю вид, что ничего не замечаю.

Ни его дыхания у моего виска, ни того, как он ведет продолжает удерживать и прижимает к себе.

– А сейчас ты где играешь? – спрашиваю, как ни в чем ни бывало поворачивая лицо к нему.

– Во взрослой лиге. – смотрит на меня с открытой улыбкой.

– Хочешь и здесь победить?

– Было бы неплохо… – подмигивает. – Так. Теперь нагрудник… Поторопимся, а то потом будет занятие в спортивной школе. Дети облепят, уже не покататься.

Я послушно поднимаю руки и жду, пока он закончит меня собирать.

Налокотники, защита шеи, футболка.

– А есть что-то после? – спрашиваю, наблюдая, как он застегивает свой потрепанный жизнью нагрудник и просовывает голову в ворот футболки. Такой же, что и на мне.

Разглаживаю номер тринадцать на груди.

– В смысле после?

– После этого? – осматриваю раздевалку и останавливаю взгляд на непонимающем лице.

– Типа… как есть ли жизнь после смерти?

– Нет, – улыбаюсь. – Я про лиги ваши… Что-то ещё есть? Круче… чем сейчас?

– А…. Есть. НХЛ. Национальная хоккейная лига. – Яр нацепляет кепку себе и отворачивает козырек назад.

– Это в Америке, да? Я от Бориса Сергеевича слышала…

– Теперь ты не начинай, – тащит меня на выход, придерживая огромный шлем. – Пора на лед.

Я кое-как двигаю ногами.

– Господи, какое все это тяжелое. – стону. – Чувствую себя деревом. Абсолютно неповоротливым…

– Ты же умная, Учебник. – поддразнивает Тайга, открывая передо мной двери. – Новые занятия развивают нейронные связи. У тебя все получится. Главное – слушайся меня. Ясно?

– Я постараюсь.

– Вот и умница! – склоняется, чтобы поцеловать, но я вовремя уворачиваюсь.

Перед тем как выйти на лед, он водружает на меня шлем, застегивает ремешок под подбородком и вручает перчатки.

– Ну как? – спрашивает, поворачивая к большому зеркалу на стене.

На меня смотрит смешная, почти потерявшаяся в экипировке девочка с большими глазами и высокий, симпатичный молодой человек. Мои кудри выбиваются из-под шлема, щеки стали совсем розовыми, губы приоткрыты. Яр же спокоен как никогда.

– Мы как будто из одной команды, – шепчу, рассматривая нас обоих.

– Мы и есть команда.

Эти слова попадают прямо в сердце. Будто стрела, которая хочет его проткнуть.

Выйдя на лед, я пытаюсь сделать шаг и едва не теряю равновесие. Передвигаться по резиновому покрытию было гораздо проще. Яр заботливо ловит меня за локоть и бережно довозит до бортика.

– Он такой скользкий. – нервничаю страшно.

– Лед? Да ладно… – Загорский смеётся и уезжает.

Раскатка. Кажется, это так у них называется.

Почти разминка.

Его огромные коньки режут поверхность тихим шорохом, а я не могу им не любоваться.

Потом Яр возвращается ко мне и, схватив за обе руки, придерживает.

– Смотри на меня. Не под ноги. На меня. – командует.

– А если я упаду? – волнуюсь страшно.

– Тогда я тебя подниму, и мы поедем дальше. Всего-то… Ты в защите. Ничего не случится.

Смотрю, как он просит – прямо на него. В зеленые глаза, в которых нет ни капли насмешки. Только терпение и уверенность, что у меня получится.

Мои коньки разъезжаются, колени предательски дрожат, руки сами вцепляются в Яра.

– Я не создана для этого. – почти падаю и приземляюсь в его руки. – И как вам все это нравится? Что здесь такого особенного? Не понимаю…

– Ты ещё даже не начала. – тут же командует: – Ноги чуть согни. Спину не зажимай. Вес вперед.

– Это не для меня…

Загорский понимающе улыбается.

– В любом случае я тебя не отпущу.

И я верю.

Сначала Яр катит меня вдоль бортика. Мы делаем полный круг, после которого я начинаю чувствовать опору под ногами.

– Не шагай. Представь, что при каждом движении, будто отталкиваешь лед в сторону.

Он медленно везет меня к центру площадки. Я ещё боюсь, но уже не так отчаянно вжимаюсь в широкие ладони.

– Молодец. Теперь сама.

– Нееет. Яр, пожалуйста. – с визгом умоляю.

– Не будь трусихой!

Я нервно улыбаюсь, и вдруг понимаю, что уже еду.

Сама!

Еду сама!

Пусть и медленно, потому что приходится напрягаться. Шаг за шагом привыкая к этому неустойчивому положению.

И вдруг во мне что-то раскрывается. Я скольжу, улыбаюсь и не могу остановиться.

– Яр! Смотри!

– Отпад! – подбадривает.

Я отталкиваюсь левой ногой и летаю. По-другому и назвать не могу. Преодолеваю один круг, затем второй, третий. В итоге набираю сумасшедшую для себя скорость, которую в итоге сама же не выдерживаю.

В какой-то момент тело теряет равновесие и… я со всей дури врезаюсь в борт.

Больно…

– Саша! – кричит Яр.

Он пытается затормозить передо мной, но торопится, цепляет лезвием лед и сам падает рядом.

– Ты как?

– Терпимо, – с трудом снимаю и отбрасываю шлем.

– Куда ты так понеслась, твою мать? – он ругается и склоняется надо мной, осматривая. – Ты ведь тормозить не умеешь!

– Будто ты умеешь?! – закатываю глаза и облизываю пересохшие губы.

Загорский нагло усмехается и ещё более нагло устраивается сверху. В зеленых глазах мелькает знакомый огонек, которым я любуюсь.

Вокруг нас пустые трибуны арены, над головами куча зажженных ламп, а под нами – холодный лед.

Внутри – восторг.

Или это только у меня?

– Я, кажется, все поняла, – доверчиво шепчу. – Почему ты никогда не говорил, что это так здорово?

– Лучше один раз это почувствовать.

– Это как летать, Ярик! – продолжаю восторгаться. Щеки болят от улыбки.

– Ярик? – удивленно поднимает брови, но я не слышу.

– Все равно, что летать. Мне так понравилось! Кажется, я даже полюблю твой хоккей… – не успеваю договорить.

– Моя ты Золотая. – Загорский наклоняется и нежно меня целует.

Горячими губами по холодному.

А у меня опять…

Сердце.… замирает.

Глава 42. Признание в любви

И я действительно всей душой безусловно влюбляюсь в хоккей. В этот суровый, опасный вид спорта, которым так горит Загорский. Делаю это сама того не осознавая, потому что следующие дни провожу на ледовой арене.

Каждое утро приезжаю к Яру на тренировку, затем мы обедаем где-нибудь в городе – в ресторане или у Эда – и занимаемся моими задачами. К примеру, едем на корт или в библиотеку.

И нет. Чудо не случилось. Загорский не превратился в общительного, болтающего без умолку парня. Он все такой же. Молчаливый, с мрачными замечаниями или неожиданными пошлыми шуточками, немного странный, но всегда внимательный. Каждый раз я жду подвоха или грубости, вроде той, что произошла на заправке. В крайнем случае очередной хитрости, с целью затащить меня в свою квартиру.

Ничего из этого не случается. Вечером – снова лед. Тренировка или игра.

С интересом вникаю во все новое.

Как здесь все устроено и с каким уважением сотрудники и игроки относятся друг к другу. Как много людей задействованы, чтобы двадцать человек выходили на лед и радовали болельщиков победами.

И как важны эти победы тысячам людей, для которых это не просто бег с клюшками.

На играх я впервые вижу человеческие слёзы. Самые настоящие и живые. Обиды или радости. Горькие слёзы поражений или счастливые – побед.

Я вижу, насколько Яр включен в свою «Родину». Как искренне стремится стать первым и как обезоруживающе, натурально злится, когда не получается. Каким беспомощным кажется и насколько радостен момент триумфа.

Его личного триумфа от каждой забитой шайбы, которую он непременно празднует, взмахнув руками и взглянув на мою трибуну. Нескромно, но мне кажется он все их посвящает мне.

А я?

Каждую прожитую его минуту на льду не дышу. Замираю от страха за него и искренне ненавижу соперников, знающих болевые точки Ярика. Я чувствую физическую боль, когда вижу, как он падает на больное колено, и проклинаю всех и вся. Этот спорт, эту жестокость и его нескончаемую силу воли.

Это наваждение какое-то, но меня все больше затягивает в Тайгу.

В самую глубь.

В него.

И если я когда-то, быстро согласившись выйти замуж, влюбилась в красивую обертку, то теперь всей душой врастаю в то, что внутри. В его одержимость, безумие и в то, как Ярослав Загорский умеет любить…

И дружить, кстати тоже.

Вторую игру в Новом году посещают Авдеевы, и на трибунах я лично знакомлюсь с Мишей. Он оказывается симпатичным, высоким молодым человеком со светло-голубыми глазами и легкой ироничной улыбкой.

А ещё он мило относится к Ане, которая в розовом плюшевом платье выглядит очень хорошенькой, но, как всегда, сомневается не смотрится ли слишком большой.

Оба, в голос уверяем ее, что нет.

После выстраданной «Родиной» победы мы решаем поужинать все вместе, и этот вечер становится одним из лучших в моей жизни. Кавказ и Алтай тоже присоединяются, но без девушек.

Парни много рассказывают про хоккей и свое детство.

Все, кроме Загорского.

Он чаще всего отшучивается или дополняет, но выглядит вполне счастливым и очень привлекательным. В приглушенном свете ламп его грубоватые черты лица смягчаются, а обручальное кольцо неизменно сверкает.

После третьего десерта Анюта вспоминает про мое новое платье и, всячески его рекламируя, намекает на совместный с Загорским поход в театр. Конечно, Ярик идею подхватывает.

Он вообще удивительно внимателен.

Но только для тех, кого считает по-настоящему близким.

Таких, кстати, немного.

* * *

– Чувствую себя Золушкой… – шепчу, пока Загорский сдает наши вещи в гардероб, и попутно рассматриваю, как ровная ткань мужской сорочки обрисовывает каждую мышцу на спине.

Снова хочется прислониться к ней щекой, но я только сильнее зажимаю под рукой ту самую сумочку, похожую на кошелек, в которой даже телефон мой не поместился.

– Ты сегодня самая настоящая принцесса! – Яр прячет бирки в карман брюк и ещё раз пялится на сияющее платье.

– Золушка мне больше подходит… – подхватываю его под руку и вцепляюсь в локоть.

Поглядывает на меня, пока мы поднимаемся по лестнице и, остановившись возле входа в зал, ворчит:

– Аня, блин!

– Что? – пугаюсь.

– Если бы знал, что платье такое открытое – ни за что бы не согласился на театр.

– Хватит меня смущать. Я и так чувствую себя голой, – поглаживаю плечи.

Растерянно смотрю, как Яр снимает изящную цепочку с шеи и, спрятав в карман брюк мое обручальное кольцо, висевшее на ней в дополнение к маленькой рыбке, становится позади.

Горячим дыханием обжигает плечо.

Я помогаю.

Придерживаю волосы и чувствую горький вкус разочарования на языке, потому что он вернул мне все, что был должен вернуть.

В наших встречах больше нет необходимости.

Игра окончена.…

– Спасибо, – сдавленно благодарю и робко касаюсь пальцами металла, который ещё хранит тепло Загорского. – Рада, что ты образумился, Ярослав!

– Даже не надейся, Саша! – хрипит на ухо и тесно прижимается к моей спине, обвивая руками талию.

______

И почему я это позволяю?

Кто-нибудь скажет?

______

– Не надеяться? – обернувшись, вязну в болоте зеленых глаз.

– Просто не хочу на тебя давить и шантажировать.

– Это похвально. – облизываю пересохшие губы, но они тут же снова сохнут.

– Хочу, чтобы ты стала моей без условий.

– Стала твоей? – завороженно повторяю, наблюдая за его лицом.

– Сама этого захотела, Саша. Так же сильно, как хочу этого я.

Действует неожиданно, как шайбу своим признанием забивает.

Я… повержена.

Тело бьет мелкой дрожью, но нахожу в себе силы, подняв голову, продвигаться по красному ковровому покрытию до третьего ряда, и, устроившись в кресле, снова позволяю Загорскому все.

Все, что взбредет к нему в голову.

Его указательный палец ведет по моей щеке, губы легко касаются плеча, а моя ладонь тонет в сильной мужской ладони и ложится на твердую ногу, обтянутую тканью строгих черных брюк.

– Как-то с мужчинами здесь туго… – он оборачивается и хмурится.

Зал заполняется женскими голосами. В воздухе витают смешанные ароматы легких, цветочных и тяжелых, люксовых духов.

– Напомни, как называется постановка?

– Кажется, «Признание в любви».

Честно – в первый раз я даже не отобразила.

Настолько мне все равно, куда идти, если с ним.

Какая я глупая, если решила, что будет так просто от него отказаться.

Услышав название постановки, я лишь пожимаю плечами, а когда на сцену выходит с десяток полуобнаженных мужчин, которые начинают устраивать достаточно откровенные танцы под дождем, не могу сдержать смех.

Особенно когда вижу взбешенное лицо Загорского.

Господи.

Как же это.… смешно!

– Блядь… Чё за хрень? – Яр вне себя сжимает мою руку, смотрит по сторонам, а я не могу остановиться – начинаю хохотать.