Текст книги "Нянечка для соседей (ЛП)"
Автор книги: Лили Голд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)
ГЛАВА 42
БЕТ
Весь шум за столом прекращается.
Губы Эллен утончаются.
– Себастьян. Только не говори мне, что ты переспал с какой-то бедной девушкой, сделал ее беременной, а потом забрал ее ребенка и ушел к следующей шлюхе, которая на тебя посмотрела?
Мои брови взлетают вверх. Ничего себе. Меня никогда раньше не называли шлюхой.
Я смотрю, как Себастьян крепче сжимает вилку.
– Не говори так о Бет…
– Я просто говорю, дорогой, что ты можешь быть не слишком осторожным. Ты хорошо зарабатываешь. Это делает тебя очень привлекательным для молодых женщин.
Кровь приливает к лицу Себа.
– Мама…
Я вмешиваюсь.
– Все в порядке, Себ. Наверное, в каком-то смысле Эллен права. Я использую тебя ради твоих денег. – Я улыбаюсь его матери. – Я не его девушка, я его няня. Себастьян сейчас очень занят на работе, и ему нужна помощь, чтобы присматривать за Ками в будние дни.
У Эллен открылся рот.
– Няня? – спрашивает она в ужасе.
Стив откладывает столовые приборы и, наконец, говорит.
– Что случилось с матерью? – спрашивает он низким голосом.
Себастьян изучает свой стакан с водой.
– Мы случайно переспали чуть больше года назад, а потом потеряли связь. Несколько недель назад она отправила мне Ками и сказала, что ей нужно, чтобы я присмотрел за ней. Оказалось, что она была наркоманкой и проходила реабилитацию.
Наступает очень долгое молчание. Ками радостно болтает, тыча рукой в свою тарелку, затем смотрит на меня.
– И есть причина, по которой ты не рассказал нам все это сразу? – наконец спросила Эллен, в ее голосе звучит желчь.
– Я знал, что вы будете смотреть на нее по-другому, когда узнаете, – ровно отвечает Себастьян. – Я хотел, чтобы вы увидели в ней свою внучку, прежде чем списать ее на незаконнорожденного ребенка какой-то наркоманки.
– Ну, это правда, не так ли? – Эллен смотрит на Ками, на ее лице написано отвращение. – Боже правый. Значит, мать принимала наркотики во время беременности! Ребенок от чего-нибудь зависим? У нее есть какие-нибудь… – она вздрагивает от чистейшего ужаса, – проблемы с развитием?
Лицо Себастьяна белеет от гнева.
– Даже если бы и были, то она не стала бы хуже! Как, черт возьми, зависимость ее матери может быть ее виной?!
– Ками абсолютно здорова, – вступаю я, улыбаясь так мило, как только могу. – Мы обследовали ее у педиатра.
Ками триумфально размахивает руками в воздухе, затем вытирает картошку о рубашку Себа. Он ловит ее маленькую ладошку и крепко целует ее, его челюсть сжата от гнева.
– И почему она здесь? – продолжает Эллен, даже не удосужившись посмотреть на меня. – С какой стати тебе нужна няня? Ты действительно собираешься стать одним из тех родителей, которые нанимают прислугу, чтобы присматривать за детьми? – усмехается она. – Что ж, полагаю, я тебя понимаю. Вероятно, будет лучше, если за ней присмотрит кто-то другой. Я сомневаюсь, что ты сможешь это сделать.
Я хмурюсь. Мне не нравится этот тон.
– Себастьян более чем способен присмотреть за своим ребенком.
– Дорогая, если бы это было так, то тебя бы здесь не было, – пренебрежительно говорит она. – Лично я считаю, что это ужасный поступок по отношению к ребенку – отдать его на воспитание какому-то незнакомцу вместо того, чтобы воспитывать его самому. Даже после ухода твоего отца я не отдавала тебя в ясли и не нанимала няню.
– Нет, – холодно говорит Себастьян, – ты всего лишь отправила меня в американский военный лагерь. Возможно, ты бы предпочла, чтобы Бет принуждала моего ребенка бегать на учениях и выполнять тяжелую работу, вместо того чтобы обнимать ее, когда она плачет, и читать ей книжки со сказками? Для тебя это было бы более приемлемо?
Лицо Эллен гневно краснеет. Она склоняется над столом, чуть не опрокинув свой бокал с вином.
– Тебя отправляли в эти лагеря, потому что ты вел себя как избалованный, жестокий ребенок, – шипит она. – Не думаю, что это моя вина. Ты думаешь, я хотела отослать своего сына?
– О, да, ты выглядела убитой горем. Тебе приходилось подбадривать себя круизом на Багамах каждый раз, когда я уезжал.
– У меня не было выбора! Ты меня пугал!
– Я пугал тебя? – повторяет Себастьян, вена пульсирует у него на лбу. – Я был двенадцатилетним ребенком ростом в пять футов и два дюйма[35], который любил читать о поездах и отказывался убивать пауков. Как, черт возьми, я мог пугать тебя?!
– Ты был таким агрессивным! Ты выбил Стиву зуб без всякой причины!
– Он кричал на тебя! Ты выглядела напуганной!
– О, пожалуйста, не переводи стрелки на меня. Ты не был каким-то героическим спасителем, ты был всего лишь злым, жестоким ребенком. Помнишь того мальчика Эмиля, которого ты избил?
Себ нахмурился.
– Эмиль… ты имеешь в виду Эмиля Уайта? Он был моим лучшим другом, я никогда не бил его!
– Именно он. – Она поворачивается ко мне, печально качая головой. – Он чуть не сломал бедному мальчику ногу.
– Я схватил его, когда мы играли в футбол. Он упал, поцарапал колено и тут же встал на ноги.
Эллен поджала губы.
– Его мать жаловалась мне, что ты издевался над ним.
– Наверное, он был каким-то мазохистом, если учесть то, как часто он приглашал своего обидчика на ужин…
– Просто хочу сказать. У тебя всегда была склонность к насилию. Посмотри на себя. – Ее губы кривятся от отвращения. – Мы пытаемся устроить милый семейный ужин. Я весь день вкалывала на кухне. Но ты не можешь даже десять минут посидеть и поесть, не повышая на меня голос. Причем в присутствии собственного ребенка. – Она поворачивается ко мне. – Может, тебе стоит забрать ее из комнаты. Развивающимся детям вредно видеть, как их родители выходят из себя. Это может привести к разного рода травмам.
Я улыбаюсь, скрипя зубами.
– Ками не выглядит особенно травмированной. – Мы оба смотрим на ребенка. Она с удовольствием играет с картошкой, болтая ножками на своем стульчике. Заметив, что мы все смотрим на нее, она визжит от смеха и падает лицом вниз на поднос с едой. Себ осторожно поднимает ее, вытирая щеки, и она смотрит на него взглядом, полным обожанием.
Эллен фыркает.
– Что ж. Это лишь вопрос времени. На твоем месте я бы внимательно следила за моим сыном. В большинстве случаев он может контролировать себя, но достаточно всего лишь одного маленького инцидента. Честно говоря, учитывая его трудности с управлением гневом, я не могу не беспокоиться о том, годится ли он вообще в родители. Мне бы не хотелось, чтобы с ребенком что-то… случилось.
Мой рот открывается. Раздается громкий, внезапный треск. Повернувшись, я вижу Себастьяна, который держит свой разбитый бокал за ножку. Его хватка настолько сильна, что он случайно разбил его вдребезги. На его лице белеет ужас, когда он смотрит на осколки стекла на скатерти.
В течение секунды никто ничего не говорит.
– Извините, – бормочет он, отодвигая свой стул и практически выбегая из комнаты.
– Вот и все, – вздыхает Эллен, глядя ему вслед. – Прошло, сколько, пятнадцать минут? Раз он не смог продержаться столько времени, не разбив мою стеклянную посуду, я не понимаю, как он может справиться с ребенком. – Она садится обратно, скрещивая руки на груди. – На твоем месте, дорогая, я бы серьезно подумала о том, чтобы позвонить в органы опеки и сообщить им о таком поведении. Я знаю, что это лишит тебя работы, но так будет лучше для ребенка.
Я медленно опускаю столовые приборы, сделав глубокий вдох.
– Что с вами не так? – тихо спрашиваю я.
Она моргает.
– Что?
– Что с вами не так? – повторяю я. – Почему вы предполагаете, что Себастьян причинит вред своему ребенку?
Она фыркает.
– Потому что я знаю его, дорогуша. Я знаю, какой он.
Я огрызаюсь.
– Вы не знаете его! Вы отправили его подальше от дома на всю его подростковую жизнь!
– Он был агрессивным ребенком. Мы не могли с ним справиться.
– А должны были! Нельзя избавиться от боли, игнорируя ее или выбивая ее из кого-то! Если ребенку больно, вы не должны его за это наказывать. – Я качаю головой. – Вы знаете, что большинство исследований показывают, что поведенческие лагеря наносят вред детям? Военные лагеря, подобные тому, в который вы отправили своего сына, сосредоточены на физическом наказании и принуждении к полному послушанию, вместо того чтобы предоставить ребенку терапию, необходимую для принятия правильных решений. – Она открывает рот, но я прерываю ее. – И я могу вам точно сказать, что нет такого исправительного учреждения, где ребенка принимали бы каждые каникулы в течение шести лет подряд. Если на это уходит столько времени, значит программа явно не работает. А это значит, что вы либо оплачивали участие в программе, либо отправили его в нелегальный лагерь – в этом случае вы подвергли своего сына реальной опасности. Дети умирают в самовольных поведенческих интернатах. Они подвергаются физическому, психическому и эмоциональному насилию. Но вам было все равно, не так ли? – Я обвожу рукой стены. – Знаете, что я думаю? Я думаю, что вы застряли в отношениях больше чем на десять лет, и когда вы, наконец, развелись, вы захотели вернуть свою прежнюю жизнь. Вам захотелось снова быть свободной и не связанной ни с чем. Вам хотелось свиданий, вечеринок и дорогих праздников. Поэтому вы отсылали собственного ребенка, раз за разом, снова и снова, только для того, чтобы иметь возможность вести себя как двадцатилетняя девушка, а не как мать с ребенком, которому нужна поддержка. Он только что потерял отца! Конечно, он должен был злиться! Если бы он не злился, он не был бы человеком!
В дверях раздаются шаги. Себастьян стоит и смотрит на меня, в его руках совок для мусора, а глаза потемнели. Я знаю, что должна замолчать, но не могу. Я чувствую себя охваченной пламенем. Еще когда я была в приюте, я видела сотни детей, которых бросили родители. Родители, которые обещали навещать их по выходным, но никогда не приходили. Родители, которые обещали погулять с детьми на их дни рождения, а потом в последнюю минуту отменяли встречу. Родители, которые клялись, что по-прежнему любят своих детей, но относились к ним как к неудобствам.
И это несправедливо.
Эллен смотрит на меня.
– Не смей так со мной разговаривать! Ты понятия не имеешь, каким он был…
Я прерываю ее.
– Я знаю, что он был ребенком, и знаю, что вы наказывали его за его эмоции. Наказывали так сильно, что он до сих пор боится что-то чувствовать. Ради всего святого, у него практически случился приступ паники, когда я попросила его помочь ребенку отрыгнуть. Вы заставили его поверить, что он какой-то монстр, в то время как на самом деле это вы обращались с ним как с дерьмом. Себастьян – идеальный отец для Ками. Он умеет адаптироваться, быть любящим и нежным с ней. Он не плохой родитель. Единственный плохой родитель здесь – это вы.
Я прерываюсь, тяжело дыша.
Но никто не говорит ни слова. Лица Стива и Эллен застыли. Себастьян прислонился к дверной раме, словно она нужна ему, чтобы удержаться на ногах. В центре всего этого Ками заснула с картофельным пюре на щеках.
Проходит несколько секунд, и меня охватывает смущение. Что, черт возьми, со мной не так? Эта поездка была направлена на установление отношений между Ками и ее бабушкой и дедушкой, а я все испортила. Я все испортила.
В груди вдруг стало слишком тесно. Мои щеки горят. Горло распухло. Мне нужно убираться отсюда.
Я делаю шаг назад, едва не споткнувшись, потому что моя нога зацепилась за ножку стула.
– Я… Не подскажете, где у вас ванная? – лепечу я.
ГЛАВА 43
СЕБАСТЬЯН
Стив первым нарушает молчание.
– Наверху, – бормочет он, наливая себе еще вина. – Первая дверь слева.
– Спасибо, – пищит Бет, поворачивается и выбегает из комнаты. Я слушаю, как удаляются ее шаги. Ее слова эхом отдаются в моей голове, повторяясь вновь и вновь.
– Что ж… – говорит моя мама, прижимая салфетку к губам. – Думаю, тебе нужны советы по поиску хорошей няни.
Я ничего не говорю. Мое сердце колотится в груди. Я медленно поворачиваюсь к Стиву и смотрю, как он ест.
Раньше я ненавидел этого человека каждой частичкой своего тела. За то, что он испортил мою семью. За то, что настроил мою мать против меня. Я ненавидел его так сильно, что даже почти никогда не разговаривал с ним. Всякий раз, когда я возвращался домой из лагеря, мы просто игнорировали друг друга.
Теперь я понимаю, что мне стоило поговорить с ним.
Единственное, что можно сказать о моем отчиме: он никогда не лжет. Он самый прямолинейный человек, которого я когда-либо встречал. Все, что его действительно волнует, это работа и акции. Его не волнуют попытки найти общий язык с людьми. Если ты задаешь ему вопрос, он либо пропускает его мимо ушей, либо отвечает прямо.
– Это правда? – спрашиваю я. – Ты хотел убрать меня с пути?
Он опускает бокал с вином.
– Перед тем как жениться на Эллен, я сказал ей, что мне нужна жена, а не проблемный ребенок. Я не хотел, чтобы ты крутился по дому. Я не хотел каждый день приходить домой с работы к какому-то раздраженному подростку, который копошится вокруг и ненавидит меня.
Я медленно киваю.
– Спасибо.
Он пожимает плечами, откусывая еще кусочек курицы. У мамы открывается рот.
– Стивен! Не говори так!
Он закатывает глаза.
– Он уже мужчина, Эллен. Он способен сам увидеть правду. Нет смысла лгать ему. Перестань оправдываться за то, что ты сделала двадцать лет назад, и двигайся дальше.
– Но…
– Он прав, – говорю я ей. – Если бы ты хотела заступиться за меня, ты должна была сделать это, когда я был еще ребенком. – Я перевожу взгляд на Стива. – И что? Терапия, военный лагерь – все это было только для того, чтобы убрать меня с твоего пути? Разве нельзя было отправить меня в интернат или еще куда-нибудь?
Он откусывает еще один кусочек картофеля.
– Это была ее идея, – бормочет он. – Я сказал ей, что если ты еще раз ударишь меня, я уйду от нее. Она подумала, что лагерь для новобранцев подействует.
– Стивен! – шипит моя мама. – Что, черт возьми, ты говоришь? – Она поворачивается ко мне. – Я всегда старалась для тебя, Себастьян.
– Ты выбрала своего парня вместо меня, – заметил я. – Если это и было твоим старанием, то оно было весьма дерьмовым. – Я смотрю вниз на Ками. Она дремлет на своем стульчике. Я глажу волосы, прилипшие к ее влажной щеке, и она сжимает мой палец, не открывая глаз.
– Хочешь поспать? – спрашиваю я, вставая и осторожно поднимая ее со стульчика. Она плюхается мне на плечо, делая крошечные вдохи на моей шее, пока я несу ее в гостиную. Бет взяла с собой складную кроватку, поэтому я усаживаю ее в автокресло, пока достаю ее из сумки. Когда я устанавливаю ее, в моей голове вспыхивает воспоминание. Я вспоминаю разговор с сержантом, который состоялся у меня в первый год обучения в лагере. Он позвал меня в свой кабинет после ужина и усадил напротив себя. Я откидываюсь на спинку стула, хмурясь при воспоминании.
***
– Какого хрена ты здесь делаешь, Брайт? – раздраженно кричит сержант Карсон, глядя на меня из-за стола.
Я уставился на него.
– Вы позвали меня сюда, сэр.
Он нетерпеливо хмыкает.
– Не в моем кабинете. Какого. Хрена. Ты. Здесь. Делаешь? – повторяет он. Я не знаю, что сказать, поэтому держу рот на замке. Он устало вздыхает. – Это учреждение для коррекции поведения. С того самого дня, как ты сюда попал, ты придерживал двери, говорил «пожалуйста» и «спасибо» и улыбался буфетчице. У нас дети находятся здесь годами, и большинство из них не выходят такими вежливыми и воспитанными, каким был ты в свой первый день. Поэтому я хочу знать, какого черта твои мама и папа отправили тебя сюда?
Я шаркаю ботинком по полу.
– Я жестокий, – бормочу я.
– Тебе двенадцать. Что ты сделал, ударил кого-то слишком сильно?
– Я ударил маминого парня. Выбил ему зуб.
Он поднимает брови.
– Такой сорняк, как ты? Он что, чертов старпер?
– Нет, сэр.
– Он заслужил это?
– Нет, сэр.
Он тяжело вздыхает.
– Я хочу выгнать тебя отсюда. Мы ничего не можем сделать для тебя здесь. Твои родители могут с таким же успехом сэкономить свои деньги.
Мои глаза расширяются.
– Нет. Пожалуйста, не надо. – Мама тысячу раз говорила, что мне повезло, что я здесь. Она говорит, что Стив хотел вызвать полицию, когда я ударил его, но она убедила его, что вместо этого меня можно отправить в лагерь для несовершеннолетних. Бог знает, что со мной будет, если меня отправят домой.
Глаза сержанта Карсона тверды как гранит.
– Ты серьезно предпочитаешь военный лагерь своему собственному дому? С двухминутным холодным душем и четырьмя часами работы в день? Ни видеоигр, ни телевизора, ни девушек? Ты предпочитаешь это?
Я киваю. Без вопросов. Я не хочу возвращаться домой. Они не хотят меня там видеть. Ни мама, ни папа. Ни даже Стив. У меня ничего нет дома.
На секунду на его лице появляется грусть. Он кивает, вставая.
– Хорошо. Тогда ты не вернешься назад. Возвращайся в строй.
***
Позади меня раздаются шаги, и я моргаю, выходя из транса.
– Я постирала твои старые одеяла для кроватки, – тихо говорит мама. – Они всегда нравились тебе больше, чем наматрасник. – Она протягивает мне сложенную стопку белья. Я раздумываю мгновение, затем беру их.
– Спасибо.
Она садится на диван и смотрит, как я аккуратно застилаю кроватку, затем укладываю Ками на новые простыни, вытирая слюни с ее маленькой щечки.
– Себастьян, – нерешительно начинает она, – насчет того, что сказал Стивен.
– Мне все равно, – говорю я. – Мне действительно все равно, мама.
Это правда. Я уже даже не злюсь.
– Мне все равно, как ты со мной обращалась. Мне все равно, была ли ты права или нет, были ли у тебя причины, или ты сожалеешь. Все это не имеет значения. Сейчас меня волнует только Ками.
Она усмехается.
– Не смеши меня. Ты только недавно узнал, что она существует.
– И она – все для меня, – перебиваю я ее. – Все. – Я смотрю на спящее лицо Ками. Эмоции накатывают на меня, сжимая горло. – Она ни в чем не виновата, – тихо говорю я. – Говорите обо мне, что хотите. Говорите что хотите о ее матери. Но Ками – ребенок. Мой ребенок. Ни в чем, что с ней случилось, нет ее вины. И я люблю ее. Я хочу, чтобы у нее было все.
Она долго молчит.
– Зачем ты привел ее к нам сегодня, Себастьян? – спрашивает она, в конце концов. – Ты не хотел иметь со мной ничего общего с тех пор, как ушел твой отец. Так почему ты сегодня здесь?
Я хмурюсь.
– Это неправда.
– Правда. – Я смотрю на нее. Ее серые глаза устремлены вдаль. – Он всегда был твоим любимчиком. Ты ненавидел меня, когда он ушел. Ты винил меня в разводе. А когда я попыталась найти кого-то нового, восстановить семью, ты возненавидел меня еще больше. Я никогда не могла ничего сделать правильно.
– Я не ненавидел тебя.
– Ты молил меня разыскать твоего отца, чтобы он мог оформить над тобой опекунство. – Она скрещивает руки на груди. – Ты хоть представляешь, каково было мне? Мой муж не хотел меня. Мой ребенок не хотел меня. Стивен был единственным, кому было не наплевать, жива я или мертва. Что мне оставалось делать?
Я подавляю желание вздохнуть.
– Я привез Ками сюда, потому что она заслуживает семью. Она не общается ни с кем из родственников по материнской линии. У нее нет ни тетушек, ни дядюшек, ни двоюродных братьев или сестер. Я хочу, чтобы у нее была бабушка. – Мой тон ужесточается. – Но если я поймаю тебя на том, что ты лжешь ей, манипулируешь или подстрекаешь к тому, чтобы она считала себя тем, кем не является – ты больше никогда ее не увидишь. Никогда. У тебя не будет второго шанса. Не поступай с ней так, как ты поступила со мной. – Я встаю. – Я собираюсь проверить Бет. Хочешь присмотреть за ней?
– Я… – Она смотрит вниз на Ками. Она спит как маленький ангел, ее пухлые щечки розовеют. – Да. Хорошо.
– Хорошо. – Я глажу волосы Ками в последний раз, а затем иду искать свою няню.
ГЛАВА 44
СЕБАСТЬЯН
Поднимаясь наверх, я сразу направляюсь в ванную. Она заперта. Я стучу в дверь.
– Бет? Ты в порядке?
Я слышу, как она шмыгает носом. У меня сводит живот. Господи, она там плачет?
– Бет, – стучу я снова. – Открой дверь.
Раздается вздох, слышится звук работающего крана, а затем щелкает замок. Бет открывает дверь и смотрит на меня. Ее щеки и нос розовые, а глаза блестят. Я даже не задумываюсь, прежде чем заключить ее в объятия. Она так мягка, что это шокирует; ее кожа, ее грудь, ее волосы – она прижимается ко мне, и кажется, что я утопаю в пледе с ароматом яблока и корицы.
– Почему ты плачешь? – шепчу я ей в волосы.
Она смеется, вытирая глаза.
– Я не знаю. Может быть, у меня ПМС или что-то такое. Я плакала, когда у меня закончилось молоко сегодня утром. – Она вздыхает, отстраняясь. – Не могу поверить, что я так разозлилась. Мне очень, очень жаль, Себ.
Непонимающе смотрю на нее. Она извиняется. Извиняется за то, что была первым человеком, который заступился за меня в течение всей моей жизни.
– Иди сюда. – Я беру ее за руку и веду по коридору, открывая дверь в мою старую спальню. Она осталась практически нетронутой с тех пор, как я съехал, как капсула времени моих детских лет. На стене все еще висят мои старые постеры с фильмами, а полки забиты научно-фантастическими книгами в мягкой обложке. На подоконнике выстроился ряд коллекционных моделей автомобилей.
Бет оглядывается вокруг и смеется сквозь слезы.
– Ни хрена себе, – шепчет она. – Ты тоже ботаник.
Я осторожно толкаю ее на матрас и сажусь рядом, утирая следы слез на ее щеках.
– Почему ты расстроена?
– Я скорее смущена. Это было крайне неуместно. – Она смотрит вниз на свои руки. – Предполагалось, что этот визит будет посвящен Ками, а я все испортила. Я испортила ее отношения с бабушкой и дедушкой. – Я ничего не говорю. Мое сердце болезненно сильно бьется в груди. – Я просто так разозлилась, – бормочет она. – Себастьян, они обращались с тобой как с дерьмом. И даже сейчас, когда ты вырос, они все еще пытаются залезть тебе в голову. Это несправедливо. Я…
Мне больше не удается сдерживаться. Вся энергия, кипящая в моем теле, наконец-то освобождается, и я наклоняюсь вперед, обхватываю ее щеки обеими руками и смыкаю наши рты.
Это не долгий поцелуй – всего лишь одно горячее, твердое прижатие губ, но когда я отстраняюсь, Бет задыхается, словно побывала под водой.
– Что? – спрашивает она, задыхаясь. Ее глаза затуманены и расфокусированы, когда она смотрит на меня.
– Спасибо, – тихо говорю я ей, прижимаясь щекой к ее щеке. – Спасибо.
– Что… я… ты не сердишься? – Ее дыхание сбивается, когда я прижимаюсь к ее подбородку. Она подается ко мне, прислоняясь к моей груди.
– Вовсе нет. – Я провожу губами по краю ее розовых губ. Теперь, когда я начал целовать ее, очевидно, я не смогу остановиться. – Бет. Все свое детство я думал, что со мной что-то не так.
– Нет, – шепчет она. – Проблема заключалась не в тебе, Себ.
Я снова целую ее, и на этот раз она целует меня с полной отдачей, запустив руку в мою рубашку и отвечая на мои прикосновения. Наши рты постепенно становятся отчаянными, а поцелуй – горячим и тяжелым. Она падает на меня, а я целую ее, снова и снова, наши языки сливаются воедино, выплескивая недельную порцию желания, похоти и разочарования.
Господи. Я знал, что Бет заинтересована во мне – девушка не смогла бы скрыть свои эмоции, даже чтобы спасти собственную жизнь – но я никогда не смел мечтать о том, что она хочет меня так же сильно, как я хочу ее.
– Ты не против того, что Ками осталась внизу? – спрашивает она между поцелуями.
Я киваю, прижимаясь к ее рту.
– Она спит. Я надеюсь, что немного времени, проведенного вместе, поможет привести маму в чувство. – Я целую ее шею взасос, и ее ресницы трепещут.
– Ками действительно обладает таким эффектом, – соглашается она, откидывая голову назад, чтобы дать мне лучший доступ. Поняв намек, я провожу ртом по мягкому изгибу ее шеи, посасывая пульс, бьющийся под тонкой кожей. Она восхитительно дрожит, и мое сердце замирает в груди. Не могу поверить, что я упускал это.
Моя рука все еще лежит на ее бедре. Продвигаюсь вверх на дюйм, играя с подолом ее платья. Она смотрит вниз на мои пальцы, ее дыхание замирает.
– Ты не против? – бормочу я, снова опуская руку вниз.
Она смеется, задыхаясь.
– Да. Было бы намного лучше, если бы у тебя был презерватив.
Без лишних слов я достаю бумажник из джинсов и раскрываю его, вытряхивая маленькую фольгированную упаковку.
Бет замирает.
– Какого хрена ты взял его с собой в дом родителей?
– Поверишь ли ты мне, если я скажу, что Сайрус приносит их из клуба и засовывает всем в карманы на случай, если нам когда-нибудь повезет?
– Возможно.
– Он так не делает.
Она втягивает воздух, затем поворачивается лицом ко мне, встречаясь с моими глазами.
– Как долго? – шепчет она.
– С тех пор, как впервые увидел тебя, – признаюсь я. Больше нет смысла лгать.
Ее зрачки расширяются. Она наклоняет рот для еще одного поцелуя, и на этот раз он горячее, глубже. Еще жарче. Я скольжу рукой вверх к ее груди. На ней нет лифчика, и я чувствую мягкость и тепло ее груди под легким хлопком платья. Я слегка сжимаю ее, и ее голова откидывается назад. Рыжие кудри каскадом падают вокруг ее лица.
– Себ, – бормочет она.
Я притягиваю ее ближе к себе, и она проводит ладонями по моей груди. Бет расстегивает верхнюю пуговицу моей рубашки и покусывает горло. Дрожь пробегает по моему телу. Я снова притягиваю ее рот к своему. Мы целуемся, как подростки, проводя руками друг по другу, теряя себя в поцелуе. Я не помню, когда в последний раз у меня был такой поцелуй. Поцелуй, от которого болят легкие, потому что я не могу вынести мысли о том, чтобы отстраниться. Вскоре она дрожит и стонет в моих руках, слегка покачивая бедрами на покрывале. Моя эрекция настолько тверда, что причиняет физическую боль, я провожу ладонью по брюкам, морщась от пульсирующей крови. Мне кажется, что я вот-вот разорву свою чертову кожу.
Кто может винить меня? Именно об этом я мечтал на протяжении нескольких недель. С тех пор, как Джек и Сайрус пригласили Бет на ужин, и я впервые услышал ее тихие стоны, проникающие сквозь стены. Последние несколько недель были пыткой. Каждую ночь я лежал в постели один, представляя, что происходит по ту сторону стены моей спальни.
Но теперь уже нет. Сейчас, наконец, настала моя очередь.
Я обхватываю ее за талию, и она вздрагивает от неожиданности, когда я притягиваю ее к себе на колени.
– Я держу тебя, – бормочу я, и она расслабляется, прижимаясь ко мне. Мои пальцы играют под подолом ее платья, щекочут ее чувствительные бедра, нащупывая нижнее белье. Оно влажное и сделано из какого-то мягкого, скользкого материала – сатина или шелка. Я просовываю пальцы под ткань, нащупывая ее горячую сердцевину.
– Боже, – бормочет она, уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствую, как ее дыхание дрожит напротив моего горла. – Боже, Себ. Пожалуйста…
– Пожалуйста, что? – тихо спрашиваю я. – Что тебе нужно?
– Просто… – Она выгибает бедра, когда я провожу кончиками пальцев вверх и вниз по ее влажным губам, делая их скользкими и теплыми. – Прикоснись ко мне. Ты мне нужен.
Я целую ее шею, а затем осторожно ввожу пальцы внутрь. Она издает стон и сжимается вокруг меня, обхватывая мои пальцы. Я стону, прижимаясь ближе, проникая глубже. Изнутри она такая горячая и влажная, словно расплавленный мед. Вывернув запястье, я поглаживаю ее чувствительную плоть, пока кончики моих пальцев не касаются мягкой ткани на ее внутренней стенке.
– Ох! – вздыхает она, и все ее тело прижимается к моему.
Я улыбаюсь ей в волосы и начинаю загибать пальцы, массируя это место. Ее рот открывается, а бедра снова упираются в меня.
– О, – задыхается она, – О, черт, Себ…
– Шшш, – бормочу я, высвобождая пальцы и поднося их ко рту. Ее губы расходятся, когда она смотрит, как я высасываю ее вкус. Горячий, мускусный и острый. Этого достаточно, чтобы мой рот наполнился слюной.
– Боже, – шепчет она, ее глаза прикованы ко мне. – Себ, пожалуйста, мне нужно…
Ее прерывает звонок моего телефона. Мы оба замираем. Помедлив, я лезу в карман и достаю его, проверяя изображение на экране. Это Марселлус, тупоголовый инвестор, пытающийся управлять моей компанией. Я стискиваю зубы. Черт. Мой начальник будет в бешенстве, если я оставлю его без ответа.
– Возьми трубку, – задыхается Бет. – Все в порядке.
Я смотрю на нее какое-то мгновение. Она отстраняется, убирая волосы за уши, пытаясь поправить свое красивое, покрытое сердечками платье. Ткань сползает вниз по ее веснушчатым бедрам, прикрывая ее.
И мне это не нравится. Совсем.
Я наклоняюсь так, что мое дыхание щекочет ей ухо.
– Лучше сиди тихо, – бормочу я, покусывая мочку ее уха.
Ее глаза расширяются.
– Себастьян, что…
Я просовываю руку обратно под ее платье, задирая его вверх по бедрам, и нажимаю принять вызов.
– Себастьян Брайт, – вежливо говорю я.
– Брайт. Это Марселлус. Я хотел поговорить с твоим боссом о ценообразовании в Индии, но он сказал, чтобы я позвонил тебе. – Он звучит раздраженно.
– Он очень занят, – говорю я, сохраняя нейтральный тон. Золотые глаза Бет становятся огромными, когда я снова запускаю пальцы под трусики, поглаживая ее горячие складочки. Она еще более влажная, чем раньше, настолько, что трусики промокли насквозь. Я борюсь с желанием застонать.
– Что ж, полагаю, тебе придется подать жалобу за меня, не так ли? – Марселлус огрызается. – Я думаю, то, что ты там делаешь, позорно.
– Да? – Я провожу губами по изгибу шеи Бет, касаясь кончиками пальцев ее входа. Она восхитительно дрожит, сжимая бедра.
– Слушай, я понимаю, что это бедная страна, или как там, но я не понимаю, почему они получают такую огромную скидку. Вы продаете программы на девяносто пять процентов дешевле, чем в США или Канаде!
– Это обычная практика – снижать цены на образовательные программы в странах с низким уровнем дохода, – терпеливо объясняю я. – Выручка в остальном мире компенсирует потери.
– Да, но вы не взимаете пятьдесят процентов. Вы едва дотягиваете до пяти. Да вы вообще ничего не зарабатываете. – фыркает он. – Честно говоря, я думаю, что это расизм. Вы ведь знаете, что не все в Индии бедные?
– Она считается шестой самой богатой страной в мире, – соглашаюсь я, посасывая горло Бет. Я чувствую, как ее пульс бьется под моими губами, и слегка прикусываю. Она вздрагивает, затем с упреком смотрит на меня.
Пожалуйста, произносит она, пытаясь накрыть мою ладонь своим разгоряченным телом. Я просто целую ее в щеку, проводя пальцами по ее влажной коже.
– Что ж. Тогда я не понимаю, почему они не могут заплатить пятьдесят гребаных долларов за каждую из образовательных программ, как и все мы.
– Потому что большинство пользователей не могут себе их позволить.
– Но ты только что сказал…
– Ты не понимаешь концепцию неравенства богатства? Большинство людей, покупающих наши программы, не миллиардеры, они учатся в государственных учебных заведениях. Это дети или подростки.
– Ну, я уверен, что родители могут за них заплатить. – Он напыщенно прочищает горло. – Лично я думаю, что мы должны...
