Текст книги "Свадьбы"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)
12
Татьяна Пещера испытывала большое удовольствие, присутствуя на обеде у Огурцов-Секачей. Обед не отличался особой роскошью: были салат, борщ, гусь с яблоками, колбаса, сырок, две бутылки вина «Лидия», бутылка «Горілки з перцем», две бутылки минеральной воды «Поляна Квасова», – вот, пожалуй, и все. Но в том-то и дело, что все было очень по-интеллигентному. Колбаска и сырок были так искусно нарезаны, что насквозь светились, с таким изяществом уложены на тарелочки и украшены зеленью, что рука не смела протянуться к ломтику, боясь разрушить сию красоту. Борщ разливали из фарфоровой супницы в аленьких цветочках, гусь был подан на стол в той же гусятнице, в какой запекался, – в оригинальном продолговатом сосуде из огнеупорного стекла с герметически закрывавшейся крышкой. Соль помещалась в деревянной солоночке-высыпайке, перец – в миниатюрной перечнице, горчица – в стеклянной горчичнице с крохотной ложечкой, продетой в крышечку. Твердую пищу ели ножом и вилкой, губы промокали бумажными салфетками, которые в городке Щ. крайне редко продавались. Вино и водку пили маленькими глотками, отдавая предпочтение «Поляне Квасовой».
И разговор за столом шел спокойный, сдержанный: никто не повышал голоса, не перебивал друг друга. Немного поговорили о венчании, но внимания на этом событии не заостряли. Поля, очень симпатичная девушка, с выразительными глазами цвета перезрелой вишни, со смешком вспомнила, как Филипп Демидович вышел с иконой благословлять их.
– Я чуть со смеху не упала, – говорила смугленькая Поля. – Ты такой смешной был, дядя Филя. Лысина твоя блестит, икона блестит, а сам ты надутый-пренадутый.
– Ничего подобного, – весело возражала ей Виолетта Кирилловна. – Наоборот, у него был ужасно внушительный вид. Если бы ты еще рясу надел, – честное слово, тебе бы очень пошло! – с улыбкой говорила она мужу.
– Да, мне только рясы и не хватало! Представляю, на кого я был похож! – отвечал Филипп Демидович, тоже улыбаясь. За обедом у него изменилось настроение и он уже не придавал никакого значения своей забавной роли в церкви.
За обедом вскользь коснулись темы продажи дома. Таисия посетовала на то, что дом не продается и что покупатели жадничают. Все высказались в том смысле, что покупателям не следовало бы жадничать, так как своим жадничанием они тормозят кооперативное строительство в Киеве – это раз, а второе – себе же делают хуже: упускают такой завидный дом. Татьяна Пещера, поскольку была в гостях, тоже похвалила дом Таисии и осудила покупателей, которые нынче сами не знают, чего хотят. Про себя же она подумала, что Таисия заломила баснословную цену и что дом только с виду привлекателен: новая крыша да в середке покрашено, а сам по себе он шашелем съеден. Но не говорить же об этом в глаза людям, которые из всей улицы, из всех соседей выделили одну тебя?
Обед не спешили заканчивать. После того как поели гуся с яблоками, Андрей включил магнитофон, и все, кроме Татьяны Даниловны, немного потанцевали на свободной площади, между столом и окнами. Сперва – вальс, потом старинное танго. Поля танцевала с Андреем, Филипп Демидович начал вальс с Виолеттой. Кирилловной, которая, танцуя, сильно запрокидывала голову и оттопыривала указательный пальчик. Когда Виолетта Кирилловна устала и присела к столу, обмахиваясь салфеточкой, Филипп Демидович продолжал вальсировать с Таисией. Но в паре с ней он как-то совсем не смотрелся: Таисия – пышная красавица, с цыганской смуглостью и и черными цыганскими глазами, а Филипп Демидович – так себе, рыжеватый, лысоватый и ростом не вышел.
Татьяна Пещера знала Таисию еще ребенком, потом – девушкой, потом и расцветшей женщиной и, как все без исключения на улочке, диву давалась, отчего при такой красоте Таисии не повезло с замужеством. Главное, и парни за ней в молодости бегали, и после ухажеры похаживали, а замужество так и не склеилось. Полин отец тоже не был законным мужем Таисии. Пожил с нею месяца два и, не дождавшись рождения Поли, скрылся в неизвестном направлении. Лет десять назад был случай, когда уж казалось: кончилось Таисино одиночество. Уехала она в дом отдыха и вернулась с бровастым красавцем, по слухам – разведенным. Отнесли они с ним в загс заявление, сшила ему Таисия в ателье парадный костюм на предмет регистрации, плащ и модельные туфли купила. Но случилось так, что за день до регистрации позавтракала Таисия со своим красавцем и потянуло ее после завтрака ко сну. Прилегла на кушетку, да как прилегла, так проснулась лишь к следующему утру. Туда-сюда глядь – нет красавца дома, а в гардеробе отрезов нет, и кольца золотого, и сережек золотых. И много чего еще недосчиталась. Усыпил ее красавец порошком, да и был таков. Сам Филипп Демидович вмешался тогда в это дело, но розыски ничего не дали: бровастый жених как в воду канул. После Таисия еще ездила отдыхать на юг и часто навещала в Киеве брата Филю, имевшего разведенных товарищей. Однако с замужеством пока не выплясывалось.
«Ох, есть у нее что-то такое, что отпугивает мужчин, – думала Татьяна Пещера, глядя на Таисию, вальсирующую с Филиппом Демидовичем. – Иначе, кто б упустил такую красавицу?»
Нужно сказать, что с середины обеда, особенно после того как съели гуся с яблоками, немножко выпив под него, Татьяне Пещере захотелось что-нибудь спеть для Огурцов-Секачей. Но она желала, чтобы они сами попросили ее об этом. Однако после гуся они решили потанцевать, и теперь Татьяна Пещера ожидала конца танцев, прикидывая про себя, что лучше спеть: старинную украинскую «Мисяцю ясный» или современную – «Дрозды». Она остановилась на «Мисяцю ясный», и как раз кончилась музыка. Но в это время Виолетта Кирилловна внесла с кухни домашний «наполеон» и кувшин компоту, и все приступили к третьему блюду. После «наполеона» с компотом тоже никто не вспомнил о песне. Тогда она сама начала «Мисяцю ясный», чуть слышно и без слов, а только выводя мотив и слегка показывая кончики металлических зубов (Татьяна Даниловна ревниво следила за своими зубами, так как от зубов зависел ее голос). Таисия подтянула ей, и песня, конечно бы, состоялась, если бы Филипп Демидович не включил в эту минуту телевизор. На экране появилась дикторша и объявила о начале фильма «Кто совершил убийство?».
– О, наверно, детективчик! Давайте смотреть, – обрадовалась Поля.
– Обязательно посмотрим, – ответила Таисия, оборвав мелодию.
Все оживились, быстро развернули стулья от стола к экрану и впились глазами в телевизор. Разумеется, ни о каком пении уже не могло быть и речи.
Татьяна Пещера обиделась, и больше всего на Таисию. Если бы та не сказала: «Обязательно посмотрим», а продолжала подтягивать Татьяне Даниловне, Филипп Демидович, возможно, выключил бы телевизор. Подумав так о Таисии, Татьяна Пещера тут же подумала и о том, что Таисия просто не захотела, чтоб она пела, и выказала тем самым свое неуважение к ней, забыв, что не кто иной, как она, спасла Таисию от крупной неприятности. В свое время, в бухгалтерскую бытность, Татьяну Даниловну часто привлекали к проведению внезапных ревизий в торговых точках. Однажды, явившись к Таисии с проверкой, она обнаружила в буфете недостачу в двести рублей. Таисия расплакалась, и Татьяна Даниловна, пожалев ее, позволила ей сбегать домой за деньгами и внести их в кассу. И не указала об этом в акте.
Когда Татьяна Даниловна, сидя перед телевизором и не глядя в него, переживала свою обиду, на улице вдруг забухал духовой оркестр. Она сразу поняла, что это у сестры начинается свадьба, спохватилась, что ей давно пора быть там, поднялась, поблагодарила за угощение и попрощалась.
Выйдя за калитку, Татьяна Даниловна сразу же столкнулась с Васей Хомутом и его женой Валей, шедшими на свадьбу к Колотухам. Вася, облаченный в выходной костюм, украшенный значками-наградами, был трезвый как стеклышко, потому что никогда в жизни не появлялся выпившим вместе с Валей. Надо полагать, из-за великого уважения к Вале, которая хотя и не была такой писаной красавицей, как изображал ее в своих Рассказах Вася, да и вообще никакой красавицей не была, но которая не давала Васю в обиду и никому не позволяла плохо отзываться о нем. Когда однажды во время женского субботника по украшению улицы цветами Груня Серобаба, не иначе с тем чтобы уязвить Валю, не любившую точить с женщинами лясы, а потому и работавшую в сторонке от других, – когда Груня громко, чтоб все слышали, спросила Валю, как это она живет с таким мужем-выпивохой, когда спросила она так, Валя подошла к ней, улыбнулась и ответила: «А разве, Груня, он на ваши деньги выпивает, что вы так переживаете?» И Груня не нашлась, что сказать.
И вот пожалуйста, – сегодня Вася Хомут шел под ручку с женой и был трезвый как стеклышко.
– Татьяна Даниловна, мамочка, цветочек душистый, позвольте поздравить вас с женитьбой племянника! – сказал он Татьяне Пещере и галантно поцеловал ей ручку.
Валя тоже поздравила Татьяну Даниловну, Вася взял обеих женщин под руки, и они направились к дому Колотух, откуда неслась музыка. Как раз в это время во дворе Кожухов что есть мочи завизжала собака, потом со стуком распахнулась калитка и на улицу выскочил Поликарп Семенович со скрипкой в одной руке, со смычком в другой и в таком виде, в каком сроду не появлялся на люди: в спортивных трикотажных штанах и в нательной соколке.
– Товарищ Хомут, минуточку! Одну минуточку, любезные женщины! – вскричал он и, размахивая скрипкой, быстро направился к ним через дорогу, высоко взбрыкивая ногами, чтоб не черпать сандалетами песок.
И, подбежав к ним, возбужденно заговорил, тряся густыми волосами с благородной сединой и указывая смычком на двор Колотух, где бухал оркестр.
– Вы слышите, нет, вы слышите? Это флейта!.. Да-да, это флейта фальшивит, я сразу определил!.. Пойдемте, пойдемте, я вам сыграю на скрипке! – Он дернул раз-другой смычком по струнам. – Вы еще не слышали, как играет Поликарп Семенович Кожух!..
Он резко тряхнул головой, взмахнул смычком и запрыгал по песку к воротам Колотух.
Два часа назад, вернувшись с черниговского шоссе и получив от Насти Колотухи двадцать рублей за выезд (не его вина, что молодые опоздали!), Поликарп Семенович вовсе не помышлял идти на свадьбу к Колотухам, хотя его и пригласили. Он завел «Победу» в гараж, здесь же, в гараже, переоделся и с полчаса приводил в порядок запылившуюся машину, на славу поработавшую после долгого стояния на приколе. Двери в дом, когда он вернулся, были закрыты. Пока он возился в гараже, ни жена, ни внук во дворе не появлялись. Внук, должно быть, убежал с удочкой на речку, это было его пристрастием, а Олимпиада Ивановна наверняка была дома, но специально не показывалась. Поликарп Семенович тоже не торопился заходить в дом и встречаться с женой, хотя довольно проголодался и не прочь был бы пообедать. Управившись с машиной, он опять-таки не пошел сразу в дом, а предварительно спустился в погреб и задержался в нем, так как здесь к прошлогоднему яблочному вину имелась и закуска: висел початый окорок и была вяленая рыбка, припрятанная за банками с консервированными овощами. В погребе он засиделся настолько, что когда поднялся на воздух и услышал, как фальшивит флейта в оркестре, игравшем во дворе Колотух, ему тотчас же захотелось сыграть самому, дабы вся свадьба услышала и оценила его мастерство. И он побежал в дом за скрипкой. Но только извлек ее из футляра, как из соседней комнаты, хромая, на обе ноги из-за отложения солей, вышла Олимпиада Ивановна.
– По-моему, вы продолжаете сходить с ума, – вежливо сказала она ему. – Оставьте инструмент на месте и не прикасайтесь к нему после своего дурацкого вина.
– По-моему, вы подглядываете за мной в окно, – ответил столь же вежливо, хотя и несколько язвительно Поликарп Семенович. – Насколько мне известно, скрипка моя и я имею право ею распоряжаться. Я ее беру и иду на свадьбу.
– Все вещи в доме в одинаковой степени принадлежат как вам, так и мне, – заметила Олимпиада Ивановна. – Об этом вам скажет любой юрист. И на свадьбу вы не пойдете.
– Нет, это лично моя скрипка, она мне досталась от деда. Нечего примазываться и считать ее своей. Ваши купчишки никогда таких вещей не имели, – ответил Поликарп Семенович и, сунув скрипку под мышку, направился к двери.
Олимпиада Ивановна, быстро хромая, загородила ему дорогу.
– Негодяй, я прошу вас не трогать скрипку, – почти ласково сказала она, сильно пуча глаза. – Утром вы хотели угробить «Победу», теперь скрипку? Перестаньте мучить меня, иначе я сейчас же отравлюсь.
– Сделайте милость. А пока пропустите по-хорошему, – потребовал Поликарп Семенович.
– Ах, так? Значит, вам безразлично, живу я или нет? Тогда я сейчас плюну в вас!
– Прочь с дороги! Не то я проколю вас смычком, как шпагой! – не выдержав, сорвался на крик Поликарп Семенович и сделал резкий выпад смычком в направлении Олимпиады Ивановны.
Олимпиада Ивановна вскрикнула, отпрянула в сторону, и Поликарп Семенович успел проскочить мимо нее в дверь. Он сбежал с крыльца, наступил впопыхах на хвост дремавшей Пирке и, сам испугавшись ее пронзительного визга, выскочил на улицу, забыв надеть пиджак, очки и шляпу.
13
Меж тем свадьба во дворе Колотух шумела во всю ивановскую. Крепко подвыпившие гости уже забыли, по какому поводу собрались, и отсутствие жениха с невестой окончательно перестало их тревожить. Оркестр играл беспрерывно, лишь с небольшими паузами, во время которых музыкантам полагалось выпить и закусить. Гости беспрерывно кричали «горько» Насте и Петру Колотухам, сидевшим во главе стола, правда, в некотором отдалении друг от друга, поскольку два места между ними были оставлены для молодых. Несколько раз Петро и Настя, исполняя волю гостей, вынуждены были подниматься и целоваться.
Охотников танцевать под оркестр нашлась такая бездна, что во дворе пыль поднялась столбом и, поднявшись, сделала невидимыми лица, еду и выпивку на длиннющей скатерти-самобранке.
Водка, пыль, вино, шампанское, музыка, топот танцующих и духота вконец разморили гостей, и когда на небо наплыли сперва белесые, а потом и темные тучки и подул прохладный ветерок, все с облегчением вздохнули и даже несколько протрезвели.
Появление запоздавшей четверки – Васи Хомута с женой, Настиной сестры Татьяны Пещеры и Поликарпа Семеновича со скрипкой – было встречено дружными аплодисментами и тушем, сыгранным в пол-оркестра, оттого что другая половина оркестрантов не в силах была к тому времени держать в руках тяжелые трубы. Никто не обратил внимания на спортивную одежду Поликарпа Семеновича, обратили внимание лишь на его скрипку, и со всех сторон закричали:
– Скрипка прибыла!.. Дед, а дед, рвани чего-нибудь!..
Но прежде чем Поликарп Семенович «рванул», опоздавших усадили под навес, заставили выпить штрафную, а потом и не штрафную, заставили закусить, еще раз выпить и еще раз закусить. А потом уж Поликарп Семенович, похожий своими вздыбленными седыми волосами и ветхой одеждой на изгнанного короля Лира, приложил к подбородку скрипку и, остервенело рванув смычком по струнам, заиграл «Купите бублички». Гости тут же бросились танцевать под «Бублички» и отплясывали бы по всей вероятности до тех пор, пока Поликарп Семенович, и так уж истекавший потом, не рухнул бы замертво под стол.
Его вовремя спас брат Петра Колотухи, известный столичный тенор Кондрат Колотуха. Известный тенор сразу взял такую дерзко высокую ноту, голос его раскатился таким серебром, что Поликарп Семенович в удивлении опустил скрипку, и перестали подпрыгивать танцующие. Кондрат Колотуха запел неаполитанский романс «О, Мари». Романс вырвался со двора Колотух, птицей вспорхнул над улицей, достиг центральной площади городка и зачаровал двух милиционеров, заступивших на вечерний пост к столовой-ресторану, где уже отужинали пионеры, съехавшиеся на смотр художественной самодеятельности, и ресторан (к тому часу столовая сменила вывеску на ресторан) открыл свои объятия для всех жаждущих в него войти.
Очарованные песней милиционеры сели на свой служебный мотоцикл и поехали туда, откуда доносился романс. Они скромно вошли во двор Колотух и скромно, оставаясь у калитки, дослушали до конца романс «О, Мари». Потом скромно приблизились к гостям, присели к столу и прослушали еще два романса, спетых известным певцом, а затем и несколько дуэтов, исполненных тем же певцом вместе с Татьяной Пещерой. Милиционерам, естественно, поднесли по чарке, и они смиренно выпили, не посмев отказаться от угощения в компании, где присутствовал всем известный тенор. Правда, в тот же день они получили строгое взыскание от нового начальника милиции и едва не угодили под арест за самовольную отлучку с важного поста.
Но в тот час на свадьбе никого не занимала судьба этих двух стражей порядка, хотя они и оказались пылкими поклонниками вокала. Да и какие они стражи, коль не смогли навести порядка в тучах, не давших в тот вечер выглянуть ни месяцу, ни звездам? И не смогли укротить ветер, что принялся налетать порывами, принялся свистеть и терзать деревья в садах и на улицах?
Тучи сбегались, сбегались при зыбком вечернем свете, да и сгрудились как-то незаметно в сплошную черную массу. Под навесом стало темно, пришлось зажечь электричество. И как только во дворе вспыхнули лампочки, сразу же шарахнула молния и диким хохотом раскатился гром. Сверху хлынула вода, да таким сплошным потоком, какого не знает ни один нормальный душ. Свадьба с визгом кинулась врассыпную: кто в дом, кто в сарай и в погреб, кто под навес крыльца. Поликарп Семенович, будучи в одной соколке, первым ощутил удары струй по голым рукам и полуголой спине и, схватив свою скрипку, кинулся спасаться под яблоню, не думая о том, что дерево насквозь дыряво. Вася Хомут сообразил юркнуть под стол, покрытый длинной клеенкой, и сипленьким голосом закричал оттуда жене, убежавшей на крыльцо:
– Валечка, детка, ягодка моя, беги домой! Простудишься!
– Бежим вдвоем! – отвечала ему сквозь дождь Валя.
– Валечка, мамочка, беги одна, я простуд не боюсь! Я от них давно заспиртован! А ты беги, горе мое, и ноги горчицей попарь!
Валя послушалась его, сбросила туфли и побежала домой, низко кланяясь молниям и шлепая босыми ногами по воде, быстро залившей двор. Молнии сверкали, опережая друг дружку, гром не утихал ни на секунду. Гроза нависла прямо над двором Колотух, выгнав всех из-под навеса. Только Марфа Конь да Палашка Прыщ, помогавшие Насте обслуживать гостей, бесстрашно бегали вдоль стола, накрывали его сверху клеенками, спасая закуску. А Вася Хомут из-под стола наставлял их:
– Марфа, детка моя, цветочек мой аленький, Палашка, рыбка моя водяная, рюмки аккуратненько накрывайте! Там и моя недопитая!
В помощь Марфе с Палашкой выбежал из дому Петро Колотуха, уже набросивший на себя просторную плащ-накидку. Появилась и Настя, накрытая с головой болоньей, велела промокшим Марфе с Палашкой бежать в дом. Потом и сама убежала за ними.
Молния кинжалом вонзилась в землю, ослепила двор. Тотчас же стрельнули искрами провода и под навесом погасло электричество. Стало до черноты темно. Лишь дождь шумел, гудел, стучал по крыше и по земле. И оттого не слышно было, как открылась калитка и кто-то вбежал во двор. Петро узнал и в темноте сына.
– Что ж ты так задержался? С утра тебя ждем, – сказал он Толику, обрадованный, что наконец дождались его. И, накрыв его своей просторной накидкой, повел обратно к калитке, говоря: – Ну, где там твои, не промокли?
– Какие мои? – удивился Толик, останавливаясь под накидкой. – Со мной никого нет.
– Как?! А где жена твоя Люда?
– Да ты что, папа? Какая жена? Я один приехал.
– Как – один?! – У Петра Колотухи застрял в груди голос. – А для кого мы свадьбу созвали?
– Какую свадьбу, что ты выдумываешь? – усмехнулся под накидкой Толик.
– А-а-а, – сказал Петро Колотуха, ничего не понимая.
Отец с сыном, укрытые одной накидкой, взошли на крыльцо, и из сеней, не заходя в кухню, куда набились от дождя гости и откуда был вход в две большие комнаты, тоже занятые сейчас гостями, прошли через слепой коридорчик в комнатушку-пристройку.
Эту пристройку Петро Колотуха оборудовал исключительно для себя. Когда случалось среди ночи возвращаться из поездки, он ночевал в ней, чтоб не будить Настю и сына.
К счастью, в доме электричество не повредилось. Петро включил свет, бросил к порогу мокрую плащ-накидку, сел на узкую железную койку и, указав сыну на табуретку, сказал:
– Ну, садись. Рассказывай, что случилось.
– А что могло случиться? Не понимаю, что тебе рассказывать? – удивился Толик. Было видно, что он начинает нервничать.
Он не сел на табуретку. Сперва поставил к стене свой чемоданчик, с которым приехал, потом снял с себя мокрый пиджак, повесил на гвоздь и стал отжимать руками мокрые волосы, кольцами падавшие на самые плечи.
– Ты садись, садись, – потребовал Петро. – Ты что же, раздумал жениться, или как тебя понимать?
– Да брось, папа, – нервно усмехнулся Толик. – Я и не собирался, ведь это шутка. А мать что, всерьез приняла?
– Какую ж ты ей бумажку показывал и что в ней написано было? И что за девушка Люда, что за «Волга» последней модели? Ты вроде бы на этой модели должен был приехать?
– Ну, настоящий допрос пошел! – развел руками Толик. – Говорю тебе, я пошутил. Есть знакомая девчонка, забросили с ней заявление в загс и получили талоны в магазин новобрачных. Там шикарные вещицы бывают. Могу показать, все домой привез, – потянулся он к своему чемодану.
– Постой, после покажешь, – остановил его Петро и с любопытством спросил: – Значит, вы как бы прогулялись в загс? Чтоб эти самые талончики получить?
– Факт. А жениться никто не собирался. Просто мы с Людой старые друзья, ей тоже талончики нужны были.
– Вот теперь понятно, – кивнул Петро Колотуха. – Теперь снимай штаны.
Не взглянув больше на сына, Петро приподнял на кровати матрас и вытянул из-под него старый армейский ремень с широкой бляхой.
– Отец, ты что?.. Ты что, в самом деле?.. – ошалело глядел на отца Толик.
– Снимай штаны, – повторил Петро и накинул на дверь крючок.
– Не имеешь права, не имеешь!.. – У Толика задрожал голос. – Я самостоятельный человек, я техникум заканчиваю…
Петро подошел к нему вплотную. Он был на две головы выше сына и втрое шире его в плечах.
– Последний раз прошу, – глухо сказал он Толику. – Снимай штаны, иначе я за себя не ручаюсь.
Толик стал торопливо стягивать с себя узкие джинсы.
– И трусы сбрасывай, – велел Петро. – Вот так… Теперь ложись. Хорошо ложись, не сжимайся… А теперь я музыку включу, чтоб люди не слышали, как ты кричать будешь.
Петро включил старенький приемник, перенесенный в его пристройку после того, как в доме появилась новая «Ригонда», попал на какой-то концерт, пустил его на полную громкость, поплевал на руки и взялся за ремень.
Выпоров сына, Петро велел ему одеться.
– Теперь отправляйся, откуда прибыл. И барахло свое с чемоданом бери… Не хнычь, не хнычь, это я еще с тобой по-божески!
– Папа, прости меня… Прости, пожалуйста, – жалко всхлипывал Толик.
– Не прощу. Когда сам поймешь, что человеком стал, – приезжай, тогда посмотрим. А до этого не мечтай думать.
Петро поднял с пола плащ-накидку, накрылся ею и накрыл Толика. Так он вывел его в темный двор, где по-прежнему бесилась гроза, подвел к калитке и выпроводил его вместе с чемоданчиком и плащ-накидкой на улицу.
Петро Колотуха вернулся к себе в пристройку, сел на кровать, низко уронил голову. За одной стеной шумел ливень, за другой шумели гости. Брат Кондрат и Татьяна Пещера пели какой-то дуэт, но слов Петро не разбирал.
