Текст книги "Свадьбы"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
– Потому, что вы негодяй. Я имею такое же право на «Победу», как и вы. Если вы не отдадите ее Гене, я распилю ее пополам, как вы распилили шкаф и диван. И отдам свою половину сыну.
– Сын будет достоин вас, если возьмет.
– Лучше не морочьте людям голову и пойдите откажитесь.
Поликарп Семенович внимательно читал брошюрку.
– Не притворяйтесь, будто вы читаете. Вашу слепоту не спасут даже тройные линзы.
Поликарп Семенович молчал.
– Вы ведете себя не по-дворянски: вас спрашивают, а вы молчите. Вы отдадите машину или нет?
Поликарп Семенович отложил брошюрку, повернулся к жене, скрутил толстый кукиш и поднес к самому носу Олимпиады Ивановны. Потом поднялся и направился к погребу.
Олимпиада Ивановна принялась спокойно перекалывать шпильки в голове, поправляя распавшийся на затылке пук седеющих волос.
На крыльцо выбежал внук.
– Баб, а где деда? – спросил он. – Пусть включит телевизор, сейчас «В мире животных» начнется.
– Иди ко мне, Игорек, – позвала его Олимпиада Ивановна.
Она усадила внука рядом, погладила по зачесанной головке.
– Твой дедушка пьяница, – доверительно сказала она ему. – Он опять пошел в погреб пить вино. Ты никогда не бери с него пример. Всегда слушайся меня, я у тебя хорошая бабушка. Я хочу, чтоб дедушка переписал «Победу» на твоего папу, и папа этого хочет, а дедушка жадничает. Ты понял, что хочет бабушка?
– Все понял, – ответил внук.
– Только ты никому из чужих не говори, что твой дедушка пьяница. Сам знай, а другим не говори, иначе они будут над нами смеяться.
– Я никогда не говорю, – ответил внук. – Мне и папа не велит ничего говорить.
– Умница, – похвалила внука Олимпиада Ивановна. И, взяв его за руку, сказала: – Пойдем, я сама включу тебе «В мире животных».
9
Татьяна Пещера, в прошлом бухгалтер «Райплодоовощторга», посещала церковный хор по желанию. Не то что городской. В городском стоило пропустить две-три репетиции – и непременно услышишь: «Пещера, кончайте нарушать дисциплину. Или ходите регулярно, или мы вас отчислим». В результате строгий руководитель отчислился первым: сбежал в Нежин, бросив хор на произвол судьбы.
В церковном хоре порядки были иные: никто никому не выговаривал, никто не требовал являться на каждую службу. Захотелось Татьяне Пещере сходить попеть – пошла, а нет такого желания – не пошла. И Татьяна Пещера посещала церковь, сообразуясь со своим желанием, в основном же по большим праздникам. Большие праздники были у нее выписаны по числам в тетрадку, имелись у нее и отдельные тетрадки со словами икосов, тропарей, величаний и всяких молитв, предназначенных для пения хором. Так что Татьяна Даниловна в любой праздник могла явиться в церковь во всеоружии: с нужной тетрадкой, то есть с текстом, соответствующим прославлению данного праздника, и влиться в ряды хористов.
Девятнадцатого августа, на спас, Татьяна Даниловна провела в церкви полный день. Вдоволь напелась, потом смотрела, как батюшка Павел, обходя вокруг церкви, кропит святой водой яблоки, груши, мед и цветы, щедро разбрызгивая малярной кистью святую воду, налитую в алюминиевый чайник. Татьяна Пещера тоже подставила батюшке Павлу корзинку с десятком яблок и груш, и он по знакомству, как божьей хористке, так тряхнул кистью, что освятил не только корзинку, но и руки, платье и туфли Татьяны Даниловны. Потом она поговорила с матушкой Феодосией, которую хорошо знала. Матушка рассказала ей, что ждет в гости сыновей: младшего за хорошую службу в армии наградили десятидневным отпуском, а старшему и без награждения положен отпуск. А Татьяна Даниловна рассказала матушке, что страдает бессонницей, и та посоветовала ей пить на ночь отвар сон-травы. Потом Татьяна Даниловна поговорила с одним-другим, с третьим – десятым, в результате чего прозевала автобус. Пришлось возвращаться из Гороховки пешком, а новые туфли жали, и Татьяна Даниловна приковыляла домой с туфлями в руках и с кровавыми волдырями на обеих ногах.
Теперь Татьяна Даниловна сидела дома, лечила водянки на ногах и шила сестре Насте сразу два платья к свадьбе сына – кримпленовое и крепдешиновое (первое Настя собиралась надеть в первый день свадьбы, второе – на другой день). Как портниха Татьяна Пещера тем отличалась от других портных, что делала бесчисленное множество примерок и заставляла своих заказчиц по часу и по два выстаивать в напряженной позе, пока она на них подгоняла, сметывала и переметывала. Зато получалось не хуже, чем в столичном Доме моделей. А поскольку женщины городка Щ. тоже жаждали выглядеть по-столичному, то у Татьяны Даниловны не было отбою от модниц. Однако церковный хор, поглощавший немалую долю ее свободного пенсионного времени, не позволял ей целиком и полностью посвятить себя швейной машинке, и многим приходилось отказывать. Возможно, этим-то и объяснялось резкое разностилье в одежде женщин городка Щ., где допотопные фасоны, к сожалению, заметно превалировали над криком последней моды.
Все это рассказано лишь для того, чтобы читателю стало ясно, что Татьяна Пещера ни в коем разе не собиралась посетить церковь в ближайшую субботу. Во всяком случае, в четверг еще не собиралась. Но в пятницу ее внезапно навестила Харитина Стародуб, моложавая старушка семидесяти пяти лет, недавняя приятельница Татьяны Даниловны по церковному хору. У старушки Харитины Стародуб было отлично сохранившееся сопрано, которое сохранилось, как она сама считала, потому, что она никогда не болела. А не болела она, как она сама считала, потому, что никогда не простужалась. А не простужалась потому, что никогда не застужалась. А не застужалась потому, что тепло одевалась. И, словом, Харитина Стародуб сообщила Татьяне Пещере, что встретила сейчас в промтоварном матушку Феодосию, та сказала, что в нынешнюю субботу состоится два венчания, и еще сказала, что было бы славно, если бы лучшие голоса (Харитина Стародуб и Татьяна Пещера, естественно, были лучшими голосами) пришли в церковь.
Лестный отзыв матушки Феодосии, а также, тот факт, что венчание в церкви случалось не часто, заставили Татьяну Даниловну, невзирая на незажившие водянки, срочно закончить Насте оба платья и в субботу отправиться в Гороховку.
В этот день венчались сразу две пары.
Сперва батюшка Павел, облаченный в парчовую ризу, подвел к алтарю первую пару. Хор пропел: «Гряди, гряди, голубица», что означало: «Приди, приди, девица», и умолк, ожидая, когда батюшка приведет к алтарю Другую пару, чтоб снова пропеть: «Гряди, гряди, голубица» и затем надолго умолкнуть, позволяя батюшке в тишине свершать ритуал.
Стоя на возвышении для хористов, Татьяна Даниловна с интересом разглядывала молодых, которые были далеко не молодыми, а этак лет под пятьдесят каждый. И зашептала на ухо старушке Харитине Стародуб, спрашивая, отчего «молодая» без положенной фаты, отчего нет шаферов и нет светелочки, то есть маленькой девочки, несущей венчальную свечу впереди молодых? Харитина Стародуб, будучи хористкой с многолетним стажем, стала шепотом объяснять, что у «молодых» не первое замужество, а раз не первое, то так и полагается. Но тут она прервала себя и затянула высоко-высоко: «Гряди, гряди, голубица», так как к алтарю подошла вторая пара, с шаферами и со светелочкой.
И тут Татьяне Пещере показалось, что вторая невеста, которая выгодно отличалась от первой чудесным белым платьем, фатой с длинным шлейфом и белым восковым венком на голове, что эта невеста ей знакома. Татьяна Даниловна полезла в сумочку за очками, ибо была немного близорука, надела их и теперь уже ясно увидела, что не ошиблась: венчалась Поля Огурец с ихней улочки, дочь Таисии Огурец. (Так как Татьяна Даниловна последние дни лечила свои водянки, шила сестре платья и не выходила на улицу, до нее не дошли даже отдаленные слухи о предполагавшемся венчании Поли Огурец.) На радостях Татьяна Даниловна стала тихонько рассказывать свободным от пения хористам, кто такая Поля, кто ее мать, кто ее дядя и прочее, прочее.
Тем временем батюшка Павел делал свое дело: читал венчальные молитвы, подносил молодым для поцелуя золотые венцы и икону, водил их вокруг аналоя, надевал им на руки кольца, подносил чашу с вином, спрашивал, по доброй ли воле венчаются рабы божьи Полина и Андрей, Агния и Алексей (так звали вторую пару), часто повторял: «Жена да убоится мужа своего», – в общем все шло как надо. И дошло до того места, когда пробил час появиться родителям молодых. Они появились с иконами, покрытыми рушниками, и Татьяна Даниловна тотчас снова полезла в сумочку за очками, потому что ей показалось…
Татьяна Даниловна торопливо сняла очки, протерла их платочком, снова надела, еще раз сняла, протерла и надела, И окончательно убедилась, что рядом с Таисией Огурец, которая держит икону, стоит Филипп Демидович Огурец и тоже держит икону. Тут она снова зашептала хористам, и те начали вытягивать и выворачивать шеи, чтобы получше разглядеть такого важного человека, оказавшегося в плотной толпе молодых, их настоящих и посаженых родителей, шаферов и шаферинь и совсем затерявшейся среди них пятилетней светелочки.
Но тут батюшка скороговоркой поздравил молодых, хористы перестали шептаться и единым духом грянули: «Многая, многая, многая лета!» Загудели басы, высоко взлетели дисканты, и таким сильным было звучание хора, что в церкви заколебался воздух и заметалось пламя в свечах.
Татьяна Даниловна с большим внутренним волнением и с большим напряжением связок трижды пропела вместе с хором «Многая лета» и, не мешкая, кинулась вниз, желая поздравить Полю.
Филипп Демидович первым удалился из церкви и сейчас протирал ветошью припылившееся смотровое стекло «Жигулей» и нетерпеливо поглядывал на церковные двери.
С утра он был в неважном настроении. Отец и мать Андрея отчего-то не приехали, хотя и обещали приехать. Уже одно это испортило ему настроение перед выездом в Гороховку. Хотя Филипп Демидович, как известно, относился к венчанию, как к некой забаве, все же что-то удержало его от соблазна вместе со всеми войти в церковь. И он остался сперва в машине. Но потом решил поглядеть на обряд. Вошел в церковь и стал глядеть, ничего всерьез не принимая. И все было бы нормально, если бы не подвел человек, обещавший быть посаженым отцом Андрея, вместо неприехавшего родного отца. Посаженый отец отчего-то не явился, и Таисия, потеряв всякое соображение, сунула в руки Филиппу Демидовичу икону, и он, не успев ничего сообразить, очутился с этой иконой у алтаря. И теперь он злился на себя за этот свой выход к алтарю.
Наконец все вышли: Поля с Андреем, Таисия и Виолетта Кирилловна, а с ними какая-то пожилая женщина, У всех рты были до ушей.
– Дядя Филя, узнаешь? – сказала ему Поля, указав на женщину.
Филипп Демидович не мог не узнать Татьяну Пещеру. Когда-то, в далеком детстве, она угощала его тянучками и лимонадом за то, что он бегал ей за керосином в лавку, а за ним тогда были громаднейшие очереди. Иногда она давала ему контрамарки в клуб на концерт художественной самодеятельности, где пела романсы и народные песни.
– Отчего же не узнать? Здравствуйте, Татьяна Даниловна, – поздоровался с нею Филипп Демидович.
– Красивая свадьба, ох красивая. Такая пара! – похвалила Полю и Андрея Татьяна Даниловна.
– Тетя Таня, поедемте с нами, – предложила Поля. – Нас пятеро, но как-нибудь втиснемся.
Татьяна Даниловна, помня о своих незаживших водянках, с радостью согласилась быть «втиснутой».
Проезжавший мимо мотоциклист затормозил и с любопытством стал смотреть на них. Потом достал из футляра фотоаппарат и пощелкал им.
– Эй, парень, оставь адрес! – весело крикнул ему Андрей. – Придем за карточками!
– Приходи. Третья береза в лесу возле елочки! – ответил парень.
– А ты, собственно, зачем фотографируешь? – поморщился Филипп Демидович.
– А что, нельзя? – оскалил зубы парень и газанул от них.
Уже в «Жигулях», по дороге домой, Огурцы-Секачи пригласили Татьяну Даниловну к себе на обед. Но она должна была присутствовать на свадьбе племянника и не знала, началось там уже что-то или нет. И у Огурцов ей хотелось побывать, тем более что они сказали, вроде она – единственный человек, кого они приглашают. Поэтому, прибыв в вишневых «Жигулях» прямо во двор Огурцов, Татьяна Пещера выбралась из машины, сказала, что сейчас же придет, и быстро-быстро, насколько позволяли незажившие, к тому же сильно затекшие от неудобного сидения ноги, пошла к сестре взглянуть, что там делается.
Сперва, увидев у ворот Колотух легковую машину, она подумала, что приехал Толик с молодой женой, оттого вокруг машины и собралась толпа. Однако это не Толик приехал, а Настя с Петром да школьные товарищи Толика собирались ехать встречать его на черниговскую дорогу. Остальные же провожали их, обступив убранную цветами и лентами машину Поликарпа Семеновича. На капоте «Победы» первого выпуска сидела кукла в платьице – намек на то, чтоб у молодой четы первым ребенком была девочка.
Тут Татьяна Даниловна увидела Кондрата Колотуху, родного брата Петра, известного оперного певца, и его жену-скрипачку, и родную сестру Петра, врача-невропатолога, прибывших из Киева. Увидела и своих двоюродных и троюродных сестер, родных и двоюродных теток, пожаловавших на свадьбу из села Новые Мельницы. Она стала со всеми целоваться и так разошлась, что начала целовать и сестру Настю, которая уже садилась в машину, высоко поднимая, чтоб не смять, новое кримпленовое платье, совершенно позабыв, что кримплен тем и хорош, что не мнется.
Настя же, счастливо взволнованная и полыхавшая румянцем, отчего-то подумала, что сестра Татьяна целуется с нею лишь потому, что тоже хочет сесть в машину и ехать с ними, и сказала ей:
– Ой, Таня, некуда уже. Поликарп Семенович только четверых берет, больше в «Победу» не положено. Ты с нашими побудь, пока гости начнут сходиться. Мы скоро вернемся.
Поликарп Семенович, одетый в наглаженный полотняный пиджак, в шляпе и в очках с двойными линзами, обошел машину, сохраняя на лице печать торжественной муки, плотно закрыл все дверцы, сел за руль, поправил очки, затем нажал ногой на стартер, а рукой на рычаг скорости. В машине что-то по-бычьи рыкнуло, она рванулась вперед, откатилась назад, еще раз дернулась вперед и назад и покатилась по песку к луже, которая за последние два дня так хорошо подсохла, что ее можно было не только обойти, но смело объехать.
Поликарп Семенович внимательно посмотрел в зеркальце на свой оставленный позади дом – не выглядывает ли из окна Олимпиада Ивановна? Но она не выглядывала. Тогда он чуть-чуть наддал сандалеткой на газ, отлично взял полуметровый подъемчик за лужей, отлично выполнил левый поворот и повел слегка дребезжащую какими-то деталями машину к центральной площади, строго держась середины дороги. Тем самым он доказывал Олимпиаде Ивановне, что плохое зрение ничуть не мешает ему водить машину и что машину он никому не отдаст.
Было четверть первого.
К половине второго Поликарп Семенович, супруги Колотухи и двое школьных товарищей Толика одолели двенадцать километров черниговского шоссе, сделав две остановки в пути, во время которых Поликарп Семенович поднимал капот и что-то проверял в моторе. На тринадцатом километре дороги, тянувшейся исключительно среди сосново-березового леса, они остановились. Здесь к асфальту подходила лесная дорога и среди деревьев местились домик лесника, сарай и высокий рубленый колодец с журавлем.
Все вышли из машины и стали вглядываться в направлении города Чернигова, скрытого за лесами и полями. По случаю субботы движения на дороге почти не было. Зеленую «Волгу» последней модели, в какой ожидались молодые, можно было заметить издали.
Так наступил пятый час дня. Толик с женой задерживались. Его школьные товарищи бродили по опушкам, собирали маслята и подберезовики и насобирали полное ведро, извлеченное Поликарпом Семеновичем из багажника. Петро Колотуха выкурил пачку «Беломора» и взялся за вторую. Настя вся извелась в длительном, нетерпеливом ожидании. Ее волновали, с одной стороны, задержка сына, с другой – гости, приглашенные на четыре дня. Поликарп Семенович, сидя на мшистой обочине, дважды внимательно прочел брошюру «Лечебные свойства пчелиного меда и яда». И, прочтя, тоже начал понемногу нервничать.
Сегодня он крупно, крупнее обычного, поссорился с Олимпиадой Ивановной. Олимпиада Ивановна, решив проявить характер, грудью и руками закрыла ему выезд из гаража, и Поликарп Семенович вынужден был применить таран, правда, с таким расчетом, чтобы Олимпиада Ивановна успела отскочить в сторону, и успешно вывел «Победу» первого выпуска из гаража во двор. Олимпиада Ивановна окончательно потеряла контроль над собой и крикнула ему:
– Чтоб вы разбились по дороге!
– Чтоб ваш язык отсох! – вынужден был крикнуть Поликарп Семенович. И тут же, приняв окончательное решение, крикнул похлеще: – С этого дня я живу самостоятельно! Завтра же все разделим!
Теперь Поликарп Семенович считал, что ему нужно срочно вернуться домой, иначе Олимпиада Ивановна уже вполне может думать, что ее проклятие сбылось и что он лежит где-нибудь в морге.
Поликарп Семенович поднялся с обочины, намереваясь сообщить Колотухам, что больше не может ждать. Но тут вдалеке показалась машина и все закричали:
– «Волга», «Волга»!
Потом все увидели, что «Волга» зеленого цвета, и снова закричали:
– Едут, едут!!
Все взялись за руки и перекрыли дорогу.
«Волга» остановилась. Но это было такси, и в нем сидел Сергей Музы́ка с другом. Настя и Петро узнали Сергея, а Сергей узнал их. Они сказали Сергею, что ждут сына с молодой женой на такой же «Волге» зеленого цвета, а он сказал, что провел с другом два дня в Чернигове: смотрели город, смотрели пушки, оставленные Петром Первым после Полтавской битвы в Чернигове, на валу, где теперь городской парк.
– Может, и Толика нашего встречали? – с надеждой спросила Настя.
Сергей Музы́ка ответил, что Толика, к сожалению, не встречали. Настя и Петро пригласили Сергея с другом на свадьбу, и те уехали.
После этого Поликарп Семенович сказал, что больше ждать не будет.
– Поликарп Семенович, хоть десять минуточек еще, – взмолилась Настя. – Они вот-вот будут.
– Извините, но не могу, – вежливо ответил Поликарп Семенович. – Вы не учитываете того факта, что машина с часу дня стоит на солнце.
Он сел за руль, а за ним и все другие сели в машину.
– Не волнуйся, Настенька, – успокаивал жену Петро. – Что ж мы в самом деле будем торчать на дороге? Там люди давно собрались, а хозяев нет. Некрасиво. Мы свадьбу начнем, а они подъедут.
– Ох, правда, там же люди ждут! – сказала Настя, будто только сейчас очнулась, – И верно: мы начнем, а Толик с Людой подъедут.
10
В этот день в доме Серобаб было так глухо и тихо с утра, будто и не предвиделось у них никакой свадьбы.
Меж тем все семейство находилось дома: Саша и отец с матерью. Груня поднялась ни свет ни заря и возилась по хозяйству: кормила свиней, кур и индюков, потом возилась на кухне, готовя завтрак. Гнат проснулся позже, слазил на чердак, достал старый велосипед с облупленной рамой и «восьмеркой» на переднем колесе, унес его за хату, к той стене, куда падало раннее солнышко, взялся прямить спицы и клеить полопавшиеся камеры.
Саша тоже проснулась с рассветом, но не выходила из своей угловой комнатки, где крепко пахло розами, стоявшими в кувшине на подоконнике. Это были поздние и уже последние розы лета, им оставалось продержаться на кусте день-два. Саша срезала их, все шесть черновато-пурпурных роз, бросила в кувшин таблетку пирамидона, и розы жили в воде уже пятый день, не уронив ни одного бархатистого лепестка.
Саша лежала с закрытыми глазами, спрятав голову под простыню, и думала совсем не о том, о чем должна была бы думать невеста. Ей совсем не верилось, что наступил тот самый день, когда она пойдет в загс, распишется с Гришей Кривошеем, потом будет свадьба в столовой-ресторане (днем – столовая, вечером – ресторан), потом она переселится в дом Кривошеев, потому что этого очень хотят Гришины родители, и станет законной женой Гриши. Прежде день этот казался непомерно далеким, таким далеким, что неизвестно было, когда он наступит и наступит ли вообще. И вот он наступил…
Так она лежала и думала, а солнышко поднималось и все назойливее лезло в окно. Вошла мать и, считая, что она спит, громко сказала, что пора вставать, пора завтракать, – скоро девять.
Завтракали они втроем. Ели в полном молчании: Саша и отец медленно и нехотя, мать торопливо и шумно сербала ложкой молочную пшенную кашу. Саша поглядывала на нее, в надежде, что мать станет есть приличнее, но та не замечала. Мать с отцом все еще держали осаду друг против друга, а потому не удостаивали друг друга ни словом, ни взглядом. Гнат не мог простить жене скандала в депо, о чем знал уже весь городок и что унижало его в глазах горожан, в первую очередь в глазах работников «Сельхозтехники», где он был вторым лицом после директора. Груня же, довольно ясно сознающая теперь свою вину перед кассиршей Зиной, лишившейся ни за что ни про что половины волос, все же не была уверена в полной безвинности мужа, появлявшегося на улице Фроси Кульгейко, пусть и отдыхавшей сейчас в Крыму. Черная ревность терзала ей душу и требовала мести.
И сидели они за столом (Гнат – на одном конце стола, Груня – на другом), ненавидящие друг друга. Груня прямо держала голову, высоко несла ложку, провожая ее строгим взглядом от тарелки ко рту, звучно присербывала. Гнат, горбя над столом спину, низко клонил к тарелке лицо, едва ли не макая усы в жидкую кашу. Саша сидела между ними, не похожая на мать и отца ни лицом, ни статью, ни голосом. И если бы за тот же стол невзначай присел какой-нибудь ученый генетик, у него был бы повод задуматься над тем, отчего природа не наделила Сашу ни единой яркой чертой наследственности.
У Гната нос был серпом, у Груни по-утиному приплюснут, а у Саши – пряменький, точеный. Глаза у Гната неприметны, сразу и не разглядишь, какого они цвета, у Груни они черные, зыркнет – аж мороз по коже, а у Саши – крупные, синющие и будто из глубины светятся. У Груни губы узкие, если сожмет их – вроде совсем безгубая, у Гната – как калоши расшлепанные, а у Саши ротик аккуратный, в меру пухленький, и по верхней губе сердечко вырезано. Груня сухая и костлявая (такой и в девках была), у Гната спина ссутулена, шея от спины дугой книзу вывернута, оттого и голова на грудь виснет. И выходило, вроде Саша и не дочь Гната и Груни, если посмотреть на них троих, завтракающих без торопливости, хотя известно, что свадебные дни сопряжены и с торопливостью, и с суетой, и с хлопотами.
У Серобаб ничего подобного не предвиделось. У них все заранее было расписано и распланировано: к двум часам дня придет Гриша Кривошей с родителями, родичами, друзьями и просто знакомыми, придут родичи Серобаб и Сашины подруги; все двинутся к трем часам в загс, а из загса – в столовую-ресторан. И до двенадцати ночи, то есть до закрытия столовой-ресторана, будут справлять свадьбу. Без забот и хлопот.
Вдруг Саша положила ложку на краешек тарелки, промокнула платком губы и сказала:
– Мама и папа, помиритесь, пожалуйста. Зачем вы портите друг другу жизнь? Я знаю, вы женились не по любви, но теперь уже поздно. Ты, мама, ревнуешь папу и мучаешь его. Ты, папа, никогда не уйдешь от мамы, потому что всего боишься. Так не лучше ли вам жить мирно? Это я потому говорю, что не хочу выходить замуж.
На последних словах такой ее речи отец и мать тоже положили ложки на краешки своих тарелок.
– Что-о-о? – спросил Гнат, сильно выдыхая из себя воздух.
– Не хо-оче-ешь? – спросила Груня, сильно кривя узкие губы.
– Не хочу, – тихо повторила Саша. – Я не хочу жить, как вы.
– Ага-а-а! – Гнат Серобаба чуть рассутулил спину, отстраняясь от стола, и вытер ладонью рыжие усы. – Значит, сперва мать, а теперь дочка меня выставить на смех решила? А раньше ты о чем думала?
– Папа, не кричи, – тихо попросила Саша.
– Вот глупая, глупая, – мирно сказала Саше мать. – Где ты этих мыслей набралась? Кто их тебе подсказал? Подружки-дурочки? Небось сами на Гришу око положили. Да в такой дом всякая бегом побежит.
– Мама, я все решила…
– А теперь уж нечего решать, – на сей раз строго перебила ее мать. – Теперь деньги в ресторан уплачены, сто пятьдесят наших, сто пятьдесят Кривошеевых. На платье тебе с туфлями сотня ушла. А ты переиначивать надумала? Не такие мы, дочка, богатые, чтоб сотнями кидаться. А ты еще пока первую получку не заработала.
– Мама и папа, послушайте, – с волнением сказала Саша. – Послушайте меня, пожалуйста…
– Молчать! – крикнул Саше отец, саданув ладонью по столу. Подхватился со стула, пошел прочь с кухни. Но в дверях круто развернулся, снова подошел к столу, сильно сутулясь. – Брось, Сашка, выбрики, довольно с меня позавчерашнего депо, а вторично посмеяния я не допущу! Заруби себе на носу, и мать твоя пускай себе зарубит, – помахал он пальцем в сторону жены, однако взглядом ее не удостоил, – я терплю, терплю, да как отрежу! Так отрежу, что на Северный полюс скроюсь!..
Гнат Серобаба обязательно продолжил бы свою речь, если бы не послышались взволнованные голоса во дворе. Саша, мать и отец покинули кухню, чтобы выяснить, что за люди явились к ним в неположенное время и почему такой шум.
Оказалось, что это явилось все семейство Кривошеев с многочисленной родней и просто знакомыми. И сразу стало ясно, чем возмущены они и чем взволнованы. Сам Гриша Кривошей, его мать, Дарья Капитоновна, низенькая, полная женщина с пышными щеками-ватрушками, его отец, Демьян Демьянович, мужчина благородной наружности и в пенсне, а также члены их родни и просто знакомые стали наперебой рассказывать Серобабам, какую свинью подложила им директорша столовой-ресторана Белолапа. Она, эта Белолапа, только что самолично прибежала к Кривошеям, самолично вернула им триста рублей, которые самолично приняла у них неделю назад как оплату за свадебный стол на пятьдесят персон (включая и спиртное), и самолично сказала, что не может предоставить им столовую-ресторан. Потому что сегодня из сел приехали двести пионеров, потому что в Доме культуры будет проходить смотр детской художественной самодеятельности, потому что пионеры должны завтракать, обедать и ужинать и потому что райком обязал ее, Белолапу, обеспечить пионеров трехразовым питанием.
– Подумайте, какая хамка! – возмущался Демьян Демьянович Кривошей, сердито взблескивая стеклышками пенсне. – Да ее под суд за это нужно!
– Подумайте, какая свинья! – возмущалась низенькая Дарья Капитоновна, и ее щеки-ватрушки тряслись от негодования. – А еще притворялась нашей приятельницей! Да о ней в районную газету нужно написать!
– Не в районную, мама, не в районную, а в областную! – возмущался Гриша Кривошей, Сашин жених, и зло дергал себя за обгоревший на солнце нос, сдирая а него лоскутки лупившейся кожи. – Завтра же сяду и настрочу.
Родственники и просто знакомые тоже возмущались, тоже говорили:
– Зачем в областную? Строчи прямо в «Известия»! Там один Феофанов есть, про торгашей пишет.
– Гриша, слышишь? Феофанову пиши! Что Белолапа – хамка и воровка.
– Ясно, что воровка! Кто в торговле не ворует?
– Тем более в столовке-ресторане! Она кого сменила? Корнея Крысу? А того за что судили? За то же самое.
– Пускай, пускай! Ей такое же будет! Она еще нас попомнит!
Однако не зря же Гнат Серобаба был вторым руководящим лицом в «Сельхозтехнике». Привыкший быстро ориентироваться в сложной обстановке, он и тут первым сообразил, что сейчас не время казнить словами Белолапу и разрабатывать планы отмщения, а время искать выход из положения.
– Бес с ней, с Белолапой. Надо срочным порядком ориентироваться. У кого какие предложения? – обратился он к публике, толпившейся в сенях и на крыльце, большинство из которой с сегодняшнего дня становилось его родней.
Предложения посыпались мгновенно, и смысл их сводился к единственному: немедленно засучить рукава и все организовывать самим. Выделить ответственных, распределить обязанности (кому – в магазин, кому – на кухню, кому заняться добыванием посуды, столов и стульев), – и за работу, за работу!
Гнат Серобаба, сразу же взявший на себя обязанности главного руководителя, так и сказал народу:
– Задачи определены, цель намечена, теперь за работу, товарищи!
Товарищи уже хотели было кинуться выполнять свои задачи, но тут Груня Серобаба сцепила на груди худые руки и с великой жалостью молвила:
– До чего ж мне жаль, что в сарае кабанчик шестимесячный, не дозрел еще. А то б я его сейчас под ножик пустила.
На это супруги Кривошеи не замедлили ответить, что шестимесячный кабанчик вполне пригоден к столу и не стоит им пренебрегать. Тотчас же какой-то бородатый краснолицый дядька вызвался прикончить кабанчика и, не став дожидаться на то согласия хозяйки, побежал к сараю. За ним двинулись те, кто не получил срочного задания, так как им тоже хотелось проявить себя. Груня Серобаба, смекнув, что дело плохо, быстро зашагала к сараю с твердым намерением уберечь кабанчика от неминуемой гибели.
– Да это ж не кабан, а подсвинок, на что он годный? С него и сала не натопишь! Только время потратим! – говорила Груня краснолицему дядьке.
А дядька, видно уже полностью сознавая себя Груниным родичем, по-хозяйски входил в сарай и по-родственному отвечал Груне:
– А вот мы сейчас оглядим его. Коль пудика четыре набрал, так мы ему чик-чирик и сделаем.
Увидев, что Груня Серобаба кинулась к сараю, Дарья Капитоновна и Демьян Демьянович Кривошеи сразу догадались, зачем она кинулась, стали понимающе переглядываться и делать глазами какие-то знаки. Затем отошли в сторону и зашептались, отворачивая при этом друг от друга лица, чтоб никому не стало ясно, что они шепчутся.
– Понял? Она не хочет отдать кабана, – шепнула Дарья Капитоновна, делая вид, что поправляет бретельку лифчика под платьем.
– Это каждому дураку ясно, – шепнул Демьян Демьянович, делая вид, что поправляет пенсне.
– Никакой он не шестимесячный, он годовалый, – шепнула Дарья Капитоновна.
– Что же делать? – шепнул ей муж.
– Не знаю. Она боится, что кабан пойдет сверх ихнего взноса.
– Давай заплатим ей из общих денег…
– Она по базарной цене слупит…
– Дадим по базарной. Пусть за наш счет пойдет…
По правде говоря, супругам Кривошеям совсем не нравилась Груня Серобаба, и не в восторге они были от ее мужа Гната. Но Саша им нравилась. К тому же ее любил их сын Гриша, а сына Гришу они любили так, как не любили друг друга в молодости. Люди они были пожилые, пенсионные, и все их нынешние мечты сводились к тому, чтобы удержать при себе младшего сына, не допустить, чтобы он, как двое старших сыновей и дочь, уехал от них и где-то в отдалении завел семью. Они мечтали об идеальном сыне: чтоб он стал инженером, женился, имел детей, а они имели бы внуков, и чтобы он всегда жил с ними. И сын оправдывал их надежды: во-первых, вчера окончательно стало известно, что он зачислен в институт, во-вторых, сегодня он женится. Выбор сына пришелся им более чем по душе. Мало того, что Саша красивая девушка, она вдобавок скромна, серьезна и с фармацевтическим образованием. И Дарья Капитоновна с Демьяном Демьяновичем, будучи безмерно счастливы, что Гриша выдержал экзамены и что он женится, готовы были на любые жертвы.
