Текст книги "Свадьбы"

Автор книги: Лидия Вакуловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

3

Она недвижно сидит в постели, продолжая к чему-то прислушиваться. Тонкий слух ее улавливает где-то вдалеке едва различимое рокотание машины. Гудение нарастает, машина уже в переулке. Прошла мимо дома и заглохла. С опозданием забрехал Полкан. Но, тявкнув раз-другой, сменил голос ленивым погавкиванием и стих.

«Чтоб ты сдох, лежебока! Дармоед чертов, – вслух выговаривает Ефросинья Полкану, недовольная его запоздалым гавканием. – Вот возьму на веревку и в лес заведу, чтоб духу твоего тут не было».

Но это она просто так выговаривает, для порядка, ибо знает, что Полкан умолк, нюхом распознав приехавшего на грузовике Леона Крыгу. Вот и снова зарычала машина, – это Леон, отворив ворота, заводит грузовик к себе во двор.

«Опять казенную машину загнал в свой двор, – думает она о своем соседе-шофере. – Опять своровал где-то чего-то и домой везет. Средь дня не возит, а все потемну, все крадучись, чтоб никто не видел».

Вот и соседи ей достались – не люди, вурдалаки настоящие. Этот Леон, медведь криволапый, еще при жизни мужа метр земли у них вдоль забора отсудил. Пришлось сорок кустов крыжовника выкопать, когда взялся Леон забор переставлять. Гляди-ка, не понравилось ему, что забор близко к окнам его дома поставлен. А она, что ли, забор ставила? Ставили прежние хозяева, у каких они с мужем тридцать лет назад этот дом купили. А тем хозяевам участок землемеры определили, они же и место забору указали. Трижды подавала Ефросинья жалобы на решение суда, но разве переспоришь Леона, когда у него кругом знакомство?

«Чтоб тебе мой крыжовник всеми колючками отыкался! – желает она Леону. – Постой, постой, доберутся и до тебя! Спросят с тебя и за грузовик и за веранду!..»

Ефросинья знает, что Леон не имеет никакого права держать по ночам в своем дворе грузовик, на котором работает. Грузовик положено ставить в казенный гараж и не положено использовать как личный транспорт. Леон же, взявшись пристраивать к дому каменную веранду, привозит на казенном грузовике и цемент, и кирпич, и доски, и все прочее. Об этом Ефросинья уже сказала племяннице секретаря горсовета, которая приходила к ней недавно покупать цветы на свадьбу подружки, и сказала также, что не мешало бы горсовету проверить, есть ли у Леона Крыги документы на завезенные доски, шифер, кирпич и другие стройматериалы или они ворованные и есть ли у него разрешение на постройку этой самой веранды, потому что существует порядок, запрещающий без специального разрешения всякие постройки и пристройки даже в своем собственном дворе. Племянница обещала все передать своему дяде, и Ефросинья ждала, что Леона вот-вот снимут с грузовика и к тому же оштрафуют за самовольство с верандой.

Но так уж случилось, что и другие соседи не уступали Леону в своей мерзопакостной сути. От одной пенсионерки Ганны Пермяк, или Пермячки, как величает ее Ефросинья, никакого житья нету. Это ж скажи кому – не поверят, что Пермячка учительницей была! Чему хорошему могла она чужих детей научить, когда свои такое вытворяют, что на голову не лезет!

Что ни лето катят к Пермячке в отпуск сын Сашка и дочка Нинка, а с ними – свора бородатых дружков и раскрашенных подружек. Сашка вроде художник какой-то, а Нинка где-то в театре выступает. И тут – начинается! С утра до ночи за забором – шум, крик, песни! И визжат, и хохочут, и танцуют – ну прямо как перед погибелью. И грузины там, и татары, и литовцы, а один раз и негра с собой привезли. Костер средь двора разведут и весь день шашлыки на прутьях жарят. И весь день за вином с сумками бегают. Что ж это у них за заработки такие, чтоб столько вина пить? За какие подвиги им такие деньги платят?.. А Пермячке нравится, она рада-радешенька бегает и сияет, как тот пятак медный. Это вместо того чтоб приструнить да пристыдить прощелыг чертовых.

Прошлым летом Ефросинья хотела, чтоб пионер Костик Подлесный, с соседней улицы, написал вместе с другими пионерами про это дело в милицию. Она и грушей Костика угостила, и рублик посулила дать, и рассказала ему, как лучше написать: мол, мы, пионеры, возмущены поведением бывшей учительницы Пермяк, просим прекратить пьянки-гулянки во дворе и пропивание денег. А если, мол, сыну и дочке бывшей учительницы Пермяк и ихним дружкам некуда девать денег, то лучше, чем прогуливать, пускай отдадут на строительство школы или пионерского лагеря. Костик грушу съел, сказал, что сбегает к другим пионерам, они все напишут и он принесет ей почитать. Да так, стервец, и не пришел больше. А теперь стыдно ему, потому и прочь бежит, едва завидит ее.

Ну, а взять Андрея Евтушко, соседа напротив? Чем он лучше Пермячки? У этой погуляют летом, побесятся, а зимой Пермячку не видать, не слыхать. Иной раз глянешь на ее хату и не знаешь – жива ли еще бывшая учительница или померла. А этого, выжигу Евтушко, видать и слыхать целюсенький год. Завел себе, непуть, бензопилу и пилит денно и нощно. Стекла во всем проулке звенят, половицы в доме трясутся, уши закладывает, а он знай пилит да пилит. И ведь тоже никакой управы на него!

Как-то взяла и сказала она ему насчет этой бензопилы, спросила, когда же он свою лесопилку закроет. Так он зубы выскалил и хохочет: «Никогда, говорит, не закрою, не надейтесь. Я всем соседям дрова пилю, могу и ваши в распил пустить». Тут она не выдержала и опять спросила: а есть ли у него патент от финотдела, чтоб заказы со стороны брать? А он снова зубы скалит: «Это что ж за зверь такой, патент? Я с такой звериной незнакомый!» Одним словом, дурнем прикидывается и насмешку над ней строит.

Потом и сын его, вислоухий Петька, насмешку подстроил. Вытащила Ефросинья из почтового ящика конверт, развернула листок бумаги и обмерла. На листке – череп и кости нарисованы, а внизу приписка: «Фонтамасу нужен труп! Сегодня ночью все решится!» Побежала она скорей с той бумажкой в милицию. Там почитали и тоже смеются: «Не бойтесь, говорят, это ребятня шутит. Видите, какие каракули? Это грамотей из второго-третьего класса писал». Тут она и догадалась, чья работа – вислоухого Петьки! Какой батько, такой и сынок. В милиции пообещали предупредить Евтушко, чтоб смотрел за сыном. И, видать, предупредили: с того дня никакие письма ей не приходят.

Но с какой стороны ни глянь, а хуже всех – сосед Нырко. Такой бандюга и придушить может. С тех пор как помер муж, нет ей от Нырко никакого покоя. Трезвый не приходит, а как выпьет, так и барабанит в калитку. Ты его не впускаешь, а он через забор лезет, собаку дразнит, к гаражу подступает, точно хочет сбить с гаража замок и угнать «Запорожца». Она давно сказала Нырко, что ни за что не продаст ему машину. Другой человек отступился бы, а этот прямо-таки с ножом к горлу подступает. Сперва всего три тысячи давал, как за старую марку, потом еще тысячу набавил и хочет заполучить за эти деньги. А почему ж это она старой марки, когда на ней почти не ездили? Подумал бы своей пустой головой!..

«Вот и живи с такими, вот и мучайся», – думает Ефросинья.

Ефросинья, постанывая, свешивает с кровати ноги, всовывает их в войлочные тапки, набрасывает на себя большой суконный платок в клетку и, трудно переставляя ноги, идет к кухонному столу, открывает верхний ящик, где лежат у нее всякие лекарства, от аспирина до ампул магнезии, оставшихся еще с давней болезни мужа. Она роется в лекарствах, ищет таблетку элениума, чтоб проглотить и скорее уснуть. Кладет в рот зеленую таблетку, но не проглатывает ее, а медленно разжевывает и запивает глотком воды.

Какой-то тихий скрежет заставляет ее оглянуться на закрытую в комнату дверь. Неслышными шагами она подходит к двери и долго прислушивается. Ей кажется, будто кто-то открыл взятую на прогон ставню и скребет ножом по стеклу. Внутри у Ефросиньи мигом все горячеет.

– Кто там?! – вполукрик спрашивает она и стучит кулаком в запертую на ключ дверь.

В ответ из комнаты-залы одним ударом бьют старинные часы. И все стихает. И вдруг опять: скреб, скреб, скреб!..

«Мыши!» – с облегчением определяет она.

Вынув из-под матраса связку ключей, она отпирает двери, включает в большой комнате свет. Все тут вроде на месте: ставни, прогоны, запертые двери в другие комнаты, чехлы на мебели, скрипка, гитара, часы и портреты ее и мужа на стенах, половики на полу, обрамленные толстым слоем пыли. И невыветриваемый запах сырости тоже на месте. На месте и сундук под домотканым покрывалом.

Все ухватила Ефросинья одним взглядом и осталась стоять на пороге, желая узнать, какую половицу или какой плинтус облюбовала мышь. Но мышь, потревоженная, видимо, светом, бросила свою работу. Не став дожидаться, когда та вновь примется точить зубы, Ефросинья открыла ключом навесной замок на сундуке и проверила, все ли и в сундуке на месте.

Под крышкой сундука был знакомый порядок. Отдельными стопками лежали новые, но уже зажелтевшие от давности простыни, пододеяльники, тюлевые накидки, всякие льняные дорожки, салфетки, нижнее мужское белье. И на месте были деньги, аккуратно зашитые в полотняные мешочки. Четыре зашитых мешочка и один наполовину заполненный лежали на дне сундука. Сберкассам Ефросинья никогда не доверяла, доверяла лишь своему старому сундуку под замком.

Она заперла сундук, повесила шнурок с ключом себе на шею, толкнула ключ на грудь, под ветхую трикотажную сорочку. Вернулась на кухню, заперла другим ключом дверь в сырую комнату, спрятала связку ключей под матрас.

Часы за дверью опять ударили один раз – час ночи. Теперь ей нужно было поскорее заснуть, чтобы в пять утра ее поднял будильник. В половине шестого уже надо быть на базаре. Для базара у нее все готово: нарезанные гладиолусы стоят в ведре с водой, к ним – корзина груш, корзина яблок, корзина вишен и корзина красной смородины. За раз всего не унесешь. Всегда приходится, заняв на стойке место, таскать корзины и ведра три-четыре раза.

Однако сон, хоть умри, не идет к Ефросинье, несмотря на принятую таблетку. Темнота давит на глаза, ломит руки-ноги, и точно камни ворочаются в подушке, – никак не приладить голову. А тут опять из черной темноты является Раиска, освещенная несуществующим резко-белым светом. Что-то неслышное кричит ей Наташка, смотрит с укоризной на нее Татьяна с обожженной щекой. Обступили ее со всех сторон дочки и внуки, покойный муж, соседка – бывшая учительница, шофер Леон Крыга, Андрей Евтушко со своей бензопилой, сосед Нырко, норовящий выдурить у нее за гроши́ «Запорожца», пионеры и школьники, племянница секретаря горсовета, базарные торговки. Они тянут ее куда-то, выдергивают ей больные руки.

«Сгиньте, сгиньте!.. – отбивается от них Ефросинья. И в полудреме шепчет: – Будь вы прокляты все!.. Лучше сожгу, чем отдам!.. Сама наживала, убивалась… Чего ж вы заритесь?.. Не отда-а-ам!..»

Так и стоит в Рябиновом переулке этот дом с оцинкованной крышей, с двумя заколоченными парадными дверьми, с крылечками, сбегающими ступеньками прямо в лопухи, и с закрытыми постоянно от улицы ставнями. И если вы, пройдя переулком раз и другой к речке Синенькой, спросите, движимые любопытством, у кого-нибудь из местных людей: «А живет ли кто в этом доме?», вам непременно ответят:

– Живе-ет одна! Да не доведи бог так жить.

Слезы старого Орлика

1

В пять утра поднялась Дуняша, печь затопила (восемьдесят шестой годок ей шел, но как звали ее в девичестве Дуняшей, так и укрепилось за ней до старости это ласковое имя). Подоила Рябуху, выпустила за ворота: пускай на улице пастуха дожидается. К тому времени дрова в печи красными головешками осели. Поставила на жар картошку с салом в чугунке тушиться, взялась блины печь.

Сперва взрослые повставали, отзавтракали и вымелись из хаты: сын Василий – в свою плотничью бригаду, стропила под крышу возводить на новом животноводческом комплексе, жена его, Нина, – на колхозные огороды помидоры снимать (как раз массовый сбор пошел), внуку Мише сегодня сено трактором возить, другой внук, Сергей, в ремонтных мастерских слесарит. И жены их молоденькие дома не сидят: Зина учетчиком на ферме работает, Лариса – телефонисткой на почте. Словом, все разбрелись.

Через час вторым эшелоном ребята за стол сели. Света, Саша, Шурик, Петя… всех семеро. Трое своих, домашних, – дети Миши и Сергея, четверо – из разных городов родителями к Дуняше на летнюю поправку присланы: на парное молочко, на сметанку, на свежий творог да на свежий воздух. Ну, и для того, конечно, чтоб Дуняша не скучала, чтоб веселей ей было с правнуками. Да это уж точно: с такой компанией не соскучишься! С такой не успеешь оглядеться, как день мимо скользнул. А то и вовсе так голову задурят, что в толк не взять: то ли это утро еще на дворе, то ли вечер подходит. Но Дуняша не роптала и не жаловалась на такую свою нагрузку.

«Это ж хорошо, что я целенький день на ногах, – думала она. – Это ж, теперь говорят, для здоровья полезно…»

Когда ребятня, проворно отмолотив за столом ложками, тоже вытряхнулась из хаты, Дуняша принялась мыть посуду, держа под контролем варившийся в печи обед. Закрыла печь заслонкой, пошла во двор, велела ребятам наносить из колодца воды в корыто, – и давай мыть глиняные кувшины, тереть их травяным жгутиком, в середке и сверху, макая жгутик в белый песок: готовила посуду к вечерней дойке. Мыла да терла, пока не спохватилась, что в печи преет борщ непосоленный. Бросила кувшины, вошла в хату, запустила руку в жестяную банку из-под джема, в какой соль держали. А в банке – ни солиночки.

– Ох ты ж боже мой!.. – изумилась и обеспокоилась Дуняша.

Вышла на крылечко, крикнула в сторону сада, отгороженного от двора низким заборчиком:

– Шурик, Оксанка, Петя!.. Где вы там есть? Бегите в лавку да соли купите!

Из сада никто не отозвался. Не слышат они, что ли? Только ж сию минуту гоготали за сараем и слышно было, как яблоню трусят.

Дуняша подошла к заборчику, снова позвала:

– Света, Наташа, где вы там, гулёны?.. А ну, скоренько мне за солью сбегайте!..

Тихо в саду. Только пчелы летают над ближней грушей, спокойно погуживая. Вчера сын Василий привез летовавшие в лесу ульи, поставил в саду, а мед пока еще не качал: некогда ему, ждет воскресного дня.

– Ну что ты будешь делать! Не иначе как на речку убрались! Это ж их теперь не дождаться!.. – вслух сказала Дуняша, отгоняя от лица докучных пчел, налетевших на нее от груши.

Хочешь не хочешь, а в лавку придется самой идти.

Надела Дуняша выходную юбку и жакет, чистым платочком повязалась. Хотела взять Светину сумку (в сенцах на гвозде висела), – красивая такая, с ярким рисунком на лицевой стороне. Но передумала. Взяла плетеную корзинку и пошла, закрыв за собою на вертушку калитку.

Магазин – в центре села, километра полтора от дома. Пока шла по жаре, утомилась. Дважды отдыхать присаживалась. Один раз на скамеечке у хаты Аксиньи. Перепелки, почти что одногодки своей.

– Аксинья, ты дома? – спросила Дуняша в раскрытое на улицу окно, заставленное цветами в горшках.

– А где ж мне быть, пока живая? – отозвалась Аксинья, но не из хаты – со двора.

– Так вынеси мне кружечку воды напиться, – попросила Дуняша.

Аксинья вынесла воды в большой щербатой чашке, подсела к Дуняше, спросила, куда та путь держит. Дуняша объяснила, что за солью, отпила немного воды из чашки, остальной водой смочила носовой платочек, вытерла влажным платочком вспотевшее лицо. Аксинья, как обычно, стала жаловаться на зятя: все пьет он да скандалит, ни сладу с ним, ни управы на него нет. И до того он поганый, что глаза б ее на него не смотрели. Аксинья даже заплакала, рассказывая это. И Дуняша всплакнула, слушая.

– А ты чего расслезилась? – спросила ее Аксинья.

– Да жалко мне тебя, – сказала Дуняша. – И как только твоя Марина за него пошла, за такого непутя? Она ж у тебя славная, работящая. И дети уже повыросли, а он все не уймется.

– Не уймется, – подтвердила Аксинья. – Уже и участковый его стращал, что на принудительное лечение в город отправит. Так он только зубы скалит. А лучше б не стращал да отправил…

Вот так они посидели, поговорили и расстались. Аксинья пошла опять в огороде копаться, а Дуняша – своей дорогой, в магазин.

И еще она разок присела передохнуть: на дубовой колоде, лежавшей возле хаты двоюродного брата Митрофана. Митрофан Кузьмич как раз на улице воду из колодца брал, увидел Дуняшу – возрадовался.

– А вот и сестричка дорогая в гости до меня! – сказал он, отцепляя веревку от дужки ведра. Поставил ведро с водой на землю, протянул руку: – Здорова була, Дуняшка.

Они подержались за руки, здороваясь. Дуняша сразу присела на колоду, опять вытерла еще влажным платочком пот с лица. Услышав, что она движется в магазин, Митрофан Кузьмич спросил, подсаживаясь к Дуняше:

– А помоложе тебя никого не нашлось за солью сходить?

– Да я сама пройтись захотела, – ответила Дуняша. – Считай, уже года два из своего проулка не вылазила. Так и помру, не дай бог, позабыв, где та лавка наша.

– Эт, помру! – хохотнул Митрофан Кузьмич, показывая редкие, сточеные зубы (был он помоложе Дуняши, да ведь тоже седьмой десяток разменял). – У нас с тобой какой уговор был, помнишь?

– Да помню, не забыла, – отвечала Дуняша, посмеиваясь, и от смеха у нее увлажнились голубенькие глазки, а вокруг них и на носу сбежались частые морщинки. – Тогда лишь и помру, как ты мне гроб без сучка и зазоринки выстругаешь. Обещался в том году доставить, да по сей момент стругаешь.

– И сделал бы. И себе и тебе сделал бы, – шутливо отвечал Митрофан Кузьмич, – да боюсь, как бы с нами такой напасти не вышло, как с Ефимом Погудой. Выстругал, дурень, на свою голову.

– Вот же, как не повезло Ефиму. Не будь того гроба, жить бы ему да жить.

Так, легко и вполушутку, говорили они о своей смерти, вспомнив и Ефима Погуду, помершего из-за собственной глупости. Все село знало, что Ефим Погуда какой-то особый гроб себе мастерит, хотя к смерти вроде бы и рановато было ему готовиться. Гробом своим Ефим многим хвалился, многих зазывал к себе, чтоб поглядели, как тот гроб отполирован, окрашен и полакирован. Держал Ефим гроб на горище в сарае и нередко укладывался в него, примеряясь и присматриваясь, хорошо ли ему будет лежаться в нем. Однажды во время такой примерки чердак не выдержал и обвалился. Лежавший в гробу Ефим рухнул вниз и насмерть зашибся.

Посмеявшись немного и пошутив, Дуняша попрощалась с Митрофаном Кузьмичом. На обратном пути она еще повстречалась и поговорила с несколькими односельчанами старшего поколения, поскольку из среднего поколения она мало кого знала, а молодых парней и девчат не знала и вовсе. Это не то что до войны было, когда все село на одной улице вмещалось и каждый друг другу чуть ли не родней приходился. Теперь же от этой улицы растеклось столько рукавов и рукавчиков, остроенных домами, что ни рукавов, ни домов не сосчитать. Так где уж тут знать всех Дуняше?..

Взрослые домочадцы домой обедать не являлись: с поля да с фермы далеко ходить. Перекусят там, а обедают уже дома затемно. Прибежала только Лариса с почты, жена внука Миши. Наскоро поела – и снова на почту. Дуняша пошла с корзиной в сад: собрать паданки Рябухе. Не успела набрать полкорзины, как примчалась с речки детвора. Загалдели во дворе, закричали:

– Бабушка Дуняша, где ты?.. Бабуся, обедать!..

Бросили на крыльце ведро серо-зеленых шевелившихся раков, шастнули в хату и – наперегонки к столу: занимать места. Чубы и косицы у них мокрые, щеки и носы солнцем припечены, как нарумянены.

Опять застучали о тарелки ложки-вилки. За пять минут подмели и борщ, и кашу, и топленого молока надулись. Дуняша собралась было убрать за ними посуду, но старшая правнучка Света, приехавшая в гости с Урала (ей четырнадцать, перешла в восьмой) приказала ребятам мыть посуду всем вместе.

– Ты отдохни, бабушка Дуняша, – сказала ей Света. Но отдыхать Дуняше некогда: кабанчикам надо вынести, курам зерна насыпать, огурцы выбрать.

На огород Дуняша повела их всех, велела не топтать грядки, срывать огурчики осторожно: ведь не маленькие, с понятием – самый младший правнук, Мишин сын, и тот уже первый год в школу отходил. Выбирали с охотой, вмиг шесть ведер наполнили. Принесли огурцы во двор, и пропала вдруг у них всякая охота что-либо еще делать: опять понеслись на речку.

К шести вечера жара стала спадать. Часа через два, когда Дуняша уже сварила раков и снесла их охлаждаться в погреб, вернулась с пастбища Рябуха. Сама вошла во двор, толкнув рогами калитку. Дуняша повела ее в сарай, скармливая ей на ходу зеленый круг несозревшего подсолнуха, с молочными еще семечками.

Она подоила Рябуху, процедила молоко, напоила вернувшихся с улицы ребятишек, дав каждому к молоку по ломтю ржаного хлеба. Потом вышла из хаты, села на лавочку возле крыльца. За ней вышла Света, устроилась с книжкой на приступках крылечка.

– Про что ж там пишется, Светочка? – спросила ее Дуняша. – Может, и про любовь?

– И про любовь, бабушка, – сказала Света. – Это роман. «Анна Каренина» называется. Очень интересный.

– Ну, читай тогда, читай. Я мешать не буду.

– А ты мне не мешаешь, бабушка, – сказала Света.

Из сеней выглянул правнук Дуняши Петя, приехавший из Киева, черноволосый мальчик тринадцати лет.

– Свет, пошли, уже начинается, – позвал он Свету и исчез.

– Бабушка, пойдем телевизор смотреть. Сейчас «Кабачок «Тринадцать стульев» будет, – сказала Света, поднимаясь с крылечка.

– Ступай смотри, детка. Я посижу чуток и приду, – ответила Дуняша.

Света ушла. Дуняша прислонилась спиной к теплой стене хаты, хорошо прогретой за день солнцем и еще не остывшей. Сидела и смотрела, как на краю неба истаивает розовато-медная полоска – слабый отблеск уже догоревшей вечерней зари.

Сумерки неспешно заполняли двор. Два окна в хате пылали зеленоватым огнем – от включенного телевизора. Из горницы доносился ребячий смех: видно, что-то веселое показывали. Взрослые еще не вернулись, но с минуты на минуту должны были явиться. Появятся, сойдутся за столом, пойдут разговоры, разговоры, – все новости за день переберут…

Такой славный, теплый вечер сошел на землю. Звезды взялись зажигаться, и тихо-тихо было. Даже пчел не слышно: отправились в ульи спать. И Дуняше захотелось спать. Веки стали сами смежаться, и совсем прикрылись. Вдруг какой-то странный свет, резкий и слепящий, ударил ей в глаза, будто сразу вспыхнули все утренние и вечерние зори. Вспыхнули, опалили небо, землю и ее тело, и тут же потухли, провалились в черноту.

– Мама, вы чего сидите в легкой жакетке? Еще простудитесь, – сказала невестка Нина, пройдя от калитки к крыльцу.

Дуняша промолчала.

– Мама, уснули?.. Пойдемте в хату. – Нина тронула Дуняшу за плечо.

Дуняша отвалилась от стены и тяжело упала ей на руки.

Нина испуганно закричала.