444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17
«Отставший»

«Полтаву» подбили к трём часам пополудни.

Бой шёл седьмой час кряду, с самого утра, без передышки. Две линии, наша и Того, ходили параллельно – сходились, расходились, молотили одна другую из главных калибров. Море задымилось до самого горизонта; гарь несло даже к нам, за строй. Кто кого пересиливает, было уже не сказать. Казалось, так и будет тянуться, пока не выйдут снаряды или люди.

Первым надломом стала «Полтава».

Она и без того шла тяжелее прочих – самая тихоходная в линии, концевая. А тут в неё легло разом два больших снаряда: один в корму, под ватерлинию, другой в трубу. Труба сложилась набок. В бинокль видно было, как по её палубе мечутся, растаскивают горящее. Чёрный дым повалил не туда, куда надо, тяга упала, и «Полтава» стала терять ход.

Линия уходила вперёд, не сбавляя. Сбавить – значило подставить всех под сосредоточенный огонь. И корма «Полтавы» поползла назад. Медленно, неотвратимо. Она отставала, отрывалась, оставалась одна на чистой воде между двумя эскадрами. С «Сторожевого», за версту, вся эта беда творилась немо – грохот боя съедал её без остатка. Оттого делалось только страшнее.

Того увидел это раньше нас. Он всегда видел такое первым. Из хвоста его линии тотчас вырвались двое – «Касуга» с его одиночной десятидюймовой пушкой да «Ниссин», те самые броненосные крейсера. Прибавили ходу и покатились наперерез, к отставшему броненосцу. Добивать.

«Полтава» ещё огрызалась – била кормовой башней по набегающим. Но била редко, вразнобой, как бьёт раненый, у которого не хватает рук на всё сразу. Свои ушли вперёд, чужие шли наперехват; каждый их ствол теперь был – её. Гаврилов у штурвала свёл зубы. Сигнальщик, не дожидаясь команды, уже тянулся к фалам. На «Сторожевом» поняли враз, что сейчас будет. Все глядели туда. Комендор у носовой пушки стянул фуражку и мял её в кулаке.

И тут с «Цесаревича», с адмиральского мостика, взвился сигнал – короткий, ясный, злой. Флагов я с такого расстояния не разобрал, но понял его прежде, чем передали с фалов. Весь смысл читался в одном: своих не бросаем. Мёртвый командующий бросил бы отставшего – своя шкура дороже. Живой – не бросил.

И сигнал этот предназначался мне.

– Отряду прикрыть «Полтаву»! – крикнул мичман, приняв фалами адмиральский приказ.

Я уже клал руль. Телеграф звякнул на самый полный. Палуба накренилась, брызги хлестнули через обвес. «Сторожевой» разворачивался назад, к отставшему, наперерез набегающим крейсерам. Четыре щепки шли выручать раненого исполина. Дело одностороннее; расплата за него будет своя.

* * *

Четыре миноносца против двух броненосных крейсеров – это не бой. Это заслон.

Потопить их мы не могли: наши сорокасемимиллиметровые пукалки для их брони – горох об стену. Мы могли одно: встать между ними и «Полтавой» и заставить с собою считаться. Веский довод у миноносца против большого корабля один, и лежал он у меня в аппаратах – мина Уайтхеда.

Пустишь ты её или нет – крейсер наверное не знает. Знает другое: одна такая рыбина в борт кончит его вернее, чем он кончит нас. Оттого, завидев миноносцы на сближении, большой корабль поневоле виляет, отворачивает, сбивает себе наводку. Тратит на тебя, мелкого, время и внимание, которых ждёт от него подбитый броненосец.

Вот этим я и располагал: угрозой. Пускать мину днём, в упор, под их огнём я не собирался – до неё было ещё далеко. Но знать им об этом было незачем. Минёры стояли у аппаратов по-боевому.

– Дымзавесу! – приказал я. – Между ними и «Полтавой», плотно! Отряд – за мной, в две колонны, ход полный!

«Сторожевой» задрожал весь, набирая. В машинном зашуровали так, что из трубы повалил жирный, нарочно неполным горением сделанный дым. Чёрная кулиса поползла, ширясь, ложась на воду между крейсерами и их жертвой. За мной то же сделали остальные. Через минуту «Полтаву» от японцев отгородила длинная косматая стена, сквозь которую не пристреляешься. Дым ел глаза, скрипел на зубах.

А сами мы вышли из-за этой стены – на них.

Идти на большой корабль в упор днём – дело, от которого сохнет во рту. Он растёт перед тобою с каждой секундой, серый, огромный, ощетиненный стволами. И каждый его ствол смотрит, кажется, в тебя одного. Сердце тукало в самом горле. Во рту стояла угольная горечь.

«Касуга» встретил нас всем бортом. Вода вокруг «Сторожевого» встала дыбом, вскипела разрывами. Осколки секли надстройку, звенели о трубу. Всплеск лёг под самый борт – мостик окатило, за ворот потекло холодное. Кого-то у носового орудия сбило с ног. Я не оборачивался. Оборачиваться было нельзя. Держать нос на врага и идти, покуда он не поверит, что я иду пускать мину.

Ближе. Ещё ближе. «Касуга» рос, застил полнеба серой стеной. Я уже различал на его мостике спешащие фигурки, суету у пушек. Триста саженей. Двести. По обвесу щёлкало. Палец мой лежал на рукояти минного залпа – не затем, чтоб пустить. Затем, чтоб они видели: лежит. Гаврилов держал нос на крейсер намертво, не отваливая ни на румб, хоть всякая жилка в нас, верно, кричала: отверни, разобьют. Ладони мои на поручне задеревенели. Я их не разжимал.

А слева, за дымом, то же делали остальные трое. «Расторопный» вёл их на «Ниссина» – так же дерзко, так же в упор, так же грозя миной, которой не пустит. На минуту всё смешалось: наши малыши, два крейсера, дым, всплески, треск сорокасемимиллиметровок. Наши лаяли не умолкая; толку от этого лая было чуть, но молчать в таком деле нельзя. А посреди верчения тяжело, слепо ворочалась подбитая «Полтава», уходя под наше прикрытие. Мы вились у крейсеров под бортами, как оводы у быка: укусить не укусишь, а извести изведёшь, коли бык забудет о главном.

И бык забыл. «Касуга», вместо того чтоб спокойно, прицельно бить по «Полтаве», всё внимание отдал нам: ворочал башнями, ловил вёрткие миноносцы, слал залп за залпом. Каждый залп по нам был залпом не по подбитому.

Он поверил не сразу. Крепкий был капитан на «Касуге», хладнокровный: подпустил близко, очень близко, ближе, чем мне хотелось бы. И только тогда не выдержал – покатился вправо, отворачивая борт, разрывая дистанцию. Наводка его сбилась; залпы пошли мимо, в пустую воду. Гаврилов выдохнул и сплюнул за борт солёное.

Я гнал «Сторожевой» ему под нос, наперерез. «Расторопный» с двумя другими жал «Ниссина» с другого борта. И оба крейсера, огрызаясь, но виляя, нехотя отваливали от «Полтавы» – назад, к своей линии, не желая дальше играть со смертью ради одного подранка.

Дорого мне это стало. Уже на отходе, когда дело было сделано, «Касуга» напоследок влепил в «Расторопного» – тот шёл ко мне ближним мателотом. Вспышка у борта, короткий фонтан огня над палубой. Звук дошёл после – тупой, нутряной. «Расторопный» вильнул, зарылся носом, стал садиться на корму.

Его не потопило сразу. Но добрая треть его команды осталась там, у разбитого носового орудия. Сунуться к нему на выручку я не мог: между нами лежали те же простреливаемые сажени пустой воды. Кинься я туда – лёг бы рядом. Руль сам просился к нему. Я держал курс.

Оставалось смотреть, как он подбирает ход, кое-как выравнивается и отваливает в хвост, волоча за собою масляный след и чёрный дым. Заплачено – за чужую жизнь, за «полтавину». Ночью «Расторопный» в дело со мною уже не пошёл: из четырёх моих миноносцев к темноте осталось три.

* * *

«Полтаву» мы отстояли.

Крейсера отвалили, дым мало-помалу разнесло, и я увидел её вблизи – избитую, с завалившейся трубой, с чёрными потёками по серому борту. Борт вблизи был изрыт, как оспой: вмятины, рваные пробоины, чёрный нагар. Но живую. Идущую. Линия приняла её обратно под своё крыло.

Мы прошли под самой её кормой, близко. Вода между нами ходила тяжело, взбитая винтами. Пахнуло от неё гарью, палёной краской, горячим железом. С неё нам что-то кричали – благодарили, должно быть; расслышать было нельзя. Кто-то махал бескозыркой. На мостике её кто-то – офицер, судя по фигуре, – вскинул руку к фуражке, глядя на нас сверху вниз, и держал так, покуда мы не прошли. Большой корабль отдавал честь малым. У меня коротко и жарко сделалось в горле.

И тут, глянув снизу вверх на её высокий изорванный борт, я на минуту забыл и про крейсера, и про мину, и про весь этот грохот.

По палубе «Полтавы» несли раненых. Много. Их складывали рядами у надстройки, в затишке за башней. Матросы в бурых от крови робах сновали меж рядов – кто с носилками, кто с ведром, кто просто на коленях над своим. У трапа стояло ведро, тёмное до половины. Двое волокли под руки третьего: ниже колена ноги не было, а он всё порывался идти сам и всё заваливался. Кого-то уже накрыли с головой брезентом. Брезент на ветру приподнимало; санитар прижал край коленом, не оборачиваясь.

Всё это – и эти ряды, и безногого, и накрытых – к ночи свезут на берег, в госпиталь. В тот самый, где под обстрелами, среди карболки и крови, ходит своим ровным, неторопливым шагом Вера Алексеевна Корелина. Я вспомнил сентябрьский обстрел: она тогда не пригнулась и не побежала – поправила косынку и пошла к раненому, будто пули её вовсе не касались. Весь наш нынешний день ляжет к утру на её стол. Руками, ногами, тем, что от человека остаётся.

Я не видел её без малого месяц. Всё это время твердил себе: так лучше и ей, и мне – держаться поодаль, не подставлять её под ту же беду, под которую подставлен сам. А тут, глядя снизу на чужих раненых, я понял: вру. Держусь поодаль не ради неё – от трусости. И если этой ночью меня не станет, то пожалею я последним не о мине и не о «Полтаве». О том, что так и не сказал ей ни единого нужного слова.

Мысль пришла и ушла – под огнём долго не додумаешь. Но узелок завязала. Я его запомнил накрепко, чтоб не забыть, коли доживу.

* * *

К вечеру бой стал стихать сам собою – не победой, не поражением, а усталостью железа и людей. Солнце садилось в дым – багровое, без лучей.

Обе линии, избитые, окутанные дымом, расходились понемногу, разрывая дистанцию. Большие пушки били всё реже, всё ленивее, будто и железу надоело. Того к Артуру не прорвался; мы не потопили ни одного его корабля. День кончался вничью, по очкам. И одна эта ничья была уже победой: эскадра цела, вся в строю, шла морем, никем не обезглавленная, и флаг Макарова стоял над нею, как стоял поутру.

Но день кончался, а с ним начиналось моё.

Я стоял у обвеса и оглядывал в бинокль отходящую японскую линию. Стёкла пришлось протереть от копоти рукавом. Искал. Макаров ещё накануне велел: днём смотреть и запоминать, кто из них к вечеру ослабеет и отстанет. Я весь день, между дымом и заслоном, только это между делом и делал – откладывал в памяти чужие раны. И теперь высмотрел.

Третьим с конца в японской колонне шёл крейсер – не из главных, поменьше. Шёл худо. Дымил не как все, черно и рвано; приседал на корму. От переднего мателота отставал на кабельтов, на другой, и разрыв этот медленно рос. Труба у него была разбита. На юте что-то горело, чадя жирным, и вокруг пожара суетились – унять не могли. Ночью этот пожар будет ему вместо маяка. Свой день он отработал скверно. К ночи остался подранком – таким же отставшим, каким днём была наша «Полтава».

Только «Полтаву» было кому прикрыть. А его к ночи прикрывать станет некому. Ночью большие расходятся по своим квадратам, строй распадается, и море делается наше – миноносное, тёмное, короткое, где малый ровня большому, а мина Уайтхеда решает всё.

Три миноносца осталось у меня вместо четырёх, да торпеды, весь день молчавшие в аппаратах. Для одного подранка – довольно. Я отдал по отряду вполголоса: осмотреть аппараты, задраить огни, людям – поесть и подремать в очередь, покуда стоим. Ночь предстояла недолгая, но такая, за которую иные не доживают до рассвета. Весь день мы делали чужое, оборонное дело – заслоняли, прикрывали, берегли. Теперь наставало наконец наше, охотничье. Люди поняли без объяснений: на юте загремели крышками аппаратов, разговоры сделались короче.

Я запомнил его – обводы, дым, осадку, место в хвосте. Запомнил так, как запоминают в лицо человека, которого тебе поутру велено убить. Он про это ещё не знал. Он уходил в сгущавшиеся сумерки, зализывая раны, и думал, должно быть, что дотянул до темноты, а темнота на войне – укрытие и роздых.

Для него темнота роздыхом не будет.

Глава 18
«Черная вода»

Темнота на осеннем море приходит не сумерками, а разом. Только что было серо – и вот уже ничего не видно, кроме мутного отсвета на воде да редких искр из чужих труб на горизонте.

День догорел вничью. Того, избитый, с горящим на «Микасе» ютом, отвернул наконец на зюйд, к своим Эллиотам. Не разбитый, но и не победивший: впервые за войну он не сумел загнать нас обратно в гавань. Блокада, месяцами глухая и непроломная, дала первую трещину.

Наша эскадра поворачивала к Артуру – вся в дыму и пробоинах, но целая, вся в строю. Переждать ночь, залатать раны, а поутру, может, и снова выйти. Флаг Макарова так и стоял над нею, как стоял с рассвета.

Я проводил её глазами – дымную, побитую, живую. Кто-то на юте стянул фуражку, глядя ей вслед. До дрожи захотелось следом: в гавань, к боновым воротам, к горячему чаю и койке. К концу этого нескончаемого дня. Весь отряд мой хотел того же, всеми котлами. Но нам было велено иначе.

Наша ночь только начиналась. Я допил остывший чай из кружки, поданной ещё в бою, и выплеснул гущу за борт. Чай отдавал дымом и железом.

Ещё засветло с «Цесаревича» пришёл сигнал: миноносцам – искать неприятельских подранков и добивать. И я развернул свои три уцелевшие лодки не к дому, а в открытое море. Туда, где растворялся в сумерках подбитый японский крейсер. Тот, которого я весь день метил себе на ночь.

Три лодки. «Расторопный» с пробитой кормой уполз к эскадре – четверть моей силы. Оставались «Сторожевой» подо мною да ещё две: «Смелый» под Огарёвым и концевой «Разящий». На «Сторожевом» ещё не остыли орудия – от стволов, когда я проходил мимо, тянуло теплом, как от печки.

Люди валились с ног. Двенадцать часов боя: оглохшие, чёрные от гари, не евшие с рассвета. А впереди не койка – ночная работа, самая злая и опасная из всех. Никто не роптал. Молча становились по местам, и по одним спинам видно было, чего это стоит. У орудия кто-то грыз сухарь, не доел – сунул за пазуху. Другой спал стоя, привалившись к тумбе аппарата, и проснулся сам, едва я шагнул ближе.

Огарёв подвёл «Смелого» вплотную, борт к борту, покуда мы ещё различали друг друга. Заговорил через полосу воды без рупора, простым голосом – так переговариваются соседи через плетень.

– Ну что, лейтенант, – сказал он весело, и в темноте не видно было его лица, а слышно было, что скалится, – по твоей учёной части выходит, кого нынче топить?

Огарёв был старше меня годами и вдвое – морем; миноносил ещё тогда, когда я под стол пешком ходил. Храбр до отчаянности, воевал не по книжке – нутром, звериным чутьём старого моряка. Такому ни в каком корпусе не выучишь. Мою привычку всё рассчитывать наперёд он беззлобно вышучивал. И не знал, добрая душа, до чего близок к правде, поминая мои «книги».

– По моей учёной части, Пётр Ильич, – отозвался я, – выходит вот что: держись за мной в кильватер, не теряй кормового огня и не пали раньше меня. Остальное чутьём.

– Остальное чутьём, – согласился он с удовольствием. – Это дело знакомое.

Он хохотнул в темноте, коротко и по-домашнему, и полоса воды между нами стала шире. С обоих мостиков пахло одинаково: углём, потом, сгоревшим порохом.

Про себя я звал его старым котом – за неслышную повадку. В кромешной тьме, без карты и счисления, он приводил лодку куда надо, будто вынюхивал дорогу носом. Днём он посмеивался над моей «учёностью». Нынче ночью учиться выходило мне – у него, и учиться быстро.

Мы разошлись по местам. Три лодки вытянулись в кильватер: «Сторожевой», за ним «Смелый», за ним «Разящий». Погасили огни, приглушили ход – и втянулись в тьму, из которой одному богу было ведомо, все ли мы к утру воротимся. Винты забрали тихо, вполоборота. Позади, у Артура, гасли последние отсветы эскадры. Впереди – ночь да где-то в ней мой подранок.

* * *

Здесь, в темноте, вся моя учёность не стоила ни гроша. Наперёд не рассчитаешь, врага загодя не углядишь: либо чуешь его нутром, как Огарёв, либо гибнешь. Впервые за долгий день я шёл вровень со всеми, вслепую, на свой страх. И, странное дело, это было почти отрадно.

Мы крались малым ходом, без огней, приглушив топки, чтоб не выдать себя искрой. Вода шла вдоль борта с тихим шелестом; поручень отсырел, и ладонь липла к мокрому железу. Гаврилов стоял у штурвала не шевелясь, только кисти ходили. Море после боя было недоброе. Из темноты то и дело проступало: обломки, чёрные и бесформенные; опрокинутая шлюпка; однажды – человек в пробковом поясе, живой ли, мёртвый, качавшийся на волне. Мы прошли мимо и не подобрали его: остановиться значило пропасть самим.

К полуночи с воды подняло стылую сырость. Зыбь шла длинная, покатая; лодку поднимало и опускало плавно, без плеска. Шинель набрякла и отяжелела, пальцы на поручне стыли, а убрать их было отчего-то боязно – будто я лодку держал руками.

Уши работали за глаза. По плеску угадывалась зыбь, по дрожи настила под подошвами – своя машина; всё чужое стало бы слышно раньше, чем видно. Я и дышал вполовину, словно дыхание мешало слушать. На юте тень перекрестилась – мелко, торопливо. Никто не сказал ни слова.

Где-то далеко шарил по воде прожектор – не по нам, вслепую, наугад. И на каждом его проходе все на мостике замирали и вжимали головы, будто луч мог нащупать нас через версту черноты. Потом луч гас, темнота наваливалась гуще прежнего, и глаза приходилось приучать заново.

Раз мы едва не напоролись в упор. Из темноты по носу выросла тень – длинная, низкая, встречным курсом, – и всё во мне обмерло: истребитель, японец, вот он. Гаврилов без команды рванул руль. Мы разошлись бортами в считанных саженях, беззвучно, оба не смея открыть огонь, чтоб вспышкой не выдать себя всему морю. Как два вора в ночном переулке. И канули каждый в свою черноту. Японец ли то был или наш же отбившийся собрат – бог весть.

Раз в стороне, в версте или двух, что-то горело на воде – низкое, длинное, объятое пламенем. Огонь дрожащей дорожкой отражался в зыби; по временам там взрывалось, вспыхивая ярче. Чей-то миноносец, наш ли, японский, догорал брошенный. Даже на таком отдалении по воде дотягивало запахом горелой краски. Мы прошли стороной: соваться к огню ночью – самому лезть под прожектор. Сигнальщик всё оборачивался на зарево, пока я не велел ему глядеть в свой сектор.

Японец не спал. Его истребители – а их у Того было чуть не вдвое против нашего – рыскали в эту ночь по всему морю, ища нас так же, как мы искали их. Дичь и охотник в темноте меняются местами по десять раз за час. Всё решают уши, чутьё да секунда: кто раньше углядел, тот и жив.

Я вёл отряд по счислению, по компасу да по чутью – туда, где, по моему расчёту, должен был отходить подранок. И молил бога, чтоб расчёт не подвёл, потому что поправить его было нечем: ни звёзд, ни берега. Картушка компаса еле светилась под колпаком – единственный огонь на всю лодку. Чёрный купол, чёрная вода – и мы посередине, три малые лодки с минами в аппаратах.

Так мы крались добрых два часа, и дались они мне тяжелее всего дневного боя. В бою хоть видишь врага и делаешь дело, а тут – одно вглядыванье в темноту, где каждая тень то ли смерть, то ли обломок. Я подносил часы к самым глазам: стрелки едва ползли. Шея затекла от одного и того же поворота головы. Комендоры застыли у аппаратов, и трубы их смотрели в пустоту. Три лодки шли, как по тонкому льду: не хрустнет ли под ногой.

Внизу, в машине, было тесно и адово жарко. Кочегары, голые по пояс, держали пар на самой грани – не давая ему ни сорваться в свисток, ни упасть. Слышно было, как он тонко, по-комариному ноет в магистрали. Из открытого люка дышало маслом и углём, и этот дух шёл с нами через всю мёртвую воду. Раз кто-то из них надсадно закашлялся – и на него зашикали разом, зажали рот, будто кашель мог долететь до японца через полверсты воды.

Молодой сигнальщик подле меня мелко дрожал – не от страха, от напряжения: глаза выламывало вглядыванием в темноту. Я тронул его за плечо, и он унялся. Сукно под ладонью было мокрым насквозь – хоть выжми. Ворот у него стоял расстёгнутым, несмотря на стужу.

Свою мину я держал наготове с вечера. Ещё засветло сам обошёл аппараты, тронул каждый рукою – привычка, от которой ночью спокойнее. Весь день мина молчала: я оттягивал, берёг, твердил себе – не теперь. Теперь срок её подходил, и я чуял это всем нутром, как чуют перед грозою духоту. Под пальцами, на планшире, ровно, на одной ноте отдавался ход машины.

* * *

Огарёв нагнал меня опять – неслышно, как умел один он. «Смелый» вырос под левым бортом чёрной массой, темнее темноты, и лёг рядом, ход в ход, будто мы всё это время шли одной верёвкой связанные. Я и не слыхал, как он подошёл. Только вода между бортами сузилась в узкую живую полосу, и оттуда, снизу, потянуло чужим углём и чужим потом – тем же, что и у нас, и всё же не нашим.

– Забирай на два румба вправо, лейтенант, – окликнул он через воду, без рупора.

Я поглядел на картушку под колпаком. По моему счислению правил я верно: подранок отходил на зюйд, и я держал наперерез, срезая ему угол. Два румба вправо уводили в пустое море, мимо.

– С чего? – спросил я. – По счислению нам сюда.

– По счислению, – согласился он, и опять слышно было, что скалится. – А зыбь тебе, лейтенант, ничего не говорит?

Зыбь мне не говорила ничего. Она шла длинная, покатая, с зюйд-веста, и лодку поднимало и опускало ровно, без толку. Я стоял и слушал её, как слушают чужой язык: разбираешь, что говорят, а слова – мимо.

– Волну ветром гонит с одного края, – сказал он, будто ребёнку. – А тут, чуешь, поперёк ей другая пошла, мелкая, дробная. Отбитая. От кого отбилась?

Я не чуял. Я взялся крепче за поручень, будто через мокрое железо можно было выслушать то, что слышал он, – и не выслушал ничего, кроме того, что железо холодное. Я стоял на своём мостике, где под ногой ровно, на одной ноте, отдавалась моя машина, где картушка светилась мне точный курс, – и не чуял поперечной волны, которую этот старый кот читал бортом, как я читаю таблицу. Где-то там, вправо, шло железо и толкало воду, и вода несла об этом весть – а я был к ней глух.

– Крупный кто-то, – договорил Огарёв в темноту. – Идёт под парами, недалече. Твой подранок либо сторож при нём. Забирай вправо, лейтенант, не то проскочим у него под кормой, и он нам первый в спину плюнет.

– А если не сторож? – сказал я. – Если наш кто отбившийся? Разойдёмся с подранком в темноте – и вся ночь впустую.

– Не наш, – сказал он просто, без нажима, как говорят про давно решённое. – Наш бы жёг искру пожиже да ход держал ровнее. Этот дёргается, поспешает – чужой, пуганый. Своих я по ходу узнаю, лейтенант, хоть и не вижу. Как собаку по лаю.

Я забрал вправо на два румба.

Сделал я это не потому, что просчитал, – просчитать тут было нечего, счисление моё говорило другое. Сделал потому, что поверил чужому нутру больше, чем своей бумаге. Страшно было отдать курс на чужое «чую», не подперев его ни одним числом; было и другое, чему я поначалу не нашёл имени. И, повернув, поймал: мне не тесно, а вольно. Всю войну я знал наперёд – и всю войну оглядывался, не проговориться бы, откуда знаю, не выдать бы себя. А тут выдавать было нечего. Тут я не знал ничего, ровно как все, и оттого впервые за войну шёл налегке, без второго дна.

– Спасибо, Пётр Ильич, – сказал я.

– Служим, – отозвался он. – Ты, лейтенант, книгу свою не бросай, книга – дело. Только по ночам её закрывай. Ночью не по книге воюют, а нутром. Нутро, оно у тебя есть, – я слыхал, как ты давеча в бою доворачивал. Ты ему воли не давал прежде. А ты дай.

Он хохотнул и стал отставать – полоса воды пошла шире, и «Смелый» опять растворился за кормой, будто его и не было. Я постоял, вслушиваясь в зыбь. Поперечной волны я так и не поймал – ни бортом, ни ухом. Но она была; я это теперь знал не хуже него – только знал с чужого голоса.

И оттого, что знал с чужого, зыбь пошла для меня иначе. Прежде она была просто вода, что качает лодку; теперь в каждом её всхолмии мне мерещился тот, кто идёт вправо под парами и толкает её ко мне. Всякий раз, как настил уходил из-под ног, я ждал: вот сейчас из темноты по правому крылу выступит его труба. Сигнальщик по тому борту тоже подобрался – верно, дошло и до него, что курс сменили не зря. Мы шли теперь на кого-то, кого я не считал, а угадывал с чужих слов, – и это было как ступать в потёмках по чужому дому: рукою вперёд, ногою пробуя половицу.

Гаврилов держал новый курс, не спросив. По его спине не понять было, слыхал он наш разговор или нет. Верно, слыхал: у штурвала ночью слышно всё. И держал вправо ровно, будто это я один так решил.

* * *

Нашли мы его за полночь.

Сперва – по звуку. В пустоте впереди зашлёпала вода под невидимым форштевнем, забурлил, зачастил чей-то винт: чужой ход. Потом проступил силуэт – низкий, длинный, с завалившейся трубой, тяжело осевший в воду кормой. Я узнал его сразу. Тот самый, дневной: те же обводы, та же осадка, та же разбитая труба.

Двенадцать часов он уходил от меня. И вот он, здесь, передо мной. Винт его частил и сбивался, как одышка; даже сюда несло гарью и палёным железом. В груди застучало – глухо, часто. Он, мой подранок. Полз к югу, к своим, медленно, тяжело, зализывая раны. И был бы уже мой, весь мой, если б полз один.

Но полз он не один. Огарёв учуял это раньше меня: «Смелый» вдруг притёрся к моему борту, и в темноте я скорее угадал, чем разглядел, как Огарёв тычет рукою вперёд. Не один, мол. Гляди в оба. И точно.

Возле крейсера, оберегая, шли двое – юркие, быстрые японские истребители, сторожа при раненом. Того не бросил своего, как давеча не бросил и Макаров. Слепой подранок к ночи оброс зубами. Дорогу к нему заступили эти двое, и всякий был мне ровня: такой же малый нож с пушками и минами, только злой, зрячий и ждущий.

Отступиться я и не подумал: ради этого подранка я весь день терпел и ждал. Но в лоб, на двух зрячих, мы легли бы все трое зря, не дойдя до крейсера. «Смелый» прибавил было ходу: чутьё гнало Огарёва вперёд, на сближение, ударить первым, покуда не поздно. Меня держал расчёт. Надо было обойти.

План сложился сам собою. Зайти всем троим из темноты, с мористого борта. Крайнего сторожа беру на себя, второго – Огарёву; «Разящему» – проскользнуть между ними к самому крейсеру и всадить мину, покуда сторожа заняты нами. Я растолковал это Огарёву взмахами притенённого рукою фонаря. «Смелый» отмахнул в ответ: понял, согласен. Старый кот и без слов читал такие вещи. «Разящий» держался в кильватере тихо, как пришитый.

Я повёл отряд в обход – широкой тёмной дугой, забирая мористее, чтоб зайти на сторожей с той стороны, откуда нас не ждали, из самой глухой черноты.

– Самый малый, – сказал я в трубу вполголоса.

Ответ снизу пришёл не голосом – самой лодкой: дрожь настила стала мельче. Теперь всё решала тишина. Под бортом еле слышно ворочалась вода.

Мы крались тень к тени. Три лодки скользили по воде, и с трёх мостиков три командира не сводили глаз с двух чужих силуэтов, что медленно вырастали из тьмы. Команды подавали одними губами. Сторожа шарили лучами – то ближе к нам, то дальше. Всякий раз, как луч подходил, я цепенел: сейчас нащупает. Луч проходил мимо. Мимо. Ещё немного. Ладони мои взмокли, хоть ночь была стылая.

Крайний сторож был уже саженях в трёхстах – тёмная громада с искрами над трубой. Уже доносился стук его машин; у пушек стояли тёмные фигурки, ничего не чующие. Ещё сотня саженей – и он наш. Комендоры приникли к аппаратам, ловя мой знак. Весь день, вся ночь, всё терпение моё сошлись в эти последние сажени. Двести. Я поднял руку – указать Огарёву его цель, подать сигнал раскатиться для броска, —

и в этот самый миг луч прожектора с ближнего истребителя, метавшийся вслепую, наткнулся на нас и встал.

Встал и вцепился. Белый, слепящий, он выхватил «Сторожевого» из темноты всего, до последней заклёпки. Свет ударил по глазам, как ладонью наотмашь; стало видно каждую мелочь – мокрый настил, чехлы, задранные к лучу лица. Красться стало нечем и незачем: нас увидели. Внезапность, которую я берёг весь день и всю ночь, кончилась в одну секунду. А с нею – хитрость, обход, весь тонкий расчёт. Впереди уже доворачивались на нас оба сторожа. Сейчас ударят в упор.

Значит – сейчас. Не тихо и наверняка, как задумано, – в лоб, сквозь огонь, дорогою ценой. Отступить нельзя: под лучом, под их пушками, поворот кормой – верная гибель без всякой пользы. Оставалось идти вперёд. На них, сквозь них, к крейсеру за ними – и будь что будет. Ради этого я весь день берёг мину; час её настал. Я набрал воздуху.

– Полный ход! – крикнул я. – В атаку!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю