444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 15)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 29
Пробка

Тралы вышли в четыре, и впервые за зиму японец не знал об этом заранее.

Разницу я почувствовал на третий день, как чувствуют перемену ветра – кожей. Мины стояли не там. Свежая банка нашлась у Лунвантаня, где мы не ходили с осени; вторая – на плёсе, который тралящий караван бросил ещё с первых морозов. Кто-то по ту сторону залива продолжал работать – аккуратно, помногу, в те же тёмные часы, – но теперь его аккуратность падала в пустую воду. Его карта умерла вместе с перепиской менялы, и по этой мёртвой карте он выкладывал живые мины.

Одну такую банку Крутиков поднимал при мне и, отжав тали, долго разглядывал сырой корпус – как разглядывают письмо, писанное знакомой рукой, но с чужих слов. Свежая краска, свежая смазка, чистая заделка сальников: человек за заливом работал, как работал всегда. Только место было глупое – плёс, где с первых морозов не ходил даже рыбак.

Посты Черных доносили голосом, через посыльных – со свистом, с двумя котелками чая на обратную дорогу: чужих нет, следы старые, сидим. В посыльные Черных отрядил самых быстроногих, но ноге от Крестовой горы до пристани – час с четвертью, а ночью и все два; я выпросил у порта ящик сигнальных ракет, свёз на посты сам и уговор положил простой, чтобы заучил каждый: красная – дымы в море, две красных – дымы идут к проходу. Черных принял ящик, как принимают хороший топор: без благодарности, взвесив в руке. Спросил только, будет ли отдача в плечо. Отдачи в плечо у ракеты нет, но врать ему я не стал: сказал, что главная отдача придёт с рейда, ответным огнём, и чтобы после пуска пост сразу менял лёжку. Это он понял без перевода. Наблюдателя, ушедшего с сопки в январе, никто не сменил. Я ждал этой тишины два месяца, а дождавшись – не обрадовался. Человек, ставивший эти мины, не мог не понимать, что ослеп. Понимал – и всё-таки тратил их на пустые плёсы, ночь за ночью, будто ему было важно, чтобы работа шла.

Так не экономят. Так шумят, чтобы не слышно было другого.

Макаров выслушал меня во вторник, на «Петропавловске», расхаживая от стола к иллюминатору.

– Ослепший зверь, Андрей Николаевич, опаснее зрячего. Зрячий бережёт лапу. Этот будет бить наугад, но всей тушей. – Он остановился. – Чего бы вы боялись на его месте?

– Весны, ваше превосходительство. Ему нужно, чтобы к весне нас тут не было. Или чтобы мы отсюда не вышли.

– Вот и я об этом думаю четвёртую неделю. – Он посмотрел на карту рейда, где чернильные точки наших тралений сходились к проходу, к узкому горлу между Тигровым и Золотой горой. – Выходит, ждём большого. Дежурство у горла я удваиваю с завтрашней ночи: канонерка и пара ваших миноносцев на внешнем, под парами, при полном боевом освещении по первому требованию. А вы пока сделайте так, чтобы бить наугад ему было ещё и не по чему.

Створные вешки тральной разметки мы переставили за две ночи, на шлюпках, без огней, обжигая ладони о мокрые шесты и обивая намёрзшую корку у старых гнёзд. Старая линия – та, что месяц назад читалась с сопки, та, что уходила в копиях через менялу в море, – осталась стоять для виду: голые шесты над серой водой, ровные, честные, убедительные, как всё, что предназначено для чужих глаз. Новая легла в стороне, без единой вешки – по береговым створам, по трубе завода и седловине Золотой горы, – и знали её десять человек, из которых девять не умели писать.

* * *

Большое пришло через две недели, в самую тёмную ночь месяца.

Ракета с Крестовой горы встала над заливом в исходе второго часа – красная, с перегибом на ветру. За ней вторая. Пост Черных увидел их раньше прожекторов. Раньше дежурной канонерки. Раньше всех: старые пароходы шли на изношенных котлах, и над трубами у них сыпало искрой – по этим искрам сопка и взяла шесть точек на зюйд-осте, ходом к проходу. Два месяца назад об этом доложил бы луч – когда чужой форштевень уже резал бы рейд. Теперь первым сказал берег.

На «Сторожевом» сыграли тревогу. Я выскочил на мостик в наброшенной на плечи шинели; ночь стояла глухая, беззвёздная, ветер резал мокрым. Луч с Электрического утёса уже щупал воду – длинный, белый, с той механической терпеливостью, от которой у меня и на своём мостике холодело под шинелью. Второй луч пошёл с Тигрового. В перекрестье выплыл пароход.

Старый, грузный, труба сбита набок ещё чьим-то давним снарядом. Он не таился и не отворачивал. Он шёл прямо, тяжело, всем корпусом, осев по самые клюзы, – камень, цемент, балласт до самых горловин. За ним из темноты выступили ещё два таких же, и дальше, на пределе луча, – дымы миноносцев прикрытия.

Четвёртый раз. Трижды они пробовали закупорить нам горло в прошлом году – и трижды устлали пароходами внешний рейд. Теперь пришли снова – без луны, после месяца тишины. Пробка. Если хоть два корпуса лягут поперёк прохода, эскадра останется запертой в гавани до водолазных работ – на месяц, на два. На всю весну.

Дальше всё пошло быстро и громко.

Батареи открыли огонь почти разом – Электрический утёс, Золотая гора, Тигровый. По чёрной воде заплясали столбы. Дежурная канонерка била с рейда в упор, не жалея стволов. Головной брандер принял два попадания в скулу, окутался паром – и продолжал идти. Так устроен пароход с камнем: убить его трудно, он уже мёртвый. Его можно только уронить раньше времени.

– Отряду – малый, торпедные аппараты к выстрелу, – сказал я. – Бить по головному. Огарёв – второго.

«Смелый» отвалил от борта первым, за ним «Сторожевой». Мы шли наперерез, вдоль кромки старого фарватера. По надстройке щёлкнуло. Ещё раз. Миноносцы прикрытия пристрелялись издали. Вода встала стеной у самого борта и обрушилась на мостик – этот снаряд был свой, с Золотой горы: батареям сверху не разобрать в этой каше, где чьи. Рулевой ругнулся одним словом – я его от него за год не слышал. Луч с Тигрового мазнул по нам, ослепил до красных кругов; секунду я вёл по памяти, потом луч ушёл вперёд и лёг на головного.

Головной вырастал. Гремела изношенная машина. Звенело под попаданиями железо. На мостике его кто-то стоял. Я видел этого человека в белом огне прожектора: без фуражки, руки на поручне, лицо поднято к лучу. Он тоже пришёл доложиться до конца.

– Пли.

Торпеда ушла с шипением, вода у борта вспухла. Взрыв поднял головному полубак; он клюнул, повалился скулой, посыпался камень из развороченного трюма – и всё-таки полз ещё, уже боком, уже мёртвым весом. Второго взял Огарёв – чисто, под мостик. «Смелый» тут же сам пропал в накрытиях: миноносцы прикрытия перенесли огонь на него, мстя за своего. Вынырнул он с пробитой трубой, в парах, но своим ходом и на прежнем курсе – Огарёва такими вещами было не разубедить. Третий брандер, не дожидаясь торпеды, рванул подрывные патроны сам и лёг там, где застигло.

Одного я боялся всю эту канонаду – так, что сводило скулы: что какой-нибудь из них, подбитый и ослепший, рыскнёт с чужого створа вправо, на живую воду. Умирающему пароходу всё равно, где лечь; ему хватило бы шального кабельтова, чтобы сделать своё дело случайно, поперёк собственной карты.

Не рыскнул ни один. Они ложились вдоль одной линии, ровной, старательной, выверенной, – вдоль старого створа, вдоль голых шестов, которые мы оставили для чужих глаз. Все три, и четвёртый, что выполз из темноты позже и получил своё от батарей. Их лоцманская работа была безупречна – по карте месячной давности. Они шли по створу, которого больше не было, и умирали пароход за пароходом на пустом плёсе, в полумиле от настоящего фарватера, – и только на четвёртом страх начал меня отпускать, по пароходу за раз.

Пятый отпустить не дал. Разглядев в свету, что творится с передними, он положил руль на борт и попробовал уйти. Ему не дали батареи. Накрытие легло по мостику. Пароход рыскнул, потерял ход, стал валиться. Его несло течением – тяжёлого, слепого, уже ничьего – несло вправо, к живой воде, и сделать с этим было уже ничего нельзя. Где он лёг, в темноте было не разобрать. Шестой исчез – то ли отвернул, то ли он мне померещился со страху; врать не стану.

К четырём утра всё кончилось. С воды снимали чужие шлюпки – гребцы бросали вёсла, едва свет находил их. Подобранных отпаивали кипятком у камбузов; двое, наглотавшиеся ледяной воды, к полудню умерли, и хоронить их выпало тем же матросам, что ночью по ним стреляли. Миноносцы прикрытия постреляли издали и ушли, не приняв боя. На рейде, вдоль брошенной линии старых вешек, чернели пять остовов, и волна уже обсасывала их, прикидывая, как будет разбирать по железке.

* * *

Рассвет пришёл серый, стылый. Я обходил остовы на катере, со штурманом и промерным лотом; лотовый выпевал глубины, и от его голоса, от плеска мокрого линя всё утро отдавало буднями – будто ночи не было вовсе, а была всегдашняя гидрографическая скука.

Четыре корпуса легли безнадёжно мимо – лучшая в мире исполнительность, у которой месяц как отняли глаза. Пятый испортил утро. Тот единственный, что дрогнул и сломал строй, – и уронили его к фарватеру мы сами: накрытие, разбившее ему мостик, отдало корпус течению, и корма легла в полутора кабельтовых от кромки настоящего фарватера. До пробки он не дотянул, но горло стеснил: большим кораблям в малую воду теперь ползти мимо него самым малым, по одному, с промером впереди. Месяц водолазных и подрывных работ, если без штормов.

У пристани меня перехватил Черных – спустился с поста сам, впервые за два месяца, обмороженный до кирпичного цвета, с заиндевелой бородой. Доложил, как рубят: искры над водой взяли в первом часу, на глаз – вёрст пятнадцать; ракеты пустили по уговору, обе; лёжку сменили, ответный огонь лёг по старой, никого не задело. Помолчал и добавил единственное, что позволил себе за всю зиму сверх дела:

– Досиделись, стало быть.

– Досиделись, Матвей Кузьмич. С меня – тёплые полушубки на все посты и чего сами попросите.

– Ракет, – сказал Черных. – Хорошая вещь. Громкая.

Пленных было тридцать восемь, все с головного и второго. Человека, что стоял под лучом на мостике головного – без фуражки, с поднятым лицом, – среди снятых с воды не было. Старший из пленных – механик с обожжёнными руками – на вопросы отвечал поклоном и молчанием, а по-русски знал одно слово, и слово это было «Кронштадт». Куда он его вёз всю жизнь и зачем – осталось при нём.

Огарёв на обратном ходу был непривычно тих, только у самого борта «Сторожевого» проговорил, глядя на остовы:

– По вешкам шли. По нашим. Как по нотам.

Ответа у меня не нашлось. Мы оба смотрели на остовы, пока на «Петропавловске» не взлетели флажки семафора: меня требовали с докладом.

Макаров принял на юте, в шинели, спиной к ветру. Слушал не перебивая; раз только, когда я дошёл до старого створа и пустого плёса, коротко глянул из-под башлыка – и борода его шевельнулась, как от ветра, которого не было.

– Потери?

– Убитых нет. На «Смелом» двое посечены осколками, легко, и пробита труба – заварят у стенки за трое суток. Расход торпед – две, обе в цель.

– Стрельбой, стало быть, и доложили. – Он повернулся к рейду, где над пятым остовом уже суетилась пара наших катеров с промерными линями. – Пятый мне не нравится.

– Мне тоже, ваше превосходительство. Начнём подрывные, как позволит волна. К середине марта горло будет чистым.

– К середине марта… – Макаров повторил это без вопроса, на вкус, как пробуют воду за бортом. Помолчал. – Скажите мне другое, Андрей Николаевич. Вы человек, который любит спрашивать «зачем». Вот и спросите: зачем адмиралу, который полгода душит нас блокадой издали, экономно, чужими минами, – зачем ему вдруг шесть пароходов, команды охотников и вся эта ночь? Пробка – трата отчаянная. Её ставят не от силы.

Я смотрел туда же, куда он, – на серую воду, на остовы, на горло прохода между Тигровым и Золотой горой.

– Пробку ставят тому, кого хотят запереть, – сказал я. – Запирают, когда уходят сами. Он собрался снять часть сил с блокады. И не хочет, чтобы мы шли следом.

– Вот, – сказал Макаров. – Вопрос остаётся один: куда ему понадобилось уводить флот посреди зимы. И у меня, лейтенант, есть на этот счёт ровно одна догадка, и она мне не нравится сильнее пятого парохода. – Он запахнул шинель и пошёл к трапу, бросив через плечо, уже на ходу: – Узнайте мне, куда собрался Того. Раньше, чем он соберётся.

Катер у трапа уже держал пары, и поручни его были белы от намёрзшей за ночь изморози.

Глава 30
Мукденское эхо

Газеты из Чифу пахли рыбой и трюмом.

Их возили джонки – вперемешку с мукой, хиной и патронами к охотничьим ружьям, – и в штабе крепости английские и китайские листки двухнедельной давности зачитывали до дыр, до бахромы на сгибах. В двадцатых числах февраля вся эта бахрома говорила об одном. На севере, у Мукдена, сошлись армии – такие, каких эта война ещё не видела. Триста тысяч у Куропаткина, без малого двести у Оямы – цифры называл штабной переводчик, водя пальцем по колонке «Норт Чайна Дейли ньюс», и голос у него на этих цифрах становился тонким, как у человека, читающего чужую телеграмму о собственном доме.

Крепость слушала север так, как слушают за стеной чужую тяжёлую работу. В экипажах спорили до хрипоты; на Пушкинской у витрины с картой Маньчжурии толпились с утра; отец Анатолий служил молебны о даровании победы христолюбивому воинству, и на молебнах теперь стояли тесно. Там, на севере, решалась и наша осада. Самым честным барометром, как всегда, оказался базар: китайские торговцы, у которых свой телеграф и свои сроки, в первую мукденскую неделю подняли цену на всё разом – а к концу второй, никого не спросясь, опустили обратно. Крепость выучилась читать эти котировки лучше газет: раз куры подешевели – значит, торговый Китай в наше поражение больше не верит.

Своя биржа работала и в экипажах: боцман со «Сторожевого» побился с машинным кондуктором об заклад на месячное жалованье, что «Куропаткин погонит их до самой Кореи», – со ссылкой на кума из порта, которому лучше знать. Я не мешал. Крепости, сидящей в осаде вторую зиму, кум из порта был нужнее точных сводок. Продержится Куропаткин – Ноги так и просидит под нашими фортами со своей армией, никому больше не нужный. Не продержится – вся японская сила, что вязнет сейчас в маньчжурской глине, развернётся, и часть её придёт сюда, докапывать.

В моих книгах Мукден был. Я помнил его так, как помнят дурной сон: охват правого фланга армией Ноги – той самой, что в моём несбывшемся мире освободилась после падения крепости; мешок, едва не захлопнувшийся за спиной у Куропаткина; отход, растянувшийся в полубегство. Помнил – и оборвал себя. Здесь Ноги стоял не на фланге у Куропаткина. Здесь Ноги стоял за холмами, в семи верстах от моего рейда, и его сапёры рыли землю к нашим фортам, а не к мукденским. Охват, которым кончались мои книги, мы держали тут – всей крепостью, всей эскадрой, всей зимой. Дальше моих страниц начинались белые листы, и заполнял их теперь не я один.

О Того газеты молчали. Флот его с рейда не показывался вторую неделю – после брандеров только дозорные дымы на горизонте, и те реже прежнего. Ответа на вопрос командующего – куда он собрался – у меня не было. Пленные с брандеров молчали или не знали; джонки приносили с того берега слухи, из которых каждый второй противоречил первому. Вечерами я раскладывал на столе те же газеты, что читал сейчас где-то он. Только его были на две недели свежее – и с другим словарём.

Кондратенко я застал на инженерном дворе, среди штабелей кровельного железа. Он похудел за зиму, оброс к скулам жёсткой тенью, но двигался всё так же – быстро, экономно, по расписанию, составленному на год вперёд.

– А, лейтенант. – Он показал на длинные ящики под брезентом. – Трубы готовы. Все шесть, и мины к ним – на четыре ночи работы. Гобято просил передать: с вас – тыльные скаты.

– Когда, ваше превосходительство?

– Завтра. Пока на севере гремит – самое время прибрать своё. – Он посмотрел на меня искоса, коротко. – Водопроводный, лейтенант. Полгода город пьёт ржавую жижу из цистерн по счёту кружек. Долг за крепостью с сентября. Пора платить.

* * *

Ночь на штурм выдалась с мокрым снегом – таким, что глушил шаг лучше всякой команды.

Сапёры Кондратенко за три недели дотянули сапу до самого гласиса редута: японец, севший на Водопроводном в сентябре, сам выучил нас этому ремеслу, и теперь его наука возвращалась к нему с процентами. В головах сапы, в нишах, укрытых от дождя рогожей, стояли трубы Гобято – шесть стволов, задранных в чёрное небо, при них расчёты Власьева, на снегу – ряды шестовых мин, похожих на огромные оперённые стрелы.

Мне с этой ночи причиталась не сапа. Мой пост был на левом НП, на скате Скалистого кряжа, где сходились провода: полевой телефон к батарее Рощина и вторая нитка – вниз, к бухте, где на малой воде сидели «Бобр» и две канонерки, пристрелявшие тыльные скаты редута ещё с осени. Рощин добрался на НП сам, без палки – впервые с октября; правое плечо он всё ещё нёс чуть выше левого, будто прислушивался им.

– Только не говорите мне беречься, Андрей Николаевич. – Он подвинулся, освобождая мне место у бруствера. – Это моя батарея. И мой редут.

Кондратенко перед делом прошёл по сапе сам – из конца в конец, пригнувшись, трогая рукой то мину на снегу, то плечо охотника, и после его прохода в сапе стало тише и теплее, как в избе, где протопили. Начальству положено провожать войска словом; он провожал ладонью.

Потом было ожидание – особое, сапёрное, какого на воде не бывает. На воде перед делом всё движется; тут всё лежало. Лежала пехота в сапе, дыша в рукав. Лежали мины на снегу. Лежал снег на минах. Где-то внизу, в темноте, покашливал – в кулак, в три погибели – простуженный охотник, и я слушал этот кашель с нежностью, какой сам от себя не ждал.

В третьем часу трубы ударили.

Звук у миномёта Гобято дурной. Не выстрел – тяжёлый горловой кашель. Потом долгий свист падающей мины. Шесть кашлей слились в один. На бруствере редута встало зарево. Раз. Другой. Третий. Шестовые мины ложились в упор, с полутораста шагов – туда, куда пушка с закрытой позиции не достала бы и за неделю. Проволоку рвало вместе с кольями. Блиндажи вскрывало – с одного подняло весь накат, целиком, как крышку.

Японец опомнился на четвёртой минуте. Его полевые батареи из-за гребня стали искать сапу. Потом – нас. Шрапнель дважды прошла над НП, посекла бруствер, брызнула снегом. Мы вжались в мёрзлую землю. Телефонист накрыл аппарат собой, как наседка.

Четверть часа кашля – и в сапе свистнули. Охотники пошли.

Шли молча, без «ура», крадучись – школа Черных добралась и до пехоты. Снег съедал всё. Только на самом бруствере ночь лопнула: винтовочный треск, гранаты, звериный рёв рукопашной.

– Батарея, – сказал я в трубку. – По ходу сообщения – огонь.

Батарея Рощина легла отсечной стеной – поперёк лощины, по которой к редуту сползал из тыла японский резерв. Рощин вёл огонь по слуху и по вспышкам. Поправлял прицел вполголоса, скороговоркой. В этой скороговорке возвращался к жизни человек, которого четыре месяца назад несли с гребня на полотнище.

Вторая трубка молчала. Я дунул, крутнул ручку – глухо. Провод к бухте перебило шрапнелью.

– Порыв! – телефонист уже полз по нитке, в снег, в темноту, разматывая за собой запасной конец.

Лощина без морского огня оживала. Резерв вставал – и пошёл не сквозь огневую стену, а краем, под самым гребнем, мёртвым для батареи пространством: туда снаряды Рощина не ложились, чтобы не задевать своих. До бруствера этой обходной струйке было десять минут ходу. Решать было некому, кроме меня.

– Перенос влево двадцать, прицел меньше два, – сказал я Рощину. – Под гребень. К самым цепям.

Он на мгновение оторвался от трубы. Он не спрашивал взглядом, понимаю ли я, что заказываю. Он проверял, я ли это заказываю.

– К самым, – повторил я.

Батарея легла ближе. Ещё ближе. Шрапнель секла обходную струйку в упор – и недолётами хлестала по гребню, за которым лежали наши цепи. Кто-то там сейчас вжимался в снег под своим же огнём и поминал корректировщика всем, что знал; я бы на его месте поминал. Резерв смялся, потёк назад. А потом трубка в руке хрипнула и ожила.

– Канонерки. По устью лощины, квадрат восемь. Беглый.

С бухты, из-за спины, пришёл гул – «Бобр» и его пара положили шестидюймовые в устье лощины, с перелётами и без, но часто. Отход резерва стал бегством. К рассвету в лощине не осталось ничего, что хотело бы к редуту.

А редут к рассвету был наш.

Я поднялся туда с первым светом, когда охотники ещё выкуривали гранатами последний блиндаж. Водопроводный – из-за которого крепость с сентября сидела на голодном водяном пайке и с которого чужие корректировщики полгода глядели в тыл соседним фортам – лежал разворочен, завален своим и чужим, и сапёры Кондратенко уже разворачивали его горжу лицом на восток, к прежним хозяевам. У разбитого дальномерного поста, среди стреляных обойм, валялась зрительная труба с иероглифами на кожухе. Её подобрал молодой охотник, повертел и передал офицеру – молча, как сдают казённое имущество.

Кондратенко стоял на бруствере в рост, злой на самого себя за это мальчишество, и не сходил.

– Вода, лейтенант, – сказал он с бруствера, не оборачиваясь. – Через неделю город будет с водой. Остальное – приложится.

Под скатом, у входа в сапу, лежали в ряд, накрытые шинелями, девятнадцать. Мимо них, вверх и вниз, шла работа – носилки, катушки, ящики с шанцевым инструментом, – и никто не отворачивался и не задерживался. Санитары как раз подносили двадцатого.

* * *

В госпитале после штурма было тесно, но это была другая теснота, не октябрьская: раненые лежали злые и весёлые, наперебой торговались с сёстрами о лишней папиросе, и на весь коридор гремел ефрейтор с перевязанной головой, в лицах изображая, как «труба ихнее благородие капитан Гобято кашлянула – и весь ихний бруствер богу душу».

Вера Алексеевна поймала меня в дверях перевязочной – не останавливаясь: на ходу, не глядя, приняла у санитара поднос с инструментом, вернула, сказав одно слово, от которого тот побежал, – и лишь потом повернулась ко мне. Она не переменилась с Рождества – переменилось что-то вокруг неё: сёстры и санитары двигались по её коридору, как хороший расчёт у орудия, без слов и без суеты. Госпиталь за зиму стал её кораблём, что бы ни писали в ведомостях.

– Восемнадцать со штурма, двое тяжёлых, оба выживут, – доложила она; потом уже, тише, по-другому: – А с севера что? Мне тут газетой машут третий день, а я по-английски – только «плиз» и «сори».

– С севера – стоят, Вера Алексеевна. Дерутся страшно, но стоят.

– Вот и мы стоим. – Она посмотрела мимо меня, в коридор, где ефрейтор как раз показывал «кашель» трубы в третий раз, и не отвела глаз, пока не досмотрела. – Знаете, чего я боюсь, Андрей Николаевич? Привыкнуть. К тому, что стоим. А потом война возьмёт и кончится – и что я с собою, привыкшей, буду делать?

Ответить я не успел – из перевязочной её уже звали.

Кондратенко сдержал слово с запасом: вода пошла на шестой день. Я попал в город к вечеру и застал у водоразборной будки на Пушкинской очередь – бабы с вёдрами, денщики, мальчишка-китайчонок с двумя жестянками на коромысле. Очередь стояла весёлая. Никто не торопился. Вода била из крана толстой витой струёй, и на неё смотрели, как не всякий смотрит на салют; какой-то стрелок, набрав, тут же пил через край ведра, обливая шинель, и никто не сказал ему, что дурак. Теперь вода снова была из тех вещей, которые просто есть. К темноте над будкой повесили фонарь – не для порядка, а чтобы видно было струю.

Депешу привёз через три дня маленький лихой пароход, в четвёртый раз проскочивший дозоры по темноте, – о нём в порту говорили бережно, как о везучих. Депеша была официальная, скупая на слова, как всё казённое: мукденское сражение затихло; армии генерал-адъютанта Куропаткина удержали позиции; неприятель, понеся тяжкие потери, отошёл к югу от реки Шахэ. Без победных труб – какие трубы при таких потерях, – но и без мешка, без полубегства, без всего того, чем кончались мои книги.

В штабе читали депешу вслух, дважды. Кто-то крестился, кто-то смеялся невпопад. Пожилой делопроизводитель, всю зиму носивший в кармане пузырёк с валериановыми каплями, вышел на крыльцо и стоял там простоволосый на ветру, пока его не загнали обратно. А я стоял у окна, смотрел на рейд – серый, пустой, с чёрными тушами брандеров у брошенного створа – и понимал то, чего не сказала депеша и не скажет ни одна газета. В моих книгах этой страницы не было. Сверять вывод было больше не с чем – и оттого он весил вдвое.

Север устоял – значит, время теперь работает на нас. Вторая эскадра, обогнув полсвета, грузила уголь у Мадагаскара; с каждой неделей её трубы дымили ближе. И человек, который полгода стерёг нас с моря – терпеливо, наверняка, – прочтёт в своих газетах то же самое, что понял я у этого окна: ждать ему больше нечего и незачем. Всё, что он собирался сделать с нами когда-нибудь, ему придётся делать теперь.

Огарёв, зашедший за мной перед вечерним обходом, глянул на депешу, на рейд, на моё лицо – и спросил без всякой философии, по-своему:

– Что, командир. Полезет?

– Полезет, Пётр Ильич. Теперь – полезет.

Огарёв надвинул фуражку поглубже, как перед свежим ветром.

– Ну и слава богу, – сказал он. – Ждать надоело.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю