444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 17)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 33
Генеральная ночь

Зелёный огонь мигнул в темноте дважды – и погас.

Чужой. В нашей сигнальной книге такого рисунка не значилось: два зелёных, короткая пауза, зелёный. Где-то мористее ему ответили тем же, потом третий раз, дальше и левее, – ночь перекликалась на своём языке, строила невидимый строй, и по разносу огней я читал ширину этого строя. Широко шли. С размахом.

Вниз, в машину, ушло предупреждение – голосом, по трубе: скоро. В ответ по той же трубе поднялось глухое, довольное шевеление. Ждали. Вся лодка ждала четвёртые сутки, и ожидание к этой ночи выстоялось, как тесто, – до готовности.

Отряд лежал в дрейфе под самым берегом, в чернильной тени сопок, там, где нас не взял бы и дневной бинокль. «Смелый» угадывался в двух кабельтовых левее – не силуэтом: чёрным на чёрном. Четвёртые сутки мы выходили сюда затемно и становились на это место – стеречь собственное враньё. Сегодня враньё позвали.

Я запретил всякий огонь ещё с вечера. Мы молчали – котлами, светом, голосом. На мостике слышно было, как внизу, в темноте, сопит у аппарата минёр и как где-то в железе тикает, остывая, недавно смазанный механизм. Курить хотелось до звона в ушах.

Ждать в засаде своей же ловушки – особая работа. Всё, что можно было сделать, было сделано неделю, месяц, зиму назад; теперь от меня не требовалось ничего, кроме неподвижности, а неподвижность к исходу первого часа весит больше угля. Я перебирал в голове ночь по минутам – где встанут, куда повернут, что сделают, – и каждый раз упирался в одно и то же тёмное место: в то, чего я не угадал в прошлый раз. Стук машин, который я слышал и отбросил. Сегодня отбрасывать было нельзя ничего.

Они втянулись в прореху четвертью первого.

Головные истребители прошли кромкой, аккуратно, точно по протраленному их же ночной работой краю, – и, осмелев, повернули в середину. В ту самую чистую, просторную, дважды кем-то выбранную середину, где так удобно разворачиваться широким строем.

Крутикову ночью цены не было.

Первый взрыв встал у второго в строю – глухой, донный, с тяжёлым горбом воды, который виден даже в темноте, потому что темнее темноты. Второй взрыв ударил почти сразу, у четвёртого, и его мина сдетонировала соседке – двойное пламя на секунду вырвало из ночи весь их строй: шесть истребителей, за ними горбатые силуэты покрупнее. Строй сломался. Кто-то шарахнулся вправо, на сдвоенные кромочные банки, – и получил третий взрыв под скулу. Меньше чем за минуту чистая середина стала для них тем, чем была всегда: минным полем, которое всю неделю притворялось вытраленным.

Ночь наполнилась их огнями – теперь им было не до скрытности: фальшфейеры, гудки, кто-то бил в колокол, кто-то светил фонарём прямо в воду, ища своих в обломках.

– Ход, – сказал я. – Работаем.

* * *

Мы ударили из тени берега, с четверти мили. Первые полминуты нас просто не понимали. Свои? Откуда?

Свалка вышла такая, каких не бывало у меня за обе войны. Не бой – драка. Дистанции пистолетные. Борт о борт. Комендоры лупили без команд – по тому, что чернее ночи и ближе десяти саженей. «Сторожевой» прошёл между двумя подбитыми. Залп на оба борта разом. Сзади ахнуло: Огарёв всадил торпеду в кого-то большого, севшего носом. Нас царапало. Рвало леера. Снесло за борт шлюпбалку. Строя не было. Сигналов не было. Был звук. По звуку машин мы отличали свои лодки от чужих: у наших шаг реже и тяжелее.

А потом с зюйда, из-за спины свалки, пришли те, ради кого всё затевалось.

Три высоких борта. Гружёные тяжело, без огней. Шли не в прореху – к горлу прохода, широкой дугой, обходя драку. Минные транспорты. Замысел Того встал передо мной целиком, как встаёт из темноты берег. Прореха, мешок, свалка – размен. Пока мы резались с истребителями, заградители должны были засыпать минами горло. Утром эскадра, готовая к выходу, проснулась бы запертой: внутренний рейд, перекидной огонь, ни моря, ни боя. Мат в два хода. Ночь была про горло.

Дотянуться я не успевал – между нами лежала свалка.

Дотянулся берег.

Над горлом лопнул осветительный снаряд: мертвенный, белый, качающийся на парашютике свет. Вода стала оловянной. Три высоких борта остались на ней, как на ладони. Батарея Рощина открыла огонь через наши головы – по дальним, пристрелянным с осени секторам. Залп. Вилка. Накрытие. Он бил, как бьют по выученному наизусть. Головному снесло мостик третьим залпом. Второй, гружённый минами по горловины, взлетел – и на полминуты над рейдом стало светло, как от молнии. Третий выбросился на камни у Тигрового – до прохода ему оставалось два кабельтова.

Этот пожар – жирный, нефтяной, с треском рвущихся в огне мин – остался единственным светом ночи. По нему мы и работали дальше. В его рыжем дрожащем свете свалка кончилась сама собой: уцелевшие истребители уходили на зюйд, унося своих. Мы их не провожали. У нас были дела ближе.

В этом же свете нас едва не убили свои.

Дежурная канонерка у прохода, увидев на фоне пожара силуэт «Смелого» – избитого, с чужим креном, – приняла его за противника и дала пристрелочный. Недолёт лёг у Огарёва под бортом. Я успел: два белых, красный – наш опознавательный этой ночи – взлетели с мостика раньше второго залпа, и берег осёкся. В такую ночь по сигнальной книге живут все – и все на один залп от ошибки.

«Разящему» не повезло раньше и хуже.

В самой гуще свалки он сцепился бортами с японцем, отбился, отвалил – и взял торпеду с чьего-то умирающего аппарата. В корму. Дурную, шальную, уже ничью. Тонул он четверть часа, на ровном киле, отработав до конца: пока держались машины, его комендоры вели огонь, и последний выстрел с него дали, когда вода уже шла по палубе. Команду сняли мы и «Смелый» – под огнём, борт к борту, принимая людей через леера, как принимают мешки с мукой, без церемоний, наперегонки с водой. Восьмерых не досчитались. Мичман сошёл последним, с сигнальной книгой за пазухой, мокрый до нитки. Он вырвал из книги листок и подал мне – восемь фамилий, писанных ещё до боя простым карандашом, теперь расплывшихся от воды до полусмысла, – и, не дожидаясь ответа, молча встал на «Сторожевом» к дальномеру: его боевой пост утонул, он нашёл себе новый.

* * *

В третьем часу с Золотой горы замигал большой прожектор – не лучом по воде, а в небо, короткими проблесками по облакам: эскадре – выход. Приказ, которого крепость ждала полгода, уложился в четыре слова: «Эскадре выйти до рассвета».

И следом, отдельной строкой, адресом на весь рейд: «Миноносцам Маринина – головными. Эскадре следовать их движениям».

Я перечитал приказ дважды. Объявлять по «Сторожевому» ничего не понадобилось – люди прочли его с тех же облаков; внизу боцман сказал кому-то вполголоса и без единого крепкого слова, что было у него признаком крайней серьёзности: «Ну, робя. За нами эскадра пойдёт». Больше об этом на лодке не говорили. Потом стало не до слов вовсе.

Мы приняли эскадру у горла в полной темноте; догорающий заградитель светил нам в спину. «Сторожевой» – головным. За мной, в кильватер, на дистанции полутора кабельтовых, двинулась стена: «Петропавловск» под флагом командующего, за ним остальные, шесть башенных громад, каждая из которых могла раздавить нас, не заметив. Макаров шёл в моей кильватерной струе. Вся оставшаяся у России сила на этом море шла по моей воде – по дороге, которую мы всю зиму тралили, минировали, перевязывали и стерегли, – и каждый штурман на каждом мостике вёл прокладку по точкам, которые я передал вечером на кальке.

Шли самым малым, узлов на пять – быстрее эта дорога не пускала. Мартовский ветер нёс с моря мокрую крупу; леер под рукой оброс ледяной коркой, и пальцы её уже не чувствовали – только держались. Повороты я объявлял вполголоса, штурман дублировал их на кормовой огонь – единственный, замытый до щели, видимый только строго с норда, только следующему в колонне.

Беда пришла на втором повороте, у сдвоенных банок. Отлив тянул сильнее, чем я заложил в прокладку, – я почуял это поясницей раньше, чем умом: по тому, как «Сторожевой» пошёл боком, скулой вперёд. Нас сносило на банки; а за мной, слепо доверяясь моему кормовому огню, тем же курсом валилась вся колонна. Дать поворот раньше срока – сойти с прокладки, которую переписывали шесть штурманов, увести их в непромеренную воду. Держать пеленг по кальке – посадить головных на банку, которую я сам же и ставил. Секунды на это не было. Была половина секунды.

– Право десять, – сказал я рулевому. И громче, в трубу, для кормового огня: – Поворот. Раньше срока.

Штурман вскинулся: по кальке было не так. Объяснять я не стал – объяснять было нечем, кроме скулы «Сторожевого», которую я чуял поясницей. За кормой, в темноте, я услышал, как «Петропавловск» перекладывает руль – не увидел: услышал, по изменившемуся голосу его винтов. И на этот раз голос машин я не отбросил – взял в расчёт, весь, до последней ноты. Флагман повторил мой поворот слепо, доверяя не кальке, а мне. Сдвоенные банки прошли по левому борту, там, где им теперь и полагалось быть; я слышал, как об них плещет, – в двух саженях, не больше.

Дорога держала. Я держал дорогу. За моей кормой шла вся оставшаяся у России сила на этом море, и любая моя ошибка в счислении множилась на шесть броненосцев, – а я вёл её на слух, на поясницу, на пуговицу от перчатки, которую всё это время гонял за щекой, чтобы во рту не пересыхало.

К четырём эскадра стояла на внешнем рейде, в строю, под прикрытием берега и уцелевшего мешка, с разведёнными парами. Я снял фуражку вытереть лоб – и только тут заметил, что мокрый насквозь, будто из бани, в мартовскую ночь. Ошибки не случилось. Впервые за войну эскадра вышла ночью – вся, без потери, готовая к дневному бою; а я стоял на мостике, выжатый досуха, и не сразу смог разжать пальцы на поручне. С сопок за выходом смотрели посты: до рассвета с Крестовой одно за другим пришли два донесения, оба в одно слово – «чисто». Берег провожал море.

Серый рассвет показал нам Того.

Главные силы стояли мористее, вне выстрела: четыре броненосца, «итальянцы», крейсера – всё, что он собирал у Эллиотов для этого утра. По его расписанию здесь, у горла, его должны были встречать запертая эскадра и свежее минное поле. Его встречали: эскадра в строю на чистой воде, берег с пристрелянными секторами и ночь, стоившая ему пяти истребителей и трёх заградителей.

Он смотрел на это часа полтора. Мы видели его дымы и мачты; сигнальщики читали его переговоры – частые, короткие. Эскадра стояла и молчала. Стрелять первым с такой дистанции не имело смысла никому, а сокращать её Того не стал: между ним и нами лежала вода, которой он не знал, – после этой ночи он не знал уже никакой здешней воды. Каждая сажень могла оказаться нашей.

Потом дымы сгустились, вытянулись – и пошли на зюйд-ост, к дому.

Карту, которую он копил всю зиму, он выложил этой ночью – и она легла не так, как он её клал. Теперь ему предстояло считаться с новым утром: где-то за полмира, у Мадагаскара, стояла под парами вторая половина нашей силы, и время на этом море работало уже не на него.

* * *

Днём считали и чинили.

Мы потеряли «Разящий» и восьмерых с него; на «Сторожевом» и «Смелом» – раненые, побитые надстройки, у Огарёва выгорел кормовой погреб гильз. Раненых к утру принял госпиталь. Против этого на воде у мешка и у прохода осталось пять японских истребителей и три заградителя; мешок Крутикова доработал до последней банки – сам Крутиков с утра уже ходил на катере по местам взрывов и мерил, что осталось, и лицо у него было, как у пахаря после жатвы: пусто и правильно. Никто не праздновал: люди спали, ели и чинили железо, как после тяжёлой, хорошо сделанной работы.

Огарёв, обходя со мной «Смелого», у выгоревшего погреба остановился, посмотрел и сказал единственное за весь обход:

– Дёшево отделались, командир.

Мичман с «Разящего» просился остаться на «Сторожевом» – при дальномере. Я оставил. Лодку ему теперь могла дать только Балтика, а дальномер – вот он.

Вечером на «Петропавловск» вызвали командиров. В салоне было тесно: карта, чай, обгоревший угол чьего-то планшета, у дальней переборки дремал стоя чей-то штурман, и никто его не будил. Макаров говорил три минуты, по делу, о дневной диспозиции и диктовал флаг-офицеру приказ по эскадре – по пунктам, ровным голосом, каким читают вахтенный журнал. Седьмой прошёл между шестым и восьмым, ничем не выделенный:

– Пункт седьмой. Проводку эскадры в ночь на четырнадцатое марта считать образцовой. Дорогу на север – её разведку, её траление и её оборону – впредь держать за отрядом лейтенанта Маринина.

Флаг-офицер записал. Никто не повернул головы, не было ни поздравлений, ни рукопожатий – пункт седьмой встал между шестым и восьмым, между углём и дневными дозорами, как встаёт в строй корабль. Только Огарёв на выходе тронул меня за рукав – и ничего не сказал.

Ночью, сменившись с дозора, я разложил на штурманском столе чистую кальку и снял с карты прокладку на север – от внешнего рейда до чистой воды, всю, со всеми поворотами, промерами и сроками приливов. К утру её ждали штурмана эскадры: дорога, которую я с января вёл в голове, а с февраля – по банкам и вешкам, становилась документом флота, размноженным в шести экземплярах.

Я выверил последний пеленг и поставил в углу кальки время и подпись.

На этот раз никто не спросил бы, откуда я всё это знаю.

Глава 34
Море наше

Горизонт был пуст, и это была самая громкая новость той весны.

Три дня после генеральной ночи я всё ещё ловил себя на том, что, выходя на мостик, первым делом ищу на зюйд-осте дозорные дымы Того. Дымов не было. Того увёл главные силы к Эллиотам зализывать ночь и считать, чего у него не стало; лёгкие дозоры отошли за черту видимости, редкие, вялые, обозначающие блокаду больше по привычке, чем по силе. Впервые с осени море у Квантуна лежало открытым – серое, мартовское, в белых барашках, – и было оно наше не потому, что мы его взяли, а потому, что противнику стало нечем его держать.

Команда отнеслась к этой пустоте с недоверием. Матросы в свободную минуту поднимались на палубу и подолгу смотрели на чистый горизонт, как смотрят на место, где привыкли видеть забор, а забор вдруг снесли: вроде и хорошо, а непонятно, куда теперь девать глаза. Восемь месяцев дым на зюйд-осте был для этой крепости привычнее собственного берега. Отвыкать от осады оказалось делом небыстрым.

Открытое море первым делом принесло почту.

Первый же пароход, прорвавшийся с юга, привёл за собой на буксире зафрахтованный в Чифу угольщик, и с него на пристань свалили то, чего крепость не видела месяц: мешки писем. Их разбирали прямо на молу, при фонарях, и весь вечер по казармам, батареям и палубам стоял тот особый шелест, какой бывает только от читаемых вслух и про себя писем из дому. Кое-кому письма опоздали: троих из тех, кому они пришли, хоронили ещё зимой, и ротные писари откладывали эти конверты отдельной стопкой, не зная, что с ними делать, – вернуть на тот свет нельзя, выбросить рука не поднималась. Мне пришло два – от матери и от сестры, оба короткие, оба пугливо-бодрые, оба заканчивались одним и тем же: живы ли, пишите. Я сел отвечать в ту же ночь – и впервые за зиму на конвертах не пришлось надписывать «после».

С тем же пароходом пришло и другое – телеграмма, принятая в нейтральном Чифу и довезённая до крепости по воде: официальная, сухая, без единого из восклицаний, которых требовала новость. Вторая эскадра снялась с Мадагаскара и пошла на восток.

Я перечитал телеграмму дважды. Носи-Бе, уголь на палубах, лихорадка, «стоим третий месяц» – всё это кончилось; где-то в Индийском океане, за полмира, две с лишним дюжины вымпелов ложились на курс, который через два месяца или три должен был свести их с нами здесь, у Квантуна. В штабе телеграмму читали вслух, и немолодой уже писарь, тот самый, что зимой держал в кармане валериановые капли, снял очки и сказал ни к кому: «Идут, значит. Дождались». Радости в его голосе не было. Было облегчение: так вздыхает тот, кто полгода боялся, что ждать будут напрасно. То, чего вся крепость ждала полгода, как ждут весну, началось так же незаметно, как весна: не громом, а сухой строкой телеграфа.

О Ване по-прежнему не было ни слуху. Его джонки не возвращались, лавка в Чифу стояла заперта, и задаток за апрельскую муку так и висел на нём – или на мне; я не разобрал бы теперь, кто кому остался должен. Апрель приближался, а мука не шла; но теперь её мог привезти открытый порт, и это был первый апрель за год, который крепость встречала не по счёту кружек.

Про Ставрова рассказал Огарёв – из тех штабных сплетен, что доходят до отряда вернее приказов. Аркадий Петрович хлопотал о переводе. Куда – точно не знал никто; называли Балтику, называли штаб второй эскадры. Комиссии, погубившей его этой зимой, больше не было; сидеть в осаждённой крепости на пепелище своей двухлетней интриги, под начальством людей, при которых его обошли, ему было не по нутру, и он искал места там, где о зиме пятого года ещё не знают.

Я выслушал и поймал себя на нехорошем. Если слухи о второй эскадре верны и Ставров вправду выхлопочет к ней перевод, то дорога на север, которую мне теперь тралить и проходить, сведёт нас не только с Рожественским. Она сведёт и с ним. Партия, которую я считал доигранной этой зимой, имела, похоже, продолжение – на другом конце той самой воды. Я вспомнил его последние слова на крыльце штаба: «Вы дурно кончите, Андрей Николаевич». Тогда я не придал им веса. Теперь, глядя на открытое море, за которым лежала вся остальная война, я подумал, что зря.

* * *

Приказ готовить прорыв пришёл не речью и не построением.

Он пришёл работой. С утра на «Петропавловск» вызвали флагманского штурмана и командиров дозорных отрядов, и весь день штаб считал уголь, воду, снаряд и время – трезво, длинно, без единого высокого слова. На стенах висели карты, по которым ползали чужие карандаши; на столе стыл чай; кто-то диктовал ведомости угольных ям, кто-то спорил о ходе эскадры на переходе, и во всём этом не было ничего от того, чем полгода жила крепость, – от обороны, от стойки, от «достоять». Пахло не осадой. Пахло походом.

Смысл был прост, как всё, что считают долго. Эскадра не может сидеть в Артуре и ждать вторую половину под чужими минами и по чужим срокам. Как только Рожественский подойдёт к Квантуну, артурская эскадра обязана выйти ему навстречу, соединиться в море и дальше идти уже вдвое сильнее – на север, к Владивостоку, мимо всего японского флота, который непременно встанет у них на пути. Полгода эта крепость думала об одном: не отдать. Теперь ей предстояло научиться думать о другом: дойти.

Дорога на север из отметки в приказе становилась маршрутом. Моей кальки было мало; теперь её раскладывали на большом штурманском столе, вокруг неё сидели чужие штурмана, и то, что я всю зиму нёс в голове, обрастало их пометками, их промерами, их сомнениями – становилось общим делом флота, тяжёлым и подробным, как всё общее. Меня спрашивали о глубинах, о грунтах, о том, где японец любит ставить банки и почему; я отвечал – и ловил себя на том, что отвечаю спокойно, без прежней оглядки, потому что за спиной у каждого моего ответа теперь стоял пункт седьмой приказа, а за ним – ночь, которую эти люди видели с мостиков своими глазами. Меня больше не проверяли. Меня слушали.

Отряду моему в этом деле отвели место, которого я хотел с самого января: головным. Разведать и протралить проход на север предстояло нам – раньше эскадры, впереди неё, как и на выходе из горла. Работа была на месяцы, на всю весну, и работа была наша.

Отряд принял это без лишних слов, как принимал всё за эту зиму. Комендоры чистили орудия, минёры перебирали тралы, на «Смелом» стучали по ночам, доводя выгоревший погреб. Никто не праздновал снятия блокады и не поминал генеральной ночи; впереди была дорога длиннее и опаснее всего пройденного, и люди готовились к ней так же буднично, как готовились всю осаду умирать, – потому что за зиму разучились отличать большое дело от малого и делали то, что перед носом. Перед носом были тралы и уголь.

Крутиков, услышав, что тралить придётся не свой рейд, а чужую дорогу за сто миль, крякнул и высказался за всю минную партию:

– Ну, за сто миль так за сто. Дальше плыть – не глубже тонуть.

Утешил.

Я не поправил его и не записал этого в рапорт: за зиму я твёрдо выучил, что живая нелепость команды греет крепче любого устава.

* * *

С Верой мы встретились не в госпитале.

Я упросил её на час – просто пройтись, пока светло, по берегу за Тигровым, где к весне из-под талого снега полезла первая жёсткая трава и куда не доставал ни госпитальный запах, ни штабная суета. Выпросить этот час оказалось труднее, чем выход в море: она отпиралась ранеными, стиркой, тем, что «в такое время гулять неприлично», – пока я не сказал, что мне через сутки в море на два месяца, и тогда она замолчала и пошла собираться, не прибавив ни слова.

Она пришла без косынки, в стареньком пальто, и без белой повязки на рукаве была не сестрой милосердия, а просто женщиной на ветреном берегу – и я впервые увидел, как ей идёт быть просто женщиной. Ветер трепал ей волосы, она их не поправляла – она, всю зиму поправлявшая всякую криво стоящую вещь в своём госпитале.

Мы шли и молчали о главном, говоря о пустом: о письмах, о том, что мать зовёт её после войны в Кронштадт, о вздорной цене на нитки. Раз только она спросила – тихо, глядя на воду, – правда ли, что теперь будет легче. Я не стал ей врать, что легче: впереди был поход, генеральное сражение, весь японский флот поперёк дороги. Я сказал только, что теперь мы идём, а не сидим, и что идти всегда легче, чем ждать. Она подумала и согласилась одним словом. У поворота, где тропа сходила к воде, я достал из кармана то, что носил там третий день, не решаясь, – оба кольца, тонких, латунных, тёплого света, с крошечным якорьком на меньшем.

– Венчаться уговорено после блокады, – сказал я. – Блокады, считай, больше нет, а мне на два месяца в море. Так что одно наденьте сейчас. Чтоб было по чему меня ждать.

Она взяла меньшее кольцо, поглядела на якорёк, и я испугался было, что скажет что-нибудь ровное и правильное, своё госпитальное. Она не сказала. Надела кольцо сама, не дожидаясь, пока я соберусь с духом это сделать, и подержала руку на ветру, разглядывая, как разглядывают обручальное всякая женщина от сотворения мира, – и латунь на её пальце была не хуже золота, потому что была не про золото.

– Тесное, – сказала она наконец. – Хорошо. Не потеряю.

Второе кольцо она забрала себе – беречь до венчания, «а то этот, – кивнула на меня без улыбки, но с чем-то тёплым под ровным голосом, – этот в море всё теряет, кроме того, что нельзя». Спрятала в платок, платок в карман, и по тому, как тщательно она это сделала, я понял, что латунное колечко из сорокасемимиллиметровой гильзы будет храниться надёжнее, чем иное золото в банкирском доме.

Про кольца больше не было сказано ничего. Мы дошли до конца тропы, постояли над серой водой. Я подумал, что когда-то, в другой жизни, начинал вести счёт своим потерям – и не понёс той записи в книжку, потому что нести было некому и не для чего. Тогда я решил, что такие вещи в книжку не носят. Я ошибался: их просто не с кем было носить. Теперь было с кем. Теперь на том конце всякой моей вахты, всякого выхода в чёрную воду, всякой мины под килем кого-то ждала латунь с якорьком – и это, как ни странно, не пугало сильнее, а держало крепче.

Обратно мы шли уже в сумерках, и она держала меня под руку – не как невеста жениха, а как держат под руку в темноте того, кого хорошо знают: чтобы обоим было куда ступать.

* * *

Вечером, сойдя с последнего перед выходом дозора, я достал книжку.

Она была та же, что и всю войну, – потёртая, разбухшая от сырости, с карандашом на шнурке. Год назад, в другой зиме и другой жизни, я записал в неё последней строкой одно слово – «достоять». Тогда это было всё, на что хватало сил и надежды: не победить, не прорваться, не переломить – просто достоять до весны, до тепла, до второй эскадры.

Достояли.

Крепость стоит. Макаров жив. Кондратенко жив. Эскадра цела и вышла в море. Вторая идёт с юга. Рощин ходит по своей батарее без палки, Огарёв на «Смелом» латает выгоревший погреб, Крутиков считает мины на чужую дорогу. Мичман с утонувшего «Разящего» привыкает к чужому дальномеру – а восьмерых, что ушли с ним под воду, не вернёт уже никакая почта, и их конверты так и лежат у писарей отдельной стопкой. Всё, что в моих книгах кончилось капитуляцией и Цусимой, здесь ещё только начиналось – начиналось иначе, с чистого листа, которого не было ни в одной книге, и писать этот лист предстояло уже не мне одному.

Год назад я один знал, чем всё кончится, и нёс это знание, как камень за пазухой, – тайком, ни с кем. Теперь я не знал ничего наперёд, и это была лучшая новость из всех: впереди лежала война, которой не было в моих книгах, и в ней у нас появился шанс, которого не было в них тоже.

Я нашёл чистую строку под прошлогодней и записал в неё одно слово – с новой датой, март пятого года.

«Навстречу».

Дорога на север была проложена, промерена и роздана штурманам эскадры. Через два месяца или три по ней пойдут навстречу друг другу две русские эскадры, и где-то между ними, под всем японским флотом, ляжет наш проход. Головным по нему пойдёт отряд лейтенанта Маринина – тот, кому эскадра доверила эту дорогу.

А пока – завтра в четыре мы снова выходили в море: тралить первые мили той дороги. Своё, открытое, серое море, за которое было заплачено зимой и за которое ещё предстояло платить. Я закрыл книжку, спрятал карандаш под шнурок и пошёл к своим. На «Сторожевом» уже разводили пары; над трубой стоял первый дым, и ветер, ровный весенний вест, сносил его на север – туда, куда завтра предстояло идти и нам.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю