Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 19
«Сквозь зубы»
Луч держал нас, как гвоздём.
Белый, слепящий, он лёг на «Сторожевого» от бака до кормы. В нём было видно всё. Мокрая палуба. Застывшие у аппаратов комендоры. Каждая заклёпка, каждый трос. Мы стояли перед японцем голые, как на ладони. Хитрить было нечем. Красться – не для чего. Весь мой тонкий обход, весь ночной расчёт кончились в ту секунду, когда луч наткнулся на нас и встал.
Остался выбор. Короткий, из тех, что не считают, а рубят. Назад, под пушки, – верная смерть без пользы. Вперёд, на них, сквозь них, – смерть с пользой. А может, и жизнь. Я выбрал вперёд ещё прежде, чем успел подумать.
«Сторожевой» прыгнул подо мной, как застоявшийся конь. Из труб рванулось пламя. Кочегары дали всё, что берегли. Палуба задрожала. Вода под форштевнем взвыла и распалась надвое. Слепящий берег луча полетел навстречу.
За спиной ожило разом. Заорал что-то Гаврилов. Забухали наши сорокасемимиллиметровые – наугад, по лучу, по его источнику. Не попасть – сбить прицел, ослепить в ответ. Впереди, у сторожей, заметались встречные лучи. Захлопали пушки. Всплески встали по носу – высокие, косые. Окатило мостик солёным с головы до ног.
Первый снаряд нашёл нас скоро. Ударил в скулу, коротко, зло. Лодку тряхнуло, будто она наскочила на камень. У носового аппарата кого-то сбило с ног. Он поднялся сам. Мы шли дальше. Останавливаться было нельзя. Остановка под лучом – конец, и весь сказ.
Два зрячих сторожа лежали между мною и крейсером. Днём я взял бы этого подранка голыми руками. За ночь он оброс зубами. Чтобы дойти до него, надо было пройти сквозь эти зубы. Я знал это ещё с вечера, когда всё складывалось гладко на бумаге. Теперь бумага горела. И проходить приходилось не по расчёту, а как придётся.
И тут вперёд вышел Огарёв.
Приказа такого я не отдавал. На такое приказа и не отдают. «Смелый» вдруг вырвался из строя. Забрал вправо. Пошёл – не в обход, не хитро, а прямо, в лоб, на ближнего сторожа. Разом принял на себя оба луча и обе пушки. Старый кот не стал ни считать, ни ждать моего знака. Чутьём, тем своим нутром, он понял раньше меня то, до чего я ещё только додумывался. Понял, что скрытности нет. Что тонкость кончилась. Что спасает теперь не хитрость, а дерзость, и кто первым кинётся – тот и жив. И кинулся первым.
Оба луча потянулись за ним. Обе пушки – тоже, за тем, кто первым бросился в драку. Огарёв рвал на себя их огонь. А вместе с огнём рвал в чёрной их стене прореху. Ту самую, в которую только и можно было пройти. Он открывал мне дорогу собственным бортом. И цена этой дороге писалась сейчас у него на палубе.
Секунду я стоял оглушённый – простотой того, что он делал. Весь мой мористый заход, весь тонкий обход с той стороны, откуда не ждут, – всё было верно и уже не годилось никуда. Годилось одно: идти в прореху, покуда её держит своим телом Огарёв. Этой науке Огарёв выучил меня в одну минуту, без слов. И я успел ещё подивиться, до чего дёшево стоила рядом с нею вся моя учёность.
– За «Смелым»! – крикнул я Гаврилову в самое ухо. – В прореху, к крейсеру! «Разящему» – на дальнего, отжать, чтоб не мешал!
Гаврилов положил руль без лишнего слова. Спокойно, как клал всегда, будто не под огнём стоял, а на учении. «Сторожевой» вписался в брешь.
Справа, борт о борт, горящий «Смелый» держал вцепившегося в него ближнего сторожа – принимал удар на себя. Слева наш «Разящий» насел на дальнего, оттирал его пушками, не давал довернуть в мою сторону. Оба японца были связаны – один пожаром, другой «Разящим» – и на секунду оба выпустили из хватки узкий проход между собой. Весь мой отряд, все три лодки работали сейчас на эту одну секунду и на эту одну мину. Слева и справа гремело. А прямо по носу, за раздавшейся щелью, вырос он. Мой подранок.
Мы прошли сквозь зубы.
* * *
Вот он.
Низкий, длинный, с завалившейся трубой. Тяжело сидит в воде. Тот самый, дневной. Двенадцать часов я нёс его в уме. Весь день берёг для него мину. Всю ночь искал в чёрной воде. И вот он – в полутора кабельтовых, слепой на левый борт, куда я заходил.
Ближний сторож понял наконец, куда я иду. Рванулся было наперерез – заслонить своего, принять мою мину на себя. Да поздно. Огарёв держал его накрепко, вцепившись бортом, не пуская. Сторож бил по мне из кормовых, вслепую, второпях; всплески вставали то по носу, то за кормой. Но лечь поперёк моего курса он уже не мог – «Смелый» висел на нём, как груз на ноге. Между мной и крейсером не осталось никого. Только вода да полтораста саженей.
Мину я держал наготове с вечера. Час её настал.
– Носовой аппарат – товьсь!
Сизов приник к аппарату – тёмный, сгорбленный, вросший в железо. Дистанция таяла. Кабельтов. Меньше кабельтова. Бить надо было в упор, наверняка. Другой такой мины у меня нет. И другого крейсера – тоже. Я не считал уже ни узлов, ни саженей. Я вёл лодку прямо на него, носом на борт, чтоб пустить мину вдоль форштевня, в упор, – вёл нутром, как учил меня минуту назад Огарёв. И ждал, пока чёрная громада не заслонит собою полнеба.
Заслонила.
– Ныне, – сказал я. Не крикнул – сказал, тихо, как говорят в церкви. Под огнём голос у меня всегда падает, а не растёт.
Аппарат ухнул сжатым воздухом. Лодку качнуло от толчка. Мина ушла в тёмную воду и пропала. Ни следа, ни борозды – ночью её не видать. Идёт она где-то там, под чёрной зыбью, своей глухой дорогой. Не воротишь, не поправишь. Пустил – и молись.
Я считал. Не в уме – сердцем, по толчкам в горле. Раз. Два. Три.
Крейсер вздрогнул от киля до клотика.
Не куст встал над ним, не столб – нутро вывернуло наружу. Пироксилин рванул под водой, у самого днища. Глухо, тяжело. Удар не столько услышался, сколько прошёл по всему морю и толкнул нас в подошвы. Ниже ватерлинии распахнулась рваная пробоина, и в неё, захлёбываясь, хлынуло море. Изнутри полыхнуло багровым – занялось.
Крейсер повело. Он стал заваливаться на пробитый борт, черпая воду. Тяжело, обречённо, всей своей многотысячной тушей. Труба окунулась в воду и зашипела.
С палубы его понеслось разное. Крик – многий, чужой, на один голос. Лязг сорвавшегося железа. Скрежет, с каким большой корабль ломает сам себя изнутри. Море вокруг вскипело пузырями. По воде, в багровых отсветах, замелькали тёмные головы – те, кто успел прыгнуть. Я отвернул. Не смотреть на это. Вести лодку.
Вот и вышло, что щепка достала левиафана. Я смотрел, как валится он на бок, как задирается к небу мокрое днище, как срываются с накренившейся палубы и катятся в воду тёмные точки. И не было во мне ни торжества, ни радости. Была одна сухая, звенящая пустота. Та, что приходит, когда сделал наконец то, к чему шёл долго, – и делать больше нечего.
Смотреть было некогда. По правому борту гремел Огарёв.
* * *
«Смелому» досталось за нас за всех.
Я развернулся к нему и обмер. Ближний сторож, которого он принял на себя, разбил его в упор. Носа у «Смелого», считай, не было: полубак смяло, разворотило, задрало кверху рваным железом. И там, в развороченном баке, гудело пламя – низкое, злое, рыжее, и в его свете видно было на палубе всё, чего лучше бы не видеть. Он горел на носу и всё ещё шёл – тяжело, кренясь, припадая, но шёл, огрызаясь кормовыми пушками на своего обидчика. И по тому, как он огрызался, зло и часто, я понял, что жив ещё «Смелый», жив и Огарёв на нём.
Бросить того, кто за меня принял этот удар, я и помыслить не мог. Крейсер мой тонул – своё я сделал. Теперь надо было выручать соседа и уводить остатки отряда, покуда не подошла к сторожам подмога и покуда не опомнился уцелевший дальний. Я повёл «Сторожевого» на выручку – между «Смелым» и бившим его японцем, приняв на себя половину чужого огня. Наши гочкисы и пушки «Разящего» разом навалились на ближнего сторожа с двух сторон, отжимая, оттирая его от подбитого товарища. Японец, потерявший крейсер, оставшийся один против трёх у чёрной воды, драться дальше не стал: отвернул, дал напоследок наугад по нашим бурунам и канул в темноту к своему собрату. Ночь на воде не любит упорных: кто взял своё – уходит, покуда цел, а кто потерял – тем более.
Я подвёл «Сторожевого» борт к борту к горящему «Смелому», сколько посмел подойти к огню.
– Пётр Ильич! – крикнул я через полосу воды. – Жив⁈
Из дыма, из рыжего света, от кормовой пушки отделилась знакомая коренастая тень и махнула мне рукой. Не всей – левой. Правая висела, и рукав на ней был тёмен.
– Жив, лейтенант! – отозвался он, и сквозь хрип и надсаду всё равно слышно было, что скалится. – Жив покамест! Нос мне подрихтовали, шельмы, да пожар унимаем. Ход дам малый – доволоку до дому!
– Сильно тебя?
– Царапнуло! – крикнул он с той нарочитой лёгкостью, за которой на войне прячут настоящее. – Рука отсохнет – левой довоюю. Ты крейсера-то добил ли, учёный?
– Добил, – сказал я.
Больше я ничего не прибавил – ни про его дорогу, ни про то, чьим бортом она куплена; за такое благодарят не словом. Он и не ждал слов. Отвернулся к своим, тушившим огонь, и я расслышал сквозь треск, как он матерно и весело гонит команду на баковую помпу. И по этому знакомому злому веселью понял, что «Смелый» дотянет. Что не отдаст его Огарёв ни морю, ни японцу – доволочёт до Артура на одной злости, если и пар подведёт.
Уходить надо было скоро. Где-то в темноте, за спиной у сторожей, могли идти на наши выстрелы и другие японцы: ночь после большого боя полна была чужих лодок, ищущих чужой крови, и задержись мы над тонущим крейсером, над его барахтающимися людьми – накликали бы на себя всё японское охранение разом. Я собрал отряд: окликнул «Разящего» притенённым фонарём, поставил изувеченного «Смелого» в середину, под прикрытие двух здоровых бортов. И мы тронулись прочь – той же глухой чернотой, какой пришли, ощупью, малым ходом, каким только и мог ковылять «Смелый».
Мы вели его с обоих бортов – «Сторожевой» да «Разящий», – покалеченного, дымящего, осевшего носом в воду. Пожар на баке помаленьку сбили; к рассвету «Смелый» уже не полыхал, а только чадил горелым из развороченного полубака. И смятое, обугленное, залитое железо на его носу было страшнее всякой раны на живом теле. Двоих его комендоров и кочегара мы после сняли на «Сторожевого» – тяжёлых, обваренных, – чтоб довезти до госпиталя живыми; ещё троих у Огарёва довезти было уже нельзя.
За кормой, там, где мы оставили тонущего великана, ещё что-то ворочалось в темноте, вспыхивало, оседало. Я не оглядывался. Сочтём после; после сочтём всё.
* * *
Заря застала нас на подходе к Артуру – три лодки, ползущие к дому на малом ходу, и одна из трёх еле живая.
У внешнего рейда из серой мглы вышел навстречу «Новик» – его выслали нас искать. Обошёл кругом, как обходит своих сторожевой пёс, поравнялся; с мостика прокричали в рупор про крейсер – и не поверили, и прокричали ещё раз. Дальше он повёл нас сам, держась мористее, между нами и открытым морем, пока не открылись боны.
Ночь нехотя отдавала море обратно, серым по чёрному; проступили из мглы знакомые обводы Ляодуна, Золотая гора, дымы над гаванью. Люди мои держались на ногах уже одним упрямством: сутки боя, ночь охоты, и ни куска во рту, ни часа сна. Молодой сигнальщик спал стоя, привалясь к рубке, и я его не будил; всё, что можно было выглядеть в эту ночь, мы уже выглядели.
Я стоял у поручня и думал одну простую вещь. Всю войну я воевал с форой – знал наперёд из своих несбывшихся книг, куда пойдёт японец и где ляжет его снаряд. А нынче ночью фора моя не стоила ни гроша: ни в одной моей книге не было писано про этот обход, про двух сторожей при подранке, про луч, что в единый миг спалил мне весь расчёт. Я дрался вслепую, наравне со всеми, – и взял своё не даром, не хитростью попаданца, а как берут все: чутьём да чужой кровью. Выходит, чего-то я стоил и сам по себе, без своих книг. Отчего-то это грело меня сильнее самого крейсера.
А крейсер был велик, я понимал это уже и тогда, на сером рассвете. Того выходил замкнуть блокаду наглухо – и не замкнул, отвёрнутый днём; а в ночь мы отняли у него ещё и крейсер, добили подранка в его же воде, сами, малыми лодками. За такое на берегу считают героев. И, глядя на стенки, где уже собирался народ считать возвращающиеся вымпелы, я наперёд знал, как оно будет: за эту ночь меня назовут героем и наградят щедро – за крейсер, за прорыв, за дерзость, – и моё имя первым помянут в реляции.
А чем я её взял, эту ночь? Не наукой, не форой – их-то как раз и не хватило. Взял чужим нутром да чужой кровью: дерзостью старого кота, его разбитым носом, тремя, кого уже не довезти. Крейсер запишут на меня. А заплатил за него – он.
Так чья же это ночь? Я глядел на ползущий сквозь дым «Смелый», на его смятый чёрный полубак, и ответа у меня не было.
«Смелый» дотянул до боновых ворот, дымя развороченным носом, и весь Артур, высыпавший на стенки, видел простую вещь: ушли ночью три лодки – и три вернулись, но одна еле живая, и на всех трёх – добытый в темноте крейсер. Я свёл «Сторожевого» к стенке и пошёл встречать то, что полагалось: доклад, счёт, госпиталь для огарёвских, – и ту негромкую славу, которую ещё предстояло научиться носить, не роняя глаз перед теми, кто за неё заплатил.
Глава 20
По адресу
Первую бумагу того утра я писал не о себе.
Спать после такой ночи всё равно не выходит: тело просит, а голова не пускает. Я сел в своей каюте, покуда команда отсыпалась, разложил чернильницу и вывел сверху: «Наградной лист. Лейтенант Огарёв Пётр Ильич».
Рука была тяжёлая, буквы выходили корявые. Я писал медленно и старался казённым слогом сказать простую вещь: этот человек без приказа бросил свой корабль в лоб на чужие пушки и тем открыл дорогу общей победе. Казённый слог такой вещи не берёт. Я написал как мог. Потом переписал начисто.
Вторым листом пошли нижние чины – огарёвские комендоры, его кочегары, мой Сизов, Гаврилов. Знаки отличия Военного ордена, по статуту, за дело в ночь на девятое. Фамилии я выписывал из вахтенного журнала по одной, и за каждой стояло лицо.
Реляцию о себе самом я в то утро так и не начал. Штаб подождёт. Есть очередь, в которой командиру положено стоять последним.
Катер побежал к берегу в девятом часу. Гавань жила вчерашней ночью: у стенки, где ошвартовали «Смелого», толпился мастеровой народ, глазели с других кораблей, и смятый его бак было видно издали, как разбитое лицо в толпе. Я отвернулся к берегу. На это я ещё насмотрюсь.
В штабе меня ждали.
В этой самой комнате меня уже ставили однажды к столу – летом, после Дальнего, когда просвещённые люди считали, во что казне обошлась моя ночь. Стол был тот же, под тем же зелёным сукном. Только теперь из-за него поднялись навстречу.
Флаг-капитан жал мне руку и говорил о телеграммах: донесение ушло наместнику и в Петербург, дело гремит, эскадра пишет. Я слушал вполуха и ждал паузы. В паузу положил на сукно оба своих листа.
– Прошу дать ход прежде моей реляции, – сказал я. – Моей ещё нет. Эти готовы.
Флаг-капитан глянул на верхний лист, на фамилию, и что-то в его лице сдвинулось – самую малость, как стрелка на исправном приборе.
– Дума соберётся на неделе, – сказал он. – Представление командира отряда – законный ход. Дадим.
На том бы и кончиться визиту. Но в дверях, разминувшись с писарем, стоял уже капитан второго ранга Ставров – свежий, отглаженный, с тонкой папкой под локтем. Он умел появляться так, будто его позвали.
– Андрей Николаевич. – Он наклонил голову ровно на столько, на сколько положено. – Поздравляю. Ночь редкая. О ней будут писать.
– Благодарю, Аркадий Петрович.
– Собственно, о том и забота. – Он раскрыл папку и выложил на сукно лист, исписанный чужим круглым почерком. – Проект реляции для штаба наместника. Составлен с ваших вчерашних слов, поданных дежурному. Я позволил себе уточнить редакцию – для стройности. Взгляните, вам подписывать.
Я стал читать. Написано было гладко, куда глаже моего. Ночь лежала в этих строках как по линейке: разведанный ордер, рассчитанный обход, распределённые роли. И в середине, там, где у меня в памяти горел «Смелый», стояло: «…лодка „Смелый“, во исполнение заранее указанного ей манёвра, вызвала огонь противника на себя, чем обеспечила выход командира отряда в точку атаки».
Во исполнение указанного манёвра. Я перечитал дважды.
Красиво придумано. Не соврано даже – переставлено. Убери из ночи огарёвское самовольство – и остаётся один сплошной я: всё предвидел, всё расчислил, всем распорядился.
Я взял со стола перо, обмакнул и вычеркнул строку. Сверху, между строк, написал своё: «…лодка „Смелый“, по собственному почину своего командира, лейтенанта Огарёва, бросилась на ближний дозорный корабль противника, чем, вопреки всякому ожиданию, открыла командиру отряда дорогу к цели». Подвинул лист обратно.
– Так было. Так и подпишу.
Ставров прочёл поправку не спеша. Ни складка не дрогнула на его сюртуке.
– Воля ваша. – Он убрал лист в папку аккуратно, как убирают вещь, которая ещё пригодится. – Хотя напрасно вы так со своей ночью, Андрей Николаевич. История любит стройность. Кто сам не напишет своей – тому напишут чужую.
– Пусть пишут с натуры, – сказал я. – Она у меня в этот раз хорошая.
Он чуть улыбнулся – одними углами губ, как расписываются в получении, – и вышел. А я стоял над столом и додумывал то, чего не сказал вслух. Топить меня Ставров пробовал – не вышло. Теперь он взялся возвышать: чем чудеснее моя слава, тем громче его вопрос – откуда лейтенант берёт свои расчёты. Пьедестал – тоже эшафот, только всходят на него добровольно и под музыку.
* * *
Госпиталь встретил меня извёсткой и йодоформом – за лето я выучил этот запах, как выучивают язык.
Огарёва положили в офицерской палате, у окна. Правая рука его лежала поверх одеяла в лубке и бинтах, толстая, как полено, а сам он сидел, привалясь к подушкам, и левой рукой неловко, по-медвежьи, набивал трубку. По тому, как он это делал – упрямо, просыпая табак, не прося помощи, – было видно, что воевать с одной рукой он уже начал. С трубки.
– А, учёный. – Он отложил трубку, довольный, что можно бросить это дело, не сдавшись. – Слыхал я, тебе золото выходит. Верно болтают?
– Болтают раньше телеграфа. Не знаю. Я не за тем.
– А за чем? – Он сощурился. – Никак проведать? Ты гляди. Начальство в госпиталь ходит либо перед наступлением, либо со стыда.
– Значит, у меня наступление, – сказал я и сел на табурет. – Как рука?
– Рука – что рука. Кость треснула, мясо сошьётся. Доктор грозит: месяц лубка. Я ему говорю: ты мне левую не тронь, я левой ещё в гардемаринах дрался. – Он глянул в окно, на кусок гавани, где стоял его изувеченный корабль, и весёлость из голоса ушла, как вода из пробитой шлюпки. – «Смелого» видал?
– Видал. Чинят.
– Чинят… – повторил он. – Нос ему новый склепают, это железо. А трое моих – это не железо. Тем не склепаешь.
Вот сюда я и шёл. Я достал из полевой сумки бумагу и перо.
– Пётр Ильич. Семьям писать надо. Ты правой не можешь. Диктуй – я пишу.
Он посмотрел на меня долго, тяжело. Такое предложение можно и не простить: письма своим убитым – не та работа, которую отдают. Потом он посмотрел на свой лубок и выругался коротко, по-боцмански, в адрес не мой и не японский, а всей механики мира.
– Пиши, – сказал он. – Первое – в Рыбинск, вдове комендора Ерохина. Пиши: муж ваш воевал хорошо. Убит в ночном деле, при победе. Умер сразу, не мучился.
Он помолчал и добавил, глядя в стену:
– Мучился он, положим, минуты три. Про такое врать можно. Это враньё Богом прощёное.
Мы написали все три письма. Диктовал он всё короче, а последнее – почти шёпотом, и я делал вид, что не слышу, как у него садится голос, а он делал вид, что голос у него садится от табака. На словах «кланяюсь вам низко, командир вашего мужа» он отвернулся к окну совсем, и я дописал сам, что положено, и запечатал.
За этим занятием нас и застала Вера Алексеевна.
Она вошла со стопкой свежего белья, скользнула взглядом по конвертам, по лубку, по мне – и всё поняла разом, как понимала всегда, с одного счёта. Кивнула мне, как кивают знакомому по работе, и занялась соседней койкой.
– Сестрица, – окликнул Огарёв, к которому вместе с трубкой возвращалась и весёлость, – вы этого лейтенанта гоните. Он мне покою не даёт: то пишет, то в герои сватает.
– Здесь я решаю, кого гнать, – ровно сказала Вера Алексеевна, не оборачиваясь. – Пока он полезен раненому – пусть сидит.
– Слыхал? – Огарёв заговорщицки понизил голос, на всю палату. – Пока полезен. Смотри, учёный, у них тут строго.
Я простился с ним до вторника, забрал письма и вышел в коридор. И там сделал то, ради чего половину дороги до госпиталя репетировал слова, а вторую половину – решал, что слова не нужны.
– Вера Алексеевна.
Она остановилась. Я достал из сумки свёрток – плотный, перевязанный бечёвкой. Табак. Тот самый, госпитальный, который она спрашивала для раненых ещё той зимой, в другом городе моей жизни, и который я тогда так и остался должен.
– Долг. С января. Простите, что с процентами вышло туго: осада.
Она взяла свёрток, взвесила в руке, как взвешивают не табак, а сказанное.
– Помню. – Она глядела не на свёрток – на меня. – Вы тогда пропали в море, и долг я списала.
– Напрасно списали. Я долги плачу. – Горло у меня было сухое, как перед «товьсь». – И вот ещё что. Я сюда хожу к раненым. К Огарёву вот. А иду – к вам. Так оно и дальше будет, если позволите.
Она молчала, наверное, секунды три. По коридору несли носилки, где-то звенела склянка, у неё на руках лежало казённое бельё, и время для таких разговоров было самое неподходящее из всех возможных – то есть, по военному счёту, единственное.
– По вторникам у нас тише всего, – сказала она наконец тем своим голосом, каким отдают распоряжения по палате. – До обхода. Раненым носите табак, а мне – не носите ничего. Приходите так.
Она поправила стопку белья, хотя стопка лежала ровно, – и пошла по коридору, прямая, спокойная, а я стоял и держал в руках три письма мёртвым и одно живое слово. Такой утренней добычи у меня ещё не бывало.
* * *
Телеграмма из Петербурга пришла через день, и в ней было тесно от высоких слов: за отличную храбрость и распорядительность в ночном деле… всемилостивейше пожаловано… золотое оружие с надписью «За храбрость».
Строили нас на юте «Сторожевого» – мой отряд, всё, что от него ходило на ногах. Макаров приехал без свиты, с одним флаг-офицером, принял рапорт и сказал перед строем недлинно: что ночь на девятое эскадра запомнит; что война на море делается не тоннами, а людьми; что вот эти три малые лодки сняли с блокады больше, чем иная эскадра – с якоря. Матросы стояли каменно, только глаза шли за Макаровым.
Потом он повернулся ко мне, и я увидел у него в руках саблю. Не новую. Эфес был потёрт до тусклого, старого золота, кожа ножен побита, и на дужке, если приглядеться, шла резаная надпись: «За храбрость».
– Ваша придёт из Петербурга к зиме, даст бог, – сказал Макаров. – А золото носят с дела, не с почты. Эту мне дали четверть века назад. За мины, под Батумом. – Он протянул саблю мне на обеих ладонях, как подают хлеб. – Стало быть, по адресу.
Что положено отвечать, когда командующий флотом отдаёт тебе своё золотое оружие, – того не знает устав. Я сказал «рад служить», и вышло хрипло. Макаров сам перецепил мне портупею, дёрнул, проверяя, крепко ли сидит, – хозяйской, отцовской повадкой, – и уехал, потому что война не ждала и в такой день.
Поздравлять меня подходили потом многие. Двое командиров – из тех, что старше меня и годами и списком, – поздравили двумя руками и одним лицом; за спиной у них уже жило вполголоса сказанное «за одну ночь – сабля», и ему предстояло жить долго.
От строя я пошёл не в кают-компанию, где ждали, а на стенку, к «Смелому».
Там стучали клепальные молотки, смятый бак ободрали до нагого железа, и в свежих заплатах он был ещё страшнее, чем в копоти. Я встал против него, снял фуражку и стоял так, покуда мастеровые не начали коситься. Сабля висела у бедра – чужая, тяжёлая, ещё не по руке, – и здесь ей было самое место.
А с севера, из-за хребтов, весь тот день погромыхивало. Не сплошным валом штурма – мы такой вал дважды отучились пугаться, – а размеренно, по-рабочему: осадные батареи пристреливались по новым целям.
В штабе, куда я завёз подписанную – мою, с поправкой – реляцию, над картой стояло уже человек шесть. Разведка и перебежчики твердили одно: генерал Ноги после второго штурма не зализывает раны. Он перетаскивает осадный парк и тянет сапы на запад, в обход, к горам над бухтами. Штабные карандаши ставили свежие отметки там, где ещё неделю назад была тыловая тишина.
Был на том столе и другой счёт – с той стороны. После Жёлтого моря блокадная цепь Того стала дырявой: за неделю в гавань прорвались два парохода с мукой и снарядами для полевых, и «Новик» ходил при них встречным дозором до самой кромки минных полей; миноносец с почтой сбегал в Чифу и вернулся – буднично. Из Чифу тем же путём приходили газеты, английские и шанхайские, и в них впервые за войну японские потери считали вслух: крейсер, добитый ночью у своего же берега, два броненосца на минах, осада, что стоит второй месяц без взятой горы. Пленные говорили то же, только проще: у осадных батарей урезали дневную норму снарядов – кружной подвоз, без сожжённого Дальнего, не поспевал за расходом.
Я смотрел не на восток – я смотрел левее, где над западным берегом стояла отметка «203». Высокая. Во второй штурм на неё уже лезли – сбросили. Полезут опять, и уже не с налёту, а как научились: сапами, накопившись, из-под земли. Восток Ноги не дался – дважды. Значит, рано или поздно всё решится здесь.
Я прикинул по карте то, что моряку прикидывается само: пеленги, дистанции, сектора. С рейда, от бухты Белого Волка, до западных подступов Высокой доставала корабельная шестидюймовка – с запасом. Гора глядела на гавань, но и гавань глядела на гору. Огонь с воды по её скатам был возможен – если заранее промерить, разбить сетку, посадить корректировщика с телефоном. У меня и корректировщик был на примете: Рощин со своей морской батареей сидел на фортах и углы эти знал руками.
– Морскому ведомству стало тесно в гавани? – спросил, не оборачиваясь, пехотный полковник с красными от бессонницы глазами. Яда в голосе не было – одна усталость человека, который делит фронт на всех и привык, что каждый тянет к себе.
– Тесно станет, ваше высокоблагородие, когда на той горе сядет японский корректировщик, – сказал я. – Я бы не дожидался.
Я записал в книжку, коротко: «Высокая. Сетка с рейда. Углы – Р.»
И тут же, у чужого стола, под чужой гром, дописал вторую строку – рапорт, который собирался обдумывать неделю, а обдумал в полминуты. Проситься. Отряд миноносцев с их пушками и промерами, корабельный огонь, корректировка с фортов – всё это отдать сухопутной обороне сейчас, покуда сапы не доползли до западных гор. Морю предстояло научиться стрелять через землю.
Вечером я перебелил рапорт и положил его в папку – первым листом, перед всеми наградными бумагами, поверх телеграммы о золотом оружии.
Осада шла к своей главной горе. Я решил прийти туда раньше неё.



























