Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава 21
Арифметика
Штука на дворе форта номер два больше всего походила на обрубок водосточной трубы, поставленный торчком на колёса от полевого передка. Ствол глядел в небо под углом, под каким приличные пушки не стреляют. Возле штуки топтались двое: мичман с перепачканными руками и артиллерийский капитан с лицом человека, которому третий день не дают спать его собственные мысли.
Я попал сюда законным порядком. На моём рапорте – том самом, что лёг в папку первым листом, – Макаров написал наискось три слова: «Делайте. Доложить стрельбой». Резолюция открывала мне сухопутный фронт лучше всякого пропуска, и первым делом я поехал туда, где, по слухам, морскую пушку учили стрелять из-за угла.
– Сорок семь миллиметров, – сказал капитан Гобято вместо приветствия, похлопав трубу по кожуху. – Ваша, флотская. Мичман Власьев придумал сажать в неё шестовую мину. Летит недалеко, зато навесом – через бруствер, в сапу, куда ни одна пушка в мире не заглянет.
– Заглянуть-то заглянет, – подал голос мичман, не поднимая головы от хвостовика мины. – Вопрос, куда она при этом сядет. Вчера села к нам же за вторую линию. Хорошо, не снаряжённая.
Мина была дикая на вид: жестяной конус на длинном шесте, оперение из кровельного железа. Такое не рисуют в справочниках – такое рожает осада, когда до чужой сапы полтораста шагов и достать её нечем.
Двор форта жил вокруг этой трубы своей обычной осадной жизнью и внимания на неё почти не тратил: у казармы двое стрелков перетряхивали над жаровней отсыревшие портянки, полевая кухня дымила под самым валом, и часовой наверху стоял вполоборота, как стоят люди, выучившие свой сектор наизусть. Осада за месяц приучила форт не удивляться ничему, что привозят снизу, из города.
Про эти сорокасемимиллиметровки я вспомнил ещё летом, когда с миноносцев снимали лишний вес. Тогда я и подкинул в разговоре при артиллеристах: пушки не сдавайте в порт, пушки на форты – накоротке они ещё скажут своё. Слова стоили мне тогда пять минут, а нынче стояли на колёсах посреди двора и собирались стрелять.
– Дальность? – спросил я.
– С полусотни шагов – и сажен до двухсот, – сказал Гобято. – Как заряд отвесишь. Наука вся в заряде и в угле, а таблиц нет. Таблицы пишем вот, кровельным железом по небу. – Он покосился на меня, и в прищуре его было то, что я уже научился узнавать издали. – А скажите, лейтенант. Летом вы про эти пушки говорили так, будто знали, что осада их попросит. Загодя знали?
– Считал, – сказал я. – Сапу лопатой не остановишь, а гаубиц у крепости мало. Значит, понадобится что-то короткое и навесное. Арифметика, Леонид Николаевич. Ваша труба – просто её честный ответ.
– Честный, да не проверенный, – сказал Власьев и поднялся, вытирая руки о штаны. – Хотите посмотреть, господин лейтенант, как арифметика летает?
Стреляли в тот день восемь раз. Две мины легли с перелётом, одна кувыркнулась и пошла боком – Власьев застонал сквозь стиснутые челюсти, будто это его самого повело в воздухе. Пятая легла в отмеченный камнями квадрат. Шестая – рядом с пятой. Гобято записывал заряды на дощечке огрызком карандаша, и с каждой строкой почерк его делался круглее.
Поглядеть на стрельбу сошлись с ближних участков пехотные – офицеры и пара унтеров, все одинаково землистые, из-под сапы. Штабс-капитан с рукой на грязной перевязи смотрел на кувыркающуюся жестянку без всякой веры.
– Игрушка, – сказал он. – Простите великодушно, господа моряки. Японец у меня под самым бруствером сидит, я его штыком не достаю. А вы его – жестью?
– Штык под бруствер не гнётся, – отозвался Гобято, не отрываясь от дощечки. – Труба гнётся.
Штабс-капитан остался на вторую серию. После шестой мины, легшей в квадрат, он про игрушку больше не поминал – спрашивал, сколько труб соберут к пятнице. Уходя, потрогал ствол за кожух – осторожно, как чужую лошадь.
– К пятнице будет оружие, – сказал он под вечер. – Не бог весть какое, но будет.
Я уезжал с форта в сумерках. Труба Гобято, корабельные пушки в гавани и глаза Рощина на батарее просились в один час и в одну цель. Сводить их выпало мне.
* * *
Ночь на двадцать второе выдалась тёмная, самая рабочая.
Японец к тому времени дотянул свои сапы на западном участке до полутораста шагов и по ночам копил в передовых траншеях людей – это было видно по свежему брустверу и слышно по лязгу, который не спрячешь. Разведка давала одно и то же: накапливается. Днём его не трогали. На эту ночь была назначена наша арифметика – вся разом.
Я стоял на морской батарее у Рощина, при телефоне. Аппарат был крепостной, с ручкой, и барышня в нём не сидела – сидел на другом конце провода артиллерийский кондуктор на канонерке, и голос его сквозь треск был слышен так, будто кондуктор говорил из бочки.
Рощин лежал на самом гребне, на бурке, с биноклем, и выглядел до неприличия довольным.
– Год мечтал, – сообщил он, не отрываясь от бинокля. – Стрелять из шестидюймовки, не видя её. Морская артиллерия, Андрюша, доросла до спиритизма: пушка в гавани, дух её – здесь.
– Дух пусть не завирается. Дай пристрелочный.
Он продиктовал угол и дистанцию. Сетку эту мы резали с ним три вечера, по моим промерам с рейда. Я прокрутил ручку. Повторил числа в трубку. За горами, за чёрной массой хребта, глухо ухнуло. Потом пошли секунды. Длинные – как всегда между выстрелом и падением, когда стреляешь не ты и не в тебя.
Разрыв встал левее сапы – белёсый в ночи куст, видный с гребня ясно, как отметина мелом на доске.
– Лево двадцать, дальше сто! – Рощин уже не мечтал, он работал. – И скажи им там, чтоб не спали: накрытие будет со второго.
Со второго не вышло – вышло с третьего. Зато с третьего шестидюймовые пошли вдоль передовой траншеи. Размеренно. Одна за другой. Как швейная машина прошивает шов. В чужой стороне заметались тени. Земля сыпалась с бруствера в свете разрывов. Копить людей под таким швом нельзя. Можно только разбегаться.
На семнадцатом снаряде связь умерла. Треск в трубке – и тишина. Перебило провод где-то на скате. Двое телефонистов ушли в темноту по нитке, перебирая её руками, как слепые. Вернулись через двадцать минут – мокрые, ладони в кровь. Связь ожила. Шов пошёл дальше.
А в гавани, за хребтом, канонерка всё это время работала ровно, по одним числам, не видя ничего, – двадцать шесть раз подряд поверив на слово мне и Рощину. Когда стрельба кончилась, Рощин отобрал у меня трубку – сказать им спасибо по-артиллерийски: без единого ласкового слова, одними углами и кабельтовыми.
А тем, кто отсиделся в самой сапе, в мёртвой зоне, куда шестидюймовая не заглядывает, – тем в четверть второго впервые сказала своё слово труба Гобято.
Бомбомёт ударил с форта глухо, по-жабьи: не выстрел, а утробный кашель. Шестовая мина ушла дугой, невысоко. Легла за чужой бруствер. Потом ещё. Потом ещё. Разрывы в сапе были не чета корабельным – мелкие, злые, тесные. Зато в упор. В самую щель, где до сих пор было безопасно, как за пазухой. Из сапы закричали. По крику было слышно: там не ждали.
– Записывай в свои книжки, моряк. – Рощин перекатился на бок и глядел на меня снизу, с бурки, и зубы его белели в темноте. – Ночь на двадцать второе сентября: осада заговорила в оба голоса.
Ответ пришёл, как положено, минут через двадцать. Японские полевые взялись за нашу батарею. Первые легли с недолётом, по скату. Потом взяли выше. Мы сидели в ровике, вжав головы. Над гребнем рвало воздух. Рощин в ровик не пошёл – отполз с буркой за камень и диктовал дальше: с гребня видно, из-за камня видно, из ровика не видно ничего.
– Слезь с гребня! – крикнул я ему между разрывами.
– А корректировать кто будет, дух святой? – огрызнулся он. – Отсюда видно, Андрюша. Вся моя цена – что мне видно.
То же, почти слово в слово, говорил мне под Цзиньчжоу Прохоров – с такого же гребня. Прохоров и сейчас в госпитале.
Осколком в ту ночь посекло двоих у него на батарее – прислугу дальнего орудия, обоих в лазарет, оба будут жить. Рощина не тронуло. Я записал двоих в свой счёт – в ту графу, которую веду с первого командования и которая не худеет никогда.
К трём часам японец замолчал. Сапа до утра не копала. А на рассвете с гребня было видно в бинокль: свежий бруствер осел и оплыл, из отвала торчала брошенная кирка, и до самого полудня по ту сторону не стукнула ни одна лопата.
* * *
Бумага догнала меня наутро, как догоняет всякая бумага: со свежими силами.
Штаб наместника запрашивал: на каком основании расходуется боевой запас судовой артиллерии по береговым целям, не предусмотренным табелем, и кем утверждены таблицы стрельбы, «составленные, как доносят, частным порядком». Подписи Ставрова под запросом не было. Ставров теперь не подписывался – он доносил чужими перьями, а сам оставался ровен, свеж и доброжелателен. Я наложил справку: основание – резолюция командующего флотом, таблицы – при сём, расход – двадцать шесть снарядов, результат – сорванное накопление. И отправил с нарочным, зная наперёд, что бумага эта не последняя. Такие бумаги не кончаются. Они только меняют почерк. Копию справки я подшил в свою папку, рядом с первой; папка эта с лета толстела у меня быстрее наградных листов.
Во вторник, до обхода, я был в госпитале.
Огарёва я застал сидящим на койке в накинутом кителе: он левой рукой, зажав между колен сапожную щётку, наводил блеск на пуговицы и ругал вестового, что тот трёт не так. Рука в лубке лежала на перевязи смирно, как арестованная.
– Дума утвердила, – сказал я с порога. – Георгий, четвёртой степени. Приказ читали вчера на эскадре.
Щётка остановилась. Огарёв посмотрел на меня, потом на свои пуговицы, потом опять на меня.
– Ну вот, – сказал он наконец совсем не тем голосом, каким ругал вестового. – Ну вот. А маменька, покойница, говорила: Петька, за твой характер тебя раньше повесят, чем наградят. Выходит, обошёл я маменьку.
Больше он про Георгия не сказал ничего, а стал расспрашивать про ту нашу ночь – по-хозяйски, до мелочей, как расспрашивают про дело, в котором не смогли быть. Про трубу Гобято он выслушал, поджав губы, и вынес вердикт хозяйский: «Жабий голос, говоришь? Взять бы на отряд парочку. В узкости, борт о борт, – самое наше».
Вера Алексеевна нашла меня в коридоре – сама, что было против её правил.
– Два слова, лейтенант. – Голос ровный, палатный, но говорила она, глядя не на меня, а вдоль коридора, где санитар вёз тележку с бельём. – Ночью привезли двоих с морской батареи. Осколочные. Оба лёгкие, оба ваши, с той стрельбы. Я к тому, что вы ведь спросите, – так вот, я уже посмотрела: заживёт на обоих.
Она всё-таки повернула голову. Под глазами у неё лежали тени той же ночи, что и у меня.
– Спасибо, – сказал я. – Вы правы. Спросил бы.
– Знаю, что спросили бы. Оттого и говорю сама – у меня до обхода двадцать минут, а вы ходите длинными путями. – Она уже двинулась прочь, но на полушаге обернулась: – Чаю в четверг привезут, настоящего. Если ваши вторники когда-нибудь доживут до четверга – имейте в виду.
И ушла – прямая, скорая.
А вечером того же дня город услышал новый звук.
Он пришёл с востока, из-за хребтов, – не гром и не привычный лай полевых батарей. Сначала – далёкий, тяжкий выдох. Потом долгий, растущий вой, от которого на улицах задирали головы. Потом удар – такой, что в окнах госпитального флигеля дрогнули стёкла, а с карниза посыпалась штукатурка. Ещё выдох. Ещё вой. Ещё удар.
Улица замерла на середине своего дела. Извозчик повис на поводьях у заплясавшей лошади. Из лавки высунулся хозяин с безменом в руке и стоял так, слушая, – про безмен он забыл. А в госпитальном дворе санитары, не дожидаясь никакой команды, уже таскали тюфяки из верхних палат вниз, в полуподвал: у этих людей за месяц осады выработалось собственное чутьё на перемену калибра.
На «Сторожевом» меня ждал Гаврилов – стоял у трапа, глядел на восток, где над линией фортов вставало медленное бурое облако.
– По третьему форту кладёт, вашбродь, – сказал он тихо. – Здоровенные. Говорят, воронка – лошадь спрячется.
Одиннадцать дюймов. Осадные гаубицы, про которые я знал из книг всё: калибр, вес снаряда, и что не держит их ни один каземат этой крепости. И что в моих книгах они начинали с фортов, а кончали – эскадрой в гавани.
В книгах они приходили морем, в целый Дальний, – краном на мол, с мола на рельсы, к фортам без пересадки. Нынче их волокли кружным путём, по дурным дорогам, с опозданием и без полного парка: пепелище, которое мне летом считали в убыток, обернулось у Ноги недостачей. Отменить эти гаубицы я не мог – мог только сделать их дорогими. Это и было сделано.
Я стоял на юте и слушал, как далёкие удары идут своим мерным счётом, и понимал простую вещь. Всю осаду мы с японцем считали в одних и тех же единицах: шагах сапы, снарядах, ночах. Этим вечером он сменил единицы.
Наша арифметика только что выучилась отвечать. Его – перешла на одиннадцать дюймов.
Глава 22
Открытая батарея
Генерал Кондратенко поднялся к нам на батарею в полдень – минута в минуту, как, говорили, поднимался всюду, где земля дрожала.
Я попал под его объезд случайно: привёз Рощину свежие листы сетки взамен истрёпанных. За неделю под новым калибром батарея вросла в гору по самые стволы. Блиндажи углубили втрое, брустверы нарастили мешками, и всё равно по скату, выше и ниже площадок, чернели воронки – такие, что в иной можно было ставить палатку. Одиннадцать дюймов перестали быть новостью. Они стали погодой.
Дорога на батарею шла через город, и город за эти недели выучился жить вполголоса. Витрины забиты досками. По стенам – свежие оспины от осколков. На перекрёстке мальчишка-газетчик выкрикивал сводку, как торгуют квасом, и никто не останавливался. У разбитого дома немолодая китаянка деловито выбирала из мусора целые кирпичи и складывала их в передник, по одному. Навстречу, к позициям, прошла рота пополнения – по виду вчерашние запасные, шинели необмятые: они косились на оспины по стенам и старались не сбиться с ноги.
Кондратенко шёл по батарее в простой шинели без пелерины, и если б не адъютант за плечом, его можно было бы принять за инженерного подполковника средней руки. Он не обходил – осматривал: заглянул в погребок, тронул рукой кладку траверса, присел у морской шестидюймовки и с минуту рассматривал, как посажен на грунтовое основание корабельный станок. Прислуга у орудия стояла не по-смотровому, а по-рабочему, и генерал, судя по всему, именно этого и хотел: он о чём-то коротко спросил наводчика, выслушал, покивал и что-то показал ему ладонью на замке – как показывает мастеровой мастеровому, без чинов. Про перекидную стрельбу с рейда он уже знал.
– Морякам спасибо, – сказал он Рощину коротко, поднимаясь. – Продолжайте.
И пошёл дальше, вниз, к стрелковым позициям, – там его ждали так же, как ждали здесь. Адъютант на ходу открыл полевую книжку и вычеркнул в ней что-то – одно из многого, расписанного на день вперёд. Солдаты у хода сообщения провожали шинель глазами.
Холодок пришёл позже, когда спины уже скрылись за траверсом. Я отогнал его: до вечера было много работы.
– Видал? – Рощин глядел генералу вслед из-под ладони. – Четвёртый раз у меня. И всякий раз я потом землю рою вдвое веселей. Как он это делает – не знаю. Наука не моя.
Он похудел за эти недели. Румянец сошёл, залысины отросли к затылку, у рта легли две новые складки. Но кружку с чаем он держал всё тем же хозяйским манером и на гору свою смотрел по-прежнему – как на палубу.
– Держи. – Я отдал ему листы. – Квадраты по западному сектору пересчитаны, отливная поправка новая. И заявок на тебя, Глеб, теперь очередь: пехота распробовала.
– Пехота распробовала – японец тоже, – сказал он без жалобы, просто как факт. – Вчера два раза примерялся по нам шестидюймовыми. Недолёт, перелёт. Ищет.
– Найдёт?
– Может, и найдёт. На то и война. – Он сложил листы в планшетку, щёлкнул кнопкой, и разговор этот ему явно наскучил. – Оставайся к обеду. У меня повар из комендоров – щи даёт такие, что штаб бы плакал.
Щи и вправду были хороши. Мы ели в блиндаже, под тремя накатами, при лампе; наверху изредка, лениво, как далёкий прибой, ворочался обстрел. Рощин рассказывал про своих людей – кто из какой губернии, кто как боится и как перестаёт бояться; про фейерверкера, который выучился по его листам считать быстрее самого Рощина и теперь этим невыносимо гордится; про то, что к зиме надо бы вторые нары в блиндаж, а лесу нет, и где он будет воровать лес, он уже присмотрел. И ни разу за весь обед он не сказал ничего такого, что можно было бы выбить на памятнике. За это я его и любил. С ним война была работой, а не судьбой.
Уезжая, я оглянулся с седловины. Батарея с её точки была как на чертеже: три площадки, погребки, нитка хода сообщения. Я поймал себя на том, что смотрю на неё глазами чужого наблюдателя.
* * *
Семнадцатого октября Ноги пошёл в третий раз.
С рассвета одиннадцатидюймовые били по восточным фортам так, что гул стоял и у нас, на западе, – сплошной, без промежутков, будто где-то за горами катали исполинские бочки. К десяти зашевелился и наш сектор. Полевые батареи японца открыли по всей линии. В паузах – винтовочная трескотня. Штурм расползался по фронту.
Батарея Рощина работала с утра без роздыха.
Заявки шли одна за другой. Накрыть лощину. Отсечь резерв. Разбить пулемётное гнездо на скате. Я был здесь же – при сетке, при заявках. Сводил морской огонь с сухопутным: канонерка с рейда брала дальние квадраты, батарея – ближние. Механизм, который мы собирали месяц, работал. Подносчики бегали от погребков согнувшись, втянув головы. К полудню краска на стволах пошла пузырями; наводчик второго орудия обжёг ладонь о накатник и работал дальше, замотав её тряпкой. Комендор у третьего покрывал каждый свой выстрел одним и тем же словом – коротким, чёрным, домашним, – и никто его не одёргивал.
Японец терпел это до второго часа.
Первый тяжёлый снаряд лёг у подножия, далеко. Никто не обратил внимания: мало ли куда кидает. Второй встал ближе, на скате. И по звуку – по глухому, чугунному приходу – все на батарее поняли без команды. Это не полевая. Это пришли по наши души. За неделю стрельбы мы намозолили японцу глаза. Он свёл на нас свои таблицы – так же, как я сводил свои на его лощины.
– Прислуге – в блиндажи! – Рощин орал уже на бегу. – Очередь переждём!
Пережидали в духоте, под накатами. Считали приходы. Тяжёлые ложились по площадкам с интервалом в две минуты. Размеренно. Без злости. Работа. Земля вздрагивала, лампа мигала, с наката сеялась пыль. Кто-то в углу молился, кто-то ругался, и на слух это было почти одно и то же. После шестого стало тихо. Рощин выждал ещё две минуты, по часам. Потом полез наверх – смотреть, что с орудиями и можно ли отвечать. Пехотная заявка висела неисполненной. Внизу, на скате, пехота дважды поднималась в контратаку – мы слышали это в паузах: «ура», рваное, редеющее. На скате у лощины умирала чья-то рота.
Он был на гребне, у дальномера, когда японец дал седьмой.
Я не услышал этого разрыва – я оказался в нём. Воздух стал твёрдым. Ударил в спину и в уши разом. Ход сообщения плеснул в лицо землёй. Я не сразу понял, что стою на четвереньках. Потом вернулись звуки, но не все. Сквозь вату я слышал, как кричат наверху. Крик был из тех, на которые бегут – не прочь, а туда.
Рощина снесло с гребня в ход сообщения. Он лежал на спине, неудобно, поперёк, и по кителю его, по правой стороне груди, расползалось тёмное. Лицо было в земле и в крови, глаза открыты и смотрели мимо меня, в небо, с выражением человека, который силится вспомнить слово.
– Глеб. – Я уже рвал на нём китель, уже давил ладонью там, где толкалось и хлюпало. – Глеб, смотри на меня.
– Андрю… – Он не договорил имени. Губы двигались ещё, но воздух шёл не в слова, а в розовую пену на них.
Дальше я помню руками, не головой. Перевязочный пакет – свой, потом чужой. Скатка шинели под голову. Носилки из полотнища палатки и двух банников. Четверо нас, по углам. Спуск по ходу сообщения – восемьсот шагов. Мы прошли их, как один длинный удар сердца. Носилки водило на поворотах. На каждом толчке Рощин глухо, страшно молчал. Молчание это было хуже любого стона: молчало то, что ещё не решило. Санитарная двуколка у подножия. Фельдшер, задравший ему веко. Слово «госпиталь», сказанное так, что оно значило «может быть».
Батарея за нашей спиной уже отвечала – оставшимися стволами, по той самой лощине, по неисполненной заявке. Наводил старший фейерверкер, по рощинским листам. Сетка работала и без Рощина.
Об этом я старался не думать все восемьсот шагов. Сетка была моя. Углы в ней – его. Я сам, своей рукой, вписал его в неё первой строкой.
* * *
Штурм отбили к ночи – я узнал об этом в госпитальном коридоре, между чужих носилок, от санитара, повторявшего новость каждому: отбили, всюду отбили, держим. Новость шла по коридору, как глоток воды по цепи, и раненые передавали её друг другу губами. Под этой новостью коридор жил дальше: скрипели носилки, сиделка несла охапку шинелей на просушку, у дальнего окна кто-то тонко, по-мальчишески просил пить, и ему несли.
Рощин был на столе полтора часа.
Я ждал стоя, у стены, на том пятачке, где ждут все: здесь стена была вытерта спинами до блеска. Мимо носили. Мимо водили. Пахло эфиром и глиной. На двери операционной кто-то из сестёр мелом вёл счёт – палочками, как в лавке; к ночи палочек было столько, что счёт потерял смысл, и его бросили. Время от времени в конце коридора открывалась дверь, и я по звуку узнавал, что она открылась, раньше, чем поворачивал голову. Раз пронесли обратно пустые носилки с аккуратно сложенной шинелью, и все у стены проводили эту шинель глазами и ничего друг у друга не спросили.
Вера Алексеевна вышла из операционной с ним рядом – шла у носилок, придерживая на ходу край одеяла, и по её лицу нельзя было прочесть ничего, кроме того, что она устала. У двери палаты она передала одеяло сиделке, обернулась и нашла меня у стены – сразу, будто знала, где искать.
– Жив, – сказала она. – Осколки вынули, два. Правое лёгкое. Доктор говорит: молодой, дотянет. Отвоевался ваш Глеб Васильевич – надолго, может, насовсем. Но жив.
Она проговорила это ровно, по-палатному, как докладывают о состоянии, – и только в самом конце, на «жив», голос у неё качнуло, самую малость, как качает пламя от прошедшего мимо человека.
– Можно к нему?
– Нельзя. Завтра. – Она посмотрела на мои руки, и я сам посмотрел на них: пальцы были в бурой кайме, под ногтями – чужая кровь. – Пойдёмте. Вам надо вымыть руки и выпить чаю. У нас это по одной цене.
Чай был жидкий, госпитальный, из жестяного чайника на спиртовке. Мы выпили его молча, в закутке между шкафом с бинтами и окном, до половины забитым досками. Она пила, обхватив кружку обеими ладонями, как греются с мороза, хотя в закутке было душно. На тыльной стороне её руки темнел свежий йодный след – не ранка, метка ремесла, какие к концу такого дня здесь у всех. Я смотрел на эту метку, чтобы не смотреть на дверь операционной. Говорить было не о чем. Она первая поднялась: её ждали. У двери сказала, не оборачиваясь:
– Он спрашивать будет, когда очнётся, – про батарею, про людей. Приготовьте, что ответить. Раненые от плохих ответов срастаются хуже.
Во дворе, у крыльца, меня ждал Огарёв – выписанный, в шинели внакидку поверх лубка, с папиросой в левой руке. Он не спросил ничего. Только оглядел меня с головы до ног, как оглядывают шлюпку после шторма – цела ли, – и подвинулся на ступеньке, освобождая место. Вторую папиросу он свернул для меня – одной левой, вкривь, зато со второй попытки; огонь я поднёс нам обоим сам, и он принял это не поморщившись – большая уступка для Огарёва. Мы сидели и курили, глядя, как за хребтом вспыхивает и гаснет далёкое.
– Лубок к ноябрю снимут, – сказал он погодя, в сторону. – Я к тебе в отряд ворочусь. Ты мою лодку никому не отдавай.
«Смелый» стоял в ремонте, и оба мы это знали. И оба знали, что дело не в лодке.
– Я тебя на катере обожду, – сказал он наконец. – Ночуй сегодня на «Сторожевом», понял? Один в такую ночь только пьёт или пишет глупости.
На «Сторожевом» меня ждала бумага. Штаб наместника, входящий номер, аккуратный писарский почерк: «…надлежит объяснить причины обнаружения батареи неприятелем, вызвавшего сосредоточение осадного огня, и указать, кем санкционирован избранный порядок стрельбы». Кем санкционирован. Я знал этот почерк доносов наизусть – не руки, а метода. И бумага метила точно: батарею вычислили по её работе. По моей сетке. По моему порядку стрельбы.
Я отложил запрос в папку, к прочим. Отвечу завтра, по форме, с числами: сорванный штурмовой резерв, спасённая рота, отбитый штурм. Числа были правдой. Вина – тоже.
Спать не шёл. Я стоял на юте, смотрел на тёмный город и думал не про батарею.
Батарею японец искал неделю – по вспышкам, по звуку, по недолётам. А человека, за которым ходит вся крепость, искать не надо вовсе. Он сам приходит – в полдень на батарею, к часу на форт, к трём на перевязочный пункт, минута в минуту, изо дня в день, на виду у всякого, кто умеет держать таблицу. Крепость любила своего генерала за то, что он всюду бывал сам. Японцу эту любовь оставалось только расчертить.
Я вспомнил адъютантову полевую книжку и пункт, вычеркнутый на ходу.
Я стоял и чувствовал, как холодок, отогнанный на батарее, возвращается и устраивается во мне надолго. В моих книгах у этого холодка была дата.



























