Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
– Я их в это море привёл, боцман. Своим приказом.
– Привели, – согласился он ровно, не утешая; Лобов не утешал никогда, и за это я верил ему больше, чем поверил бы любому утешению. – На то вы и поставлены, чтоб приводить. И уводить. – Он перехватил обмотанными руками воздух, будто искал в нём свои рукавицы, и не нашёл. – Нынче троих увели, сотню с лишком живых привезли. А четвёртого помнить будете. Это не грех, вашбродь. Это служба.
Он ушёл к раненым, тяжело ступая, а я остался стоять на стенке, на твёрдом артурском камне, под высоким и чистым апрельским небом, в которое уже втягивался, тая, последний дым с моря. Где-то там, за горизонтом, на чужом берегу, не считаясь ни с тремя моими потопленными пароходами, ни с моей бессонной ночью, продолжала сходить на сушу армия. Здесь, на стенке, лежали на носилках обваренные мной же спасённые люди. А на дне, у самых наших батарей, которые его не уберегли, в развороченной паром машине остался мальчишка, которому я обещал и которого не сберёг.
Это была победа – первая моя победа в новой роли, в роли того, кто отдаёт приказы, а не исполняет чужие. Она пахла горелым маслом и паром из распоротой машины, и я уже понимал, стоя на стенке, что все мои победы на этом сухопутном берегу будут пахнуть примерно так, и что отказаться нюхать этот запах нельзя, – иначе незачем было и сворачивать историю с её накатанной колеи, незачем было спасать Макарова, незачем было всё.
Михеев молча возник рядом и подал флягу. Я не заметил, когда он успел, – он всегда возникал рядом ровно тогда, когда было нужно, и исчезал, когда было не нужно, и в этом была его служба и его верность. Я отхлебнул. Вода отдавала жестью.
– Домой бы вам, вашбродь, – сказал он тихо. – Поспать. На вас лица нет.
– Сейчас.
И не двинулся с места. Потому что домой было нельзя, и поспать было нельзя, и лица на мне не было по причине более простой, чем усталость: меня ждал штаб. В штабе ждали доклада – сколько потопил, чем заплатил, по какому праву увёл четыре казённых вымпела, а привёл три. И ещё, я знал наверняка, в угловой комнате штаба ждал доклада тот человек, который прочтёт его первым и подчеркнёт в графе потерь одну строку красным карандашом, и задаст – не вслух, не в лицо, а бумагой, как привык спрашивать всю зиму, – свой единственный, всю зиму повторяемый вопрос: а по чьему, собственно, расчёту, господа, и с чьего дозволения лейтенант Маринин жжёт казённое имущество у неприятельских берегов?
Эту бумагу мне предстояло встретить уже сегодня. И встретить её было нечем, кроме одной строки, которую полагалось вывести в графе потерь моей собственной рукой: «миноносец „Стройный“». Под этой узкой казённой строкой не помещался ни лопнувший котёл, ни белый пар, ни мальчишка, оставшийся при своих трубках. Графа была короткая, в одно слово.
Я вернул Михееву флягу и пошёл к пролётке. Идти было недалеко.
Глава 3
«Чем оплачено»
В штабе пахло сургучом, чернилами и нагретой солнцем бумагой, и я, едва войдя с этого запаха, понял, что попал из одной войны в другую. Та, ночная, кончилась горелым маслом и паром из распоротой машины. Эта пахла канцелярией и была опаснее. В той у меня были торпеды, глазомер и темнота. В этой – только правда, а правда, я уже знал, в канцелярии стоит дешевле сургуча, которым её опечатывают.
Макаров принял меня сразу, не дав остыть в приёмной. Он вообще не давал ни людям, ни делу остывать – держал и то и другое на рабочей температуре, на какой только и спорится дело. Выслушал стоя, у карты, заложив руки за спину.
Я докладывал коротко, по форме, как он любил и как любил я сам: вышли в сумерках, четырьмя вымпелами; подошли к стаду у Бицзыво в темноте; ударили в упор, с трёх кабельтовых; потопили три транспорта; темп высадки сорван приблизительно на неделю; на отходе, на рассвете, потеряли «Стройный» от снаряда японского истребителя – перебило паропровод; машинная команда погибла с кораблём, остальных сняли под огнём.
Он не перебивал ни разу. Когда я кончил, помолчал, глядя в карту, на плоскую дугу залива у Бицзыво, где этой ночью стало на три японских парохода меньше; русский миноносец лёг ближе – у самых наших батарей.
– Три транспорта, – проговорил он, и пальцем, коротким и тупым, тронул на карте устье залива. – Знаете, что это, лейтенант? Это полк, который не дойдёт до Цзиньчжоу в срок. Это полевые пушки, что приедут к перешейку позже, чем рассчитал Оку. Это сухари, которых там не окажется, когда они понадобятся до зарезу.
Он отнял палец от карты.
– Вы отняли у японца не три корпуса клёпаного железа. Вы отняли у него неделю и кусок порядка. На войне порядок дороже железа. За это спасибо.
– А «Стройный», ваше превосходительство?
Я спросил сам. Надо было спросить самому, прежде чем спросят меня. Этому за зиму я тоже выучился – называть свою цену вслух, не дожидаясь, пока её назовут за тебя и не так, как было на деле.
Макаров отвернулся от карты и посмотрел на меня тем своим взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости – один трезвый вес.
– «Стройный» вы потеряли потому, что повели в бой корабль с больной машиной, зная, что она больна. И потому, что на отходе развернули отряд прикрывать подранка, вместо того чтобы уводить три исправных. – Он перечислял ровно, как читают пробоину в борту: вот тут, и вот тут. – По наставлению вы неправы дважды. Будет дознание – а оно будет, на потерю боевого корабля положено, – вам это предъявят. И предъявят справедливо.
– Я знаю. Я и сам себе это предъявил.
– Знаю, что предъявили. По лицу вижу.
Он шагнул от карты ближе, и голос его не смягчился – он не умел смягчаться, – а сделался ещё суше, и у Макарова это и была теплота.
– А теперь не для протокола. По совести вы взяли единственный ходкий корабль, потому что без него в залпе недоставало торпед на дело. И пошли прикрывать своих, потому что обещали. – Он чуть качнул головой. – И потому, что командир, который бросил один корабль ради трёх, во второй раз поведёт за собой только три. Четвёртый за ним уже не пойдёт.
– Наставление считает иначе.
– Наставления пишут в мирное время умные люди, которые сами не водят миноносцев в ночь. Я вожу. – Он отвернулся обратно к карте, давая понять, что главное сказано. – Я бы взял «Стройный». И пошёл бы его прикрывать. Это не значит, что вы правы перед бумагой, лейтенант. Это значит, что перед бумагой мы с вами неправы вдвоём. Привыкайте. На суше воевать вам придётся не с одним японцем.
* * *
Дознание ждало меня в большой штабной комнате, за длинным столом, в лице капитана второго ранга Ставрова.
Он был не один. По сторонам сидели двое штабных помельче, с перьями наготове, – те, чьё дело записывать, не думая; но смотрел и спрашивал он, а они существовали при нём, как существует при пушке прислуга. Я знал его всю зиму. Немолод, сух, застёгнут до последней пуговицы; и руки чистые – не холёные, а именно чистые, руки человека, который не пачкает их ни углём, ни кровью, ни прямым поступком, а воюет не там, где стреляют, а там, где подшивают.
– Лейтенант Маринин. – Он не встал. Указал мне на стул напротив, как указывают подследственному. – Присаживайтесь. Дело неприятное, но служба.
Я сел. Перед ним лежала раскрытая папка и поверх неё – тонкая книжка в казённом переплёте, заложенная бумажной полоской. Свод морских постановлений. Он придвинул его к себе и накрыл ладонью, не торопясь, словно придерживал, чтоб не унесло сквозняком.
– Утрата вверенного казённого имущества боевой ценности подлежит расследованию. Это не моя прихоть, лейтенант, это статья. – Он не повысил голоса ни на ноту. – Миноносец «Стройный» утрачен. Я обязан установить обстоятельства и виновность.
– Обстоятельства в моём рапорте.
– В вашем рапорте. – Он раскрыл папку. Мой рапорт лежал там – уже подшитый, уже с входящим номером, уже превращённый из моей правды в его материал. – Здесь сказано, что вы повели в набег корабль с неисправной машиной. Своей волей. Зная о неисправности.
– Так и было.
– По чьему приказу вы взяли в боевую операцию заведомо негодный корабль?
– Других ходких в отряде не было. Без четвёртого в залпе недоставало торпед на стадо. Я взвесил и решил.
– Взвесили и решили. – Он повторил это мягко, и в мягкости был капкан. – Лейтенант решает, годен ли корабль для боя. Не флагманский механик. Не штаб. Лейтенант. По расчёту.
– По расчёту.
– У вас удивительный расчёт, лейтенант. Всю зиму удивительный.
Он откинулся, и перья по сторонам замерли, ожидая.
– Ночь двадцать седьмого января – «Полтава» ловит сетью торпеду. Брандеры – сорваны. Минная банка у Электрического утёса – вычислена прежде, чем поставлена. Теперь набег на Бицзыво – и ровно три транспорта, как по писаному. Завидный расчёт для строевого лейтенанта, который, по собственным словам, только и умеет, что много читать.
– Я много читаю.
– Не сомневаюсь.
Он помолчал ровно столько, чтобы тишина набрала вес.
– Откуда у вас такой расчёт, лейтенант Маринин?
Вот оно. Двое по сторонам обмакнули перья. Под ложечкой у меня похолодело: отвечать предстояло не Ставрову, а этим перьям, и то, что они запишут, переживёт всех в этой комнате.
Я открыл рот – и не успел.
– Откуда у офицера флота расчёт, ротмистр? – раздалось от двери.
Макаров вошёл не по-штабному, быстро, и встал не во главе стола, а сбоку, рядом со мной. Одним этим – где он встал – сказал больше, чем сказал бы словами.
– Из науки, из глазомера и из того, что человек думает головой, а не подшивкой. Лейтенант Маринин действовал по моему ведению. Набег санкционирован мной. Корабли выделены мной. Потеря «Стройного» – на моей ответственности, не на его. Так и запишите. А дознание, если оно вам ещё надобно, ведите на меня.
Ставров поднялся – перед командующим флотом не сидят – и наклонил голову, и лицо его осталось ровным, без тени досады. Проигранную бумагу он просто отложил, ровно и аккуратно, в долгий ящик, к остальным.
– Как прикажете, ваше превосходительство. Я лишь устанавливаю обстоятельства. – Он сложил папку, угол к углу, и заложенный свод постановлений придвинул к краю стола. – Раз ответственность ваша – так и запишем. Вопрос о расчёте лейтенанта снимаю. Покуда.
Это «покуда» он положил тихо, в самый конец, как кладут закладку в книгу, которую намерены дочитать позже.
* * *
Векшина я нашёл во дворе штаба, у коновязи. Он стоял, как всегда, так, чтобы видеть и меня, и улицу за моей спиной, и курил, и прокуренные усы шевелились на ветру.
– Слышал уже, – сказал он вместо приветствия. Он всегда всё слышал уже. – И про «покуда» слышал. – Затянулся, прищурился сквозь дым на сопки. – Ставров вас не за «Стройный» взял в работу, Андрей Николаич. «Стройный» – это повод. Свежий, удобный, с покойниками; под такой повод хорошо подшивать. А взял он вас за зиму. За то, что вы угадываете там, где прочие гадают.
– Ему-то что за дело.
– Ему всё равно, кто вы – шпион или провидец. Ему нужна бумага: офицер с подозрительным даром, происхождение дара не установлено. – Векшин стряхнул пепел. – Под такую бумагу со временем подведут что угодно. Не теперь. Теперь за вами Макаров. А вот после – хоть измену, хоть просто немилость. Бумага терпелива, она своего дождётся.
– Бумага против меня уже есть. Его.
– А против его бумаги есть моя.
Он сказал это спокойно и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза – теми своими глазами, что глядят на тебя и на улицу разом.
– Та тетрадь, что я завёл с января. Где ваши «предсказания» записаны числами, заранее, моей рукой, с входящими номерами. И где над каждым стоит не «пророчество», а «аналитическая записка вахтенного начальника, представлена тогда-то, рассмотрена тогда-то». Заверенная. С печатью – пока печать ещё при мне.
– А долго ли при вас?
– Недолго. – Он усмехнулся сухо, одними усами. – Меня к лету с этого фланга уберут, фланг растворят за ненадобностью: война большая, не до жандармской мелочи в крепости. Сольют меня куда-нибудь к интендантам, считать сапоги. – В голосе его не было обиды, один трезвый расчёт, похожий на мой. – Но тетрадь останется. Я её оформлю так, что и без меня будет жить. И покуда она есть, ваш расчёт – это анализ толкового офицера, оформленный по всей форме, а не дар и не наитие.
– Зачем вам это, Павел Карлович? Вас же со мной и потопят, если что.
– Может, и потопят. – Он бросил окурок, придавил каблуком – аккуратно, до конца, как всё, что делал. – А только я за зиму одну вещь про вас понял, Андрей Николаич: когда вы угадываете, наши меньше гибнут. Мне этого довольно. На бумагу Ставрова у вас есть бумага Векшина. Берегите её пуще кортика – на суше это и есть ваша броня.
Он пошёл к штабу, сухой, прямой, одинокий профессионал на тающем под ним фланге. Я смотрел ему вслед и думал, что вот ещё один человек тратит на меня свой последний ресурс – должность, печать, фланг, – чтобы я мог и дальше угадывать наперёд. Счёт этих чужих трат я вёл уже не первый месяц, и конца ему не было видно.
* * *
К раненым я пошёл под вечер, когда канцелярия закрылась и война опять сделалась простой и честной.
Их положили в морском госпитале, в длинной палате, где пахло карболкой и обваренным телом. Я прошёл между коек, и каждый, кто был в памяти, пытался при мне подобраться на подушке, и я говорил «лежи, лежи», и они лежали и смотрели на меня снизу – те, кого я снял с горящего «Стройного». Без малого половина команды. Вторую половину я оставил в заливе.
У крайней койки меня придержал за рукав обожжённый кочегар – лицо в мокрой марле, одни глаза. Он выжил в той самой машине, откуда не сняли никого; его выбросило паром через люк наверх, на палубу, оттого и живой.
– Вашбродь, – прохрипел он сквозь марлю, – а Гаврюшку-то… машиниста нашего… не сыскали?
– Нет, – сказал я. – Не сыскали.
– Он трубки до последнего держал, вашбродь. Я слыхал, как он там, внизу, кричал кочегарам пар травить, чтоб ход не сел… до самого того и кричал. – Кочегар закрыл глаза. – Молоденький совсем. Из-под Тулы.
Гаврюшка. Из-под Тулы. Вот я и узнал одно имя – то единственное, которого здесь не было и быть уже не могло. Его и похоронить было нельзя: он остался в железе, на дне, при своей машине. Единственным его надгробием была короткая строка, которую я в тот день вывел своей же рукой в графе убыли: «миноносец „Стройный“, с частью команды». С частью команды. Канцелярия и тут оказалась скупа: целая машинная вахта уместилась у неё в три слова, и для имён в графе места не нашлось.
Лобов ждал меня у выхода из палаты, с обмотанными ещё ветошью ладонями, и пошёл рядом через тёмный двор. Молчали. У ворот он остановился, достал из-за пазухи замусоленную книжицу, послюнил карандаш и при свете фонаря вывел в ней что-то медленно, по складам, неловко держа карандаш забинтованными пальцами.
– Что пишешь, боцман?
– Гаврюшку. – Он подул на карандаш, спрятал книжицу за пазуху. – Фамилию его и что из-под Тулы. Раз в казённой графе ему места не вышло – пущай хоть в моей будет. У меня их там за зиму уже немало набралось. Своя графа, вашбродь. Поточнее казённой.
Сказал он это без укора и без поучения, как о деле, и зашагал к воротам, и я за ним.
За воротами лежал тёмный Артур – тихий, спящий вполглаза, с редкими огнями на сопках. А дальше, за сопками, в трёх дневных переходах, на узком перешейке у Цзиньчжоу, в эту самую минуту разворачивалась армия Оку, которой я отнял неделю. Неделя кончалась этой ночью.
Глава 4
«Банка»
Японцы ходили по расписанию.
Это я заметил не в первую ночь дозора и не во вторую. Заметил, когда отстоял их подряд с полдюжины и притёрся к этому участку моря так, что начал читать его, как читают знакомую с детства улицу. Дозор миноносцев у Артура был служба тягучая, бессонная и на первый взгляд пустая. Всю ночь ходишь короткими галсами вдоль невидимого берега, мёрзнешь на мостике, слушаешь воду и темноту. И почти всегда ничего не происходит – только медленно дуреешь от холода и однообразия. Но «почти» – это и есть служба. Ради одного раза из ста и стоишь остальные девяносто девять.
В ту неделю случилось вот что. Стоя третий дозор кряду, перемёрзший и злой, я к рассвету поймал себя на том, что жду японских дымов с зюйд-оста. И они поднялись – точно тогда, когда я их ждал. Накануне они встали в тот же час, и позавчера в тот же.
Михеев приволок мне на мостик кружку горячего – не чаю, чего покрепче и посомнительнее, добытого нижней палубой не по уставу. Я грел о кружку ладони, пар мешался с рассветной сыростью. А японские дымы тянулись вдоль горизонта своим всегдашним путём, с веста на ост, в тот же час, что вчера и третьего дня. Я заносил их в дозорный журнал – час, румб, дистанцию – и с каждой такой ночью всё ясней видел простое: японец ходит по расписанию, как поезд. А поезд, если знаешь расписание, можно встретить на станции.
И вот за эти бессонные ночи я и вычитал из темноты простую вещь. Каждое утро, в один и тот же ранний час, на зюйд-осте, милях в десяти-одиннадцати от крепости, поднимались над горизонтом два-три дыма и медленно тянулись вдоль берега – с веста на ост и обратно. Японский броненосный отряд нёс блокадную вахту. Заворачивал нас в крепость аккуратно и буднично, как заворачивает приказчик покупку. Того держал главные силы на островах Эллиота, милях в семидесяти к норд-осту, и стерёг оттуда Артур коротко и методично, без нервов, как стерегут опасную, но уже посаженную на цепь собаку.
Методичность эта была их силой. Японский флот воевал, как идёт хороший часовой механизм: каждое колёсико на месте, каждый оборот в срок, ничего лишнего, ничего наугад. За зиму я научился этой их методичности побаиваться больше, чем храбрости. Храбрость хоть ошибается. Механизм просто работает.
Но в ту весну, отупев на дозоре до ясности, я вдруг понял про механизм одну вещь, простую до обидного: он предсказуем. Зверь, который каждое утро ходит к водопою одной и той же тропой, рано или поздно встречает на этой тропе охотника.
И я был не один, кто это заметил. Наблюдательные посты на Золотой горе и на Ляотешане отмечали японский курс из недели в неделю; сигнальщики записывали часы; мичманы чертили дымы на кальках. Море впервые за всю войну давало нам в руки не страх, а знание: где враг будет завтра. А значит – можно прийти туда первым и приготовить встречу.
Какую встречу – я знал. Знал по своим книгам, по той странице, которой не было покамест ни в одной русской голове в Артуре, кроме моей. На этой японской тропе, в этих самых одиннадцати милях, лежала их погибель. Звали её – мина. Но знать – мало. Чтобы знание сделалось делом, нужен был не я, лейтенант без власти и голоса, а человек со своим кораблём, со своими минами и с правом их поставить. Мне оставалось одно: дождаться такого человека и не дать ему свернуть.
* * *
Случай вышел сам собою, как они всегда выходят, если их караулить с открытыми глазами.
В кают-компании «Полтавы», куда меня занесло по делам отряда, шёл за чаем разговор о минных постановках, и я услышал имя, которое искал всю неделю, сам того не зная. Командир минного заградителя «Амур», капитан второго ранга Иванов, стоял у стола над калькой с японским курсом и спорил – негромко, упрямо, с той особой тихой злостью человека, которого долго не желали слушать.
– В пяти-шести милях, – говорил он, и сухой палец его постукивал по кальке, – мне предписано ставить заграждение. А японец ходит в одиннадцати. Ну так какая мне корысть городить банку там, где его отродясь не бывает? Я поставлю её там, где он есть.
– Предписание, Фёдор Николаевич, – отвечали ему осторожно, как отвечают человеку, нарывающемуся на неприятности. – Предписание не вами писано.
– Предписание писал тот, кто не считал, на какой дистанции ходит Того. А я считал. – Иванов выпрямился, и я разглядел его всего: невысокий, сухой, застёгнутый наглухо, с лицом упрямым и спокойным, как у людей, нашедших наконец своё единственное дело и готовых ответить за него чем угодно. – Под суд так под суд. А банку поставлю в одиннадцати, где она нужна, а не в пяти, где она для красоты.
Кругом замолчали – кто отвёл глаза, кто покачал головой: связываться с предписанием в кают-компании желающих не находилось.
А я смотрел на него и узнавал. Не лицо – лица его в моих книгах не было. Узнавал поступок. В тех книгах он сделал именно так: нарушил предписание, поставил полсотни мин там, где ходил враг, а не там, где было велено. И за это упрямое «там» история заплатила ему двумя японскими броненосцами и худшим утром японского флота за всю войну. Он стоял сейчас передо мной – живой, ещё не сделавший своего дела, ещё под угрозой суда – и не знал, что прав. А я знал. И молчать было нельзя.
– Капитан второго ранга прав, – сказал я.
Все обернулись. Лейтенанту в таком разговоре голоса обыкновенно не давали, и я взял его сам.
– Я полторы недели отстоял дозор на этом направлении. Японец ходит как пришитый: одним курсом, в одни часы, в десяти-одиннадцати милях от крепости. В пяти милях его не бывает вовсе. Банка в пяти милях – это банка для рыбы. В одиннадцати – для броненосца.
Иванов посмотрел на меня – коротко, цепко, как смотрят на нежданного союзника, прикидывая на глаз, выдержит ли он, если на него обопрёшься.
– А подтвердить можете? – спросил он. – На бумаге. Курсы, часы, дистанции. Не на словах в кают-компании, а так, чтоб лежало в деле.
– Могу. У меня записано по дням.
Записано у меня и вправду было. Векшин за зиму приучил меня заносить всё в журнал, заверять и подшивать – для защиты от себя же, чтобы моя «прозорливость» всегда имела бумажную опору. Теперь эта оборонительная привычка развернулась остриём вперёд.
Моя осведомлённость в этот раз не была ни тайной, ни даром: японскую тропу видел всякий, кто стоял дозор и умел смотреть. Её чертили на кальках мичманы, её отмечали посты. Я знал из будущего то, что и так лежало у всех перед глазами в настоящем. Такое знание можно было предъявить любому штабу, любому Ставрову – не отводя взгляда. Впервые за весь поход.
К Макарову мы пошли вдвоём – Иванов с калькой, я с дозорным журналом. Командующий выслушал. Перелистал мои столбцы дат и дистанций, поглядел на кальку, где японский курс был выведен жирной уверенной линией. И решил так, как решал всё на свете: быстро и не оглядываясь на предписание.
– Ставьте в одиннадцати, Фёдор Николаевич. Под мою ответственность. – Он потёр глаза ладонью; видно было, что не спал. – Дождитесь тумана погуще. Только назад вернитесь целым – минёров у меня меньше, чем дураков, а дельных и вовсе по пальцам.
* * *
Иванов пришёл на стенку сам – за день до постановки, в сырых сумерках, когда я проверял на своём миноносце крепление минных рельсов. Пришёл не по службе и не с бумагой; постоял в стороне, поглядел, как работают мои люди, пожевал погасшую трубку. И спросил вдруг, будто и не прерывал давешнего спора в кают-компании:
– А почему вы так уверены за одиннадцать? Не за десять, не за двенадцать.
Я вытер руки ветошью, тянул время. Уверен я был вовсе не за одиннадцать. Уверен я был за то, чего сказать ему не мог и за что упрятали бы меня в лучшем случае в лазарет для тихих: что в некое близкое утро, до которого оставались считаные дни, на этой самой гладкой воде встанут столбом два японских броненосца, и звать их будут так-то и так-то, и весь флот Того наутро отсчитает назад свою треть. Оно лежало у меня за зубами камнем – тяжёлым, гладким, обкатанным: ни выплюнуть, ни проглотить. Всю зиму я учился носить этот камень молча. Не научился.
– По журналу, – сказал я наконец. – Средняя за две недели – одиннадцать без малого. В десяти он прошёл дважды, в двенадцати – трижды. Ставьте по средней, не промахнётесь.
– По средней. – Он покивал, будто пробуя слово на зуб, как пробуют монету. – А туман? Дождётесь его или в ясную полезете, пока начальство не передумало?
Тут меня и повело. Про туман я знал всё: что натянет с моря, что под ним и надо идти, что эта самая слепота японца его и подведёт, а не наша храбрость. И держать в себе это знание было тяжелей, чем поднять на плечо минный рельс.
– В ясную не ходите, – сказал я и сам услышал, как голос сел на приказ, которого мне никто давать не поручал. – В ясную вас с постов на Ляотешане срисуют, донесут, и банку он обойдёт стороной, как воду обходят. Ждите мглы погуще. Хоть неделю ждите – а в ясную не суйтесь.
Иванов посмотрел на меня долго. Не с обидой – с тем цепким прищуром, каким минёр меряет чужой запал в руке: не длинен ли, не оборвётся ли раньше срока, не рванёт ли в ладони.
– Складно вы за меня решаете, лейтенант, – сказал он без злобы, ровно. – Место, час, погоду. Всё до последней малости. Будто уже видели, чем оно кончилось.
Я отвернулся к рельсам, к мокрому железу. Видел. В том и была вся мука, что видел – на сухой странице, цифрою потерь и датой, за которой не стояло ни этих сумерек, ни мороси на леере, ни живого упрямого человека, которого я сейчас подталкивал разом и под орден, и под трибунал, не смея сказать, куда именно толкаю и почём.
– Не видел, – сказал я рельсам. – Считал. Всю зиму на мостике мёрз да считал, вот и вся моя прозорливость.
– Считал он. – Иванов невесело усмехнулся, качнул головой. – Ну считай, считай. Мне-то в море идти по твоему счёту, не тебе.
И в этом «мне идти, не тебе» было всё, чего я не умел обойти. Знание сидело у меня – а руки, борт, полсотни мин и право их поставить были у него. Я мог расчислить ему тропу до сажени, мог накаркать туман на сутки вперёд, мог божиться за эти одиннадцать миль головой – а нажать на спуск чужой судьбы предстояло ему одному, вслепую, за двух незнакомых людей вперёд, которых он никогда не разглядит на дне. Я стоял на стенке с полным карманом чужого завтра и не мог разменять его даже на медный грош – ни ему втолковать, ни себе облегчить.
Он выбил трубку о каблук, спрятал в карман. Постоял ещё, глядя не на меня – на воду, туда, в темнеющую сторону зюйд-оста, где через день лежать его банке.
– Целым вернитесь, Фёдор Николаевич, – сказал я ему в спину. Единственное из всего, за что мне не приходилось прятать глаз.
Он не обернулся. Только поднял тяжёлую руку – не то отмахнулся, не то простился – и пошёл к своему низкому чёрному кораблю той косолапой твёрдой походкой, унося с собою моё знание, которого сам не знал.
Тумана ждать пришлось всего ничего. Через день с моря натянуло ту плотную весеннюю мглу, в какой корабль теряется в двух кабельтовых и сам себя слышит хуже, чем чужого. В гавани глохли даже склянки. В эту-то слепую муть «Амур» и ушёл на рассвете – низкий, неприметный, гружённый своей полусотней рогатых смертей, увязанных на палубе ровными рядами, как капустные кочаны на возу. Я стоял на стенке и смотрел, как он растворяется в молоке. Сырость оседала на шинели мелким бисером. И я думал об одиннадцати милях, на которых сейчас, в эти слепые туманные часы, решалось больше, чем решилось бы в десяти штабных совещаниях.
* * *
Утром второго мая я был на Золотой горе.
Туман к рассвету сошёл начисто. Трава на склоне стояла седая от росы. Море лежало чистое, гладкое, обманчиво-мирное, до самого горизонта.
Японцы пришли в свой час. Минута в минуту.
Их колонна показалась на зюйд-осте. Броненосцы в кильватер. Дымы столбами. Всё по расписанию, всё как всегда, как вчера и как третьего дня.
Я навёл трубу. Окуляр холодил бровь. Головным шёл «Хацусэ» – я узнал его по трём высоким трубам, флагман отряда.
Они шли прямо на банку. Не сворачивая. По привычке.
Я опустил трубу и просто смотрел, как сокращается белая полоса воды между головным японцем и тем местом, где под гладью ждал его Иванов.
Ближе.
Ещё ближе.
Совсем близко.
И под бортом «Хацусэ» встал столб воды.
Чёрный. Высокий. Бесшумный сперва – звук шёл до горы долгие секунды и пришёл тяжёлым, утробным ударом, какого не даёт ни одна пушка на свете. Броненосец вздрогнул всем своим железным телом. Окутался паром. И стал.
На горе закричали. Кто-то рядом сорвал с головы фуражку и мял её в руках. Кто-то крестился.
«Ясима» отвернул к флагману. По морскому закону своих не бросают: он шёл спасать, буксировать, заводить конец. Подвалил близко. Замешкался у борта подбитого.
И сам встал.
Второй столб поднялся рядом с первым – близнец, брат-двойник. Второй удар догнал гору следом за первым.
И вот они стояли оба – два корабля линии, треть всей силы, какой Того держал Артур на цепи. Неподвижные на гладкой утренней воде, окутанные паром, медленно оседающие. А вокруг суетились катера и миноносцы – мелкие, бессильные, как мошкара вокруг двух подыхающих быков.
«Хацусэ» жить не захотел. Он переломился и ушёл быстро, страшно, в несколько минут, разом утянув на дно сотни людей, не успевших даже понять, что под ними. «Ясима» умирал долго – его до вечера тащили на отмель и не дотащили, и он сел в стороне, заваливаясь на борт.
Я стоял на горе, опустив ставшую ненужной трубу, и не кричал вместе со всеми. За зиму я уже видел, как тонут корабли, и привык. Но так – двух за одно утро, без единого нашего выстрела, одной только банкой упрямого Иванова – я не видел ни разу. В книгах своих я читал об этом утре сухой строчкой, цифрой потерь. А не вот этими двумя чёрными столбами и этой мошкарой катеров вокруг умирающих громад.
* * *
Блокада в тот день надломилась.
Того, потеряв за полчаса треть своих броненосцев, отвёл главные силы дальше в море и сделался осторожен: безупречный механизм дал трещину, и колёсики его впервые завертелись с оглядкой. Железное кольцо вокруг Артура разжалось – не настежь, на ширину ладони, но и этой ширины Макарову хватило с лихвой. Эскадра задышала, и миноносцы пошли дальше в море. У нас появилось то, чего не было всю зиму под боном, – свобода движения, пускай куцая, пускай взятая в долг у двух чужих броненосцев.
Радости на эскадре было через край, и часть её, по справедливости, доставалась и мне: дозорный журнал, лёгший в основу постановки, был мой, и об этом не забыли – хлопали по плечу, поминали «лейтенанта, что японца по часам расписал». Я принимал это и улыбался, и было чему улыбаться: победа была настоящая, крупная, всем очевидная, и заплатили за неё мы ничем, а японец – двумя кораблями линии.
И всё-таки на душе у меня в тот вечер стояло не торжество. Я стоял на стенке, глядел на чистую вечернюю воду, где утром были две громады, а теперь только закатный блеск да тихое чмоканье воды у свай внизу, и думал о минах.
Мина не выбирает: она ждёт в тёмной воде того, кто над нею пройдёт, и ей всё равно, чей это киль. Сегодня на тропе зверем оказался Того. Но тропа осталась заминирована, и завтра такие же банки японцы выставят у наших проходов, на наших курсах; и какой-нибудь наш корабль однажды на рассвете встанет вот так же – столбом на гладкой воде.



























