444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Шлюпка отвалила и пошла к берегу, к дыму, ныряя носом, – везти пустые шинели обратно и наполнять их снова.

На мостике телефон подал голос. Я снял трубку. Далёкий, глухой сквозь треск, ко мне пробился Хвостов – не с приказом, просто окликнул, проверить, жив ли провод:

– Моряк? Держится твоя нитка. Полоса пуста?

– Пуста, – сказал я.

– Ну и слава богу. Как обнажит – ты уж не запаздывай. У меня тут за каждую минуту платят вперёд и наличными.

Он дал отбой. За каждую минуту – наличными. Я знал теперь, какими купюрами: светлый пух на губе, в глине. Я вернулся к трубе, к пустой полосе, и полоса была та же – серая, голая, и прилив всё лизал её дальний край. Всё было прежнее. Только смотрел я на неё уже не сверху. Я привык воевать с воды – чисто, всплесками на карте, за две мили от того, во что они ложатся. Война отучила меня от этого за один заход шлюпки к борту.

* * *

Я стоял в грохоте, в дрожи железной палубы под ногами, и не сводил глаз с отливной полосы.

Она лежала слева – серая, голая, обнажённая отливом, пустая. Японцев на ней ещё не было. Но прилив уже подбирался к её дальнему краю – тихо, по-кошачьи, лизал жёлтый песок, и с каждой минутой полоса делалась уже.

– По местам, – сказал я. Голос потонул в гуле, но комендоры у носовой девятидюймовки услышали. – Наводить на полосу.

Чёрный ствол повело влево. Огромная мушка наползла на серый пустой песок и стала. Я положил ладонь на холодный сектор наводки и не убрал.

Телефон на берегу молчал. Провод держался.

Пока.

Глава 7
«Отливная полоса»

Отлив пришёл в третьем часу пополудни.

Вода у приморского фланга начала спадать, нехотя, по-весеннему медленно, оголяя у подножия Наньшаня широкую полосу мокрого жёлтого песка – ту самую полосу, которую я третий день держал в прицеле и в таблице. Она вытягивалась на глазах, между гребнем сопки и кромкой воды, гладкая, твёрдая, как раз такая, чтобы по ней прошла пехота в обход русских окопов. Я смотрел на неё с мостика «Бобра» и ждал того, ради чего третий день держал эту полосу в прицеле.

К этому часу «Бобр» был готов. С самого утра, как открылся бой, мы стояли на якоре у фланга, и я гонял команду по боевому расписанию, пока всё не легло как надо: комендоры у орудий, подносчики у элеваторов, Михеев – при носовой девятидюймовке, дальномерщик – на марсе, я – на мостике, с трубой в одной руке и телефонной трубкой под другой. Старая канонерка мелко дрожала корпусом, держа пар под пробку – чтоб в любую минуту дать ход, если японец надумает достать нас с берега полевыми пушками. Командир «Бобра» стоял рядом, молчаливый, набычившийся. Ему вся эта затея была не по душе – корабль на якоре, под носом у целой армии, неподвижная мишень для всякой случайной пушки, – но он молчал и делал, потому что приказ был ясен: держать фланг огнём до последнего.

Я навёл трубу на полосу ещё раз. Песок оголялся всё шире. По дальнему его краю, у гребня, уже копошились первые японские дозорные – прощупывали, мерили глазом: пойдёт ли тут пехота, держит ли грунт. Грунт держал. Они доложат начальнику колонны, и тот двинет людей по единственному месту, где можно пройти, – по той самой полосе, что я накануне забил в таблицу до сажени.

Я снял телефонную трубку, подул в неё, послушал. На том конце, в ровике у самого уреза, отозвался Прохоров – голос ровный, чуть искажённый, но живой. «Вижу полосу. Жду», – сказал он. Я положил трубку. Провод между нами лежал по дну ровика, тонкий, на скрутках, перевязанный где тряпицей, где просто узлом; он держался уже третьи сутки и должен был продержаться ещё час. На нём одном висело теперь всё моё дело.

Японец не заставил себя ждать. Он ждал отлива так же, как я.

Сперва на дальнем краю полосы, у самого гребня, показались дозорные – две-три фигурки, перебежали, залегли, осмотрелись. За ними – ещё. А потом из лощины за сопкой, как вода из прорванной плотины, потекла на песок колонна.

Их было много. Густо, плечо к плечу, серо-зелёной змеёй они вытягивались на оголившийся песок, по двое, по трое в ряд, обходя приморский фланг Третьякова там, где он кончался у воды, – там, где у Хвостова не хватало ни людей, ни пушек, чтобы их встретить. Через четверть часа эта змея вышла бы в тыл всей наньшаньской позиции, и тогда конец – и флангу, и Хвостову, и всему дню.

Зазвонил телефон.

Я схватил трубку. Сквозь треск и грохот пробился голос Прохорова – ровный, как я его и учил, без крика:

– Колонна на полосе. Голова – у дальнего камня. Бьют – давайте.

– Понял, – сказал я и обернулся к носовому орудию. Ожидание кончилось – началось дело.

– По колонне на отливной полосе! – Я говорил негромко, и комендоры наклонялись, чтоб расслышать. – Прицел по таблице! Один снаряд!

* * *

Девятидюймовка ударила.

Корабль качнуло отдачей. Снаряд ушёл к берегу с тяжёлым воем.

Я ждал у телефона. Считал секунды.

Трубка ожила:

– Перелёт! Сажен на тридцать за колонну. Меньше дайте.

– Меньше тридцать! – крикнул я на бак. – Один снаряд!

Удар. Вой. Пауза.

– Недолёт! В воду, перед головой. Прибавьте полста.

– Прибавить полста!

Удар. Вой. И – другой голос в трубке, тот же Прохоров, но звонче:

– Накрытие! В колонну! В самую гущу!

Я не дал себе обрадоваться. Радоваться было рано.

– Беглый! – гаркнул я. – По колонне – беглый огонь!

И «Бобр» заработал.

Старая девятидюймовка била теперь часто, как могла, снаряд за снарядом. И каждый ложился туда, в живую гущу на полосе, – по таблице, по углу, по слову Прохорова с уреза. Разрывы с мостика были песчаными кустами, не больше; где они ложатся против колонны – в шаге, в сажени, в спине, – я видел глазами Прохорова, слышал в трубке его короткое: «есть… есть… левее, по хвосту… есть». А на том берегу, на узкой полосе мокрого песка, мои девятидюймовые гостинцы рвали колонну на куски. Рвали в тесноте, где деться было некуда. Справа гребень, слева вода, а сверху падало и падало железо.

Бить иначе было нельзя: эта же колонна через четверть часа вырезала бы роту Хвостова в спину. Но и тому, что я делал, было своё имя, и я его знал, посылая снаряд за снарядом в тесноту, где деться было некуда. Я отёр рукавом мокрое лицо и крикнул на бак – левее, по хвосту.

Палуба «Бобра» ходила ходуном. Дым застилал мостик. В ушах звенело от собственных залпов, под ногами хлюпала вода, расплёсканная из кадки под банником. Комендоры работали молча и споро, обливаясь потом: подноска, снаряд в казённик, картуз следом, выстрел, откат, банник – та злая механическая работа боя, в которой нет места ни страху, ни жалости, одно дело. Михеев ворочал с подносчиками снаряды, маленький, чумазый, страшный; и я мельком подумал, что вот и нижняя палуба моя нынче воюет на суше, по сухопутному японцу, из корабельной пушки – и ничего, справляется.

Командир «Бобра», давеча молчавший и набыченный, теперь стоял у орудия сам. Подгонял комендоров, поглядывал на гребень, за которым рвались его снаряды, и лицо у него за этот час переменилось – то ли помолодело, то ли ожесточилось.

– Вот так, – приговаривал он сквозь зубы, не мне, никому. – Вот так их. Вот так.

Кормовая шестидюймовая подключилась тоже. Два ствола молотили полосу. Колонна заметалась, полезла назад, в лощину, ломая строй, оставляя на мокром песке тёмные неподвижные груды, которые с каждым залпом росли.

Но змея была длинная. Голова её отхлынула в лощину – а хвост, ещё не знавший, что творится впереди, всё лез и лез на полосу из-за гребня. Я переносил огонь на хвост, по слову Прохорова, и хвост тоже ломался, пятился, сползал назад. Полоса кипела. Песок, дым, вода, тёмные фигуры – бежали, падали, ползли. Девятидюймовка ухала, корабль вздрагивал, Михеев с напарником подкатывали к ней на снарядной тележке очередной снаряд – и снова уханье, и снова на полосе вставал чёрный куст. Так длилось, как мне показалось, без конца – а на деле, может, четверть часа. Четверть часа, за которую обходная японская колонна перестала быть колонной.

* * *

И тут провод оборвался.

Трубка в моей руке захрипела – и смолкла. Намертво. Тот самый провод на соплях да на честном слове, протянутый по дну ровика, перебитый наконец осколком или сапогом или японской пулей, – он держался ровно до той минуты, пока был нужнее всего, и оборвался на ней.

Я остался слеп.

Орудия смолкли – бить вслепую по своему же берегу я не мог; за гребнем, в полусотне сажен от японской колонны, лежала рота Хвостова, и один мой недолёт лёг бы на неё. А японец, почуяв, что огонь с моря пропал, уже выползал обратно на полосу. Собирал разорванную колонну. Гнал её вперёд – в обход, в тыл, к развязке.

Минута, и всё, чего я добился, пошло бы прахом.

Меня прошиб пот. Без глаз я был не командир, а слепой с заряженным ружьём: выстрелю – попаду в своих, за гребнем лежит рота Хвостова. Бить наугад нельзя. Молчать нельзя. А связи нет.

– Шлюпку! – крикнул я. – Сигнальщика на берег, к наблюдателю, чинить связь! Живо!

Но шлюпка – это десять минут. А десяти минут не было.

И тогда на гребне, на самом верху, на голом простреливаемом месте, поднялся во весь рост человек.

Прохоров. Он понял, что провод убит, раньше меня – у него трубка смолкла секундой прежде. И сделал единственное, что оставалось человеку, у которого отняли телефон, а дело бросить нельзя. Вылез из ровика наверх, на гребень, откуда канонерка была видна как на ладони, – а значит, и он был виден всем японским стрелкам как на ладони, – и стал править нас руками. Флажками, как учат сигнальщиков, как насмотрелся за эти дни на мою семафорную связь. Поднял руки. Показал: левее. Дал отмашку: бейте.

Я видел его в трубу – маленькую фигурку на голом гребне, под пулями, машущую руками канонерке, – и понял, чего он от меня хочет.

– По его отмашке! – заорал я. – Глядеть на берег, на гребень! Где машет – туда и бить! Беглый!

И мы снова ударили – теперь я правил по рукам Прохорова, по его флажкам, по живому человеку, торчавшему на гребне мишенью, чтобы у меня были глаза. Левее – бил левее. Отмашка – давал залп. Он стоял на гребне и махал, вокруг него вставали фонтанчики пуль. А я снова рвал колонну на полосе, и она снова заметалась, полезла назад.

Прохоров взмахнул ещё раз – и упал.

Я видел, как он осел на гребне, как подломились ноги, как руки с флажками ещё дёрнулись и опустились. К нему метнулись из ровика двое, поволокли вниз, за гребень. А я уже знал по последней его отмашке угол и прицел и крыл по ним, по памяти, ещё и ещё, пока японская колонна не сползла окончательно с полосы обратно в лощину, оставив на мокром песке то, что от неё осталось.

* * *

Обход был сорван.

Фланг Хвостова устоял. Я поднял трубу и в последний раз поглядел на полосу – на ту самую, что трое суток держал в прицеле. Теперь она лежала пустая, и только у кромки воды чернело то, что осталось от обходной колонны, а вода подходила к этому ровно и безразлично, поднималась, смыкалась, прятала под себя. Я опустил трубу.

К вечеру, когда японец отвалил и бой притих, мне прислали с берега записку – карандашом, на клочке бумаги, рукой Хвостова. «Моряк. Фланг держим. Спасибо тебе и твоей пушке: без неё нас бы нынче обошли и срезали в спину. Наблюдателя твоего, Прохорова, подобрали с гребня – жив покуда, везём к вам на корабль, у нас с ранеными не управиться. Береги его. Он мне сегодня роту спас, а может, и всю позицию. Хвостов».

Я прочёл записку дважды, сложил вчетверо и сунул в карман кителя. «Береги его». А я ведь и не приказывал ему лезть на тот гребень – он встал сам, по одной моей нужде в его глазах.

А Наньшань держался. Я знал, что он должен был пасть сегодня – пасть в первый же день, как падал всегда, сколько я помнил. Он не пал. К вечеру тринадцатого японец откатился, не взяв перешейка, – впервые на этой сухопутной войне вышло не так, как я знал наперёд, а лучше. Совсем немного лучше: на один день.

Прохорова привезли на «Бобр» к закату – на берегу не управлялись с ранеными, и часть свозили на корабли. Он был жив: пуля прошла грудь навылет, высоко, и доктор, осмотрев, сказал коротко – молодой, крепкий, может, и выходим. Прохоров лежал на палубе серый, но в сознании, и, увидев меня, не застонал, а нахмурился, будто я застал его за чем-то стыдным.

– Не доглядел, вашбродь, – сказал он сквозь зубы, и было в голосе не страдание, а досада на самого себя. – Сшибли меня с гребня сдуру. Я бы ещё постоял.

– Отстоял своё, Прохоров. Колонны на полосе больше нет – твоя работа.

Он подумал над этим, словно проверяя, не утешаю ли я его зря, и, видно, остался доволен – отвернулся и затих. Я выпрямился. На западе садилось солнце, ровное и красное, и перешеек в его свете лежал тих и страшен, весь в дыму, в воронках, в неубранных телах – и наших, и японских поровну. Ночь на «Бобре» прошла без сна – какой уж тут сон. С берега всю ночь несло гарью, стонами, редкими выстрелами; там, в темноте, рота Хвостова перекапывала разбитые за день окопы, подносила снаряды, оттаскивала убитых, готовясь ко второму дню. Мы готовились тоже: чинили провод – теперь уже два провода, на случай, если один опять перебьёт; пополняли снаряды из погреба; комендоры спали по очереди прямо у орудий. «Бойкий» с вечера ушёл в Артур, увозя тяжёлых, кого доктор не брался держать до утра; к рассвету он вернулся с полусотней шестидюймовых в ящиках и с почтой. Девятидюймовых ему не дали – их в крепости было в обрез, и тратить их назавтра предстояло поштучно. Я обошёл корабль, поговорил с командиром «Бобра» – мы условились, как будем работать завтра, если японец опять полезет в обход, а он полезет, другого пути у него нет.

По всей палубе, вдоль бортов, лежали раненые – свезённые с берега, укрытые чем попало; кто стонал, кто молчал, кто просил пить. Фельдшер с двумя матросами ходил между ними с фонарём, нагибался, поил, перевязывал, и жёлтое пятно света медленно переползало от тела к телу. Я прошёл вдоль борта, переступая через ноги и шинели. Где-то в темноте, у самой трубы, негромко, без слов, тянул что-то заунывное раненый стрелок – не то молитву, не то песню; ему никто не мешал.

Потом постоял над Прохоровым.

Он спал, забывшись, дышал тяжело, с присвистом, но дышал. Я укрыл его своей шинелью – не потому, что было холодно, а потому, что больше ничем не мог его отблагодарить, – и спустился в погреб, к снарядам.

Снарядов в погребе оставалось на полдня такого боя. Командир «Бобра» спустился следом, поглядел на полупустые стеллажи, на меня, и спросил то, чего не спрашивал весь день:

– А завтра, лейтенант? Если он опять полезет, а это кончится?

Я не ответил – отвечать было нечем. Командир покивал, будто другого и не ждал, и полез наверх. Я остался внизу один, у пустеющих стеллажей.

Глава 8
«Три дня»

Второй день японец повёл иначе.

Накануне он ломил в лоб, густыми колоннами, и мы валили эти колонны с залива, пока они не захлёбывались на отливной полосе. Нынче он поумнел. Пустил пехоту россыпью – мелкими группами, перебежками, от воронки к воронке, от валуна к валуну, растекаясь по всему скату Наньшаня сразу. По такой цели с корабля не настреляешься: пока наведёшь на одну кучку, она залегла, а поднялась другая, в полусотне шагов левее. Снаряд, который вчера ложился в гущу и валил десяток, нынче вставал столбом песку над пустым местом.

А снаряды у меня были считаны.

Я сошёл ночью в погреб и сам, при фонаре, прошёл по стеллажам – не доверяя ни ведомости, ни старшему артиллерийскому кондуктору. Девятидюймовых оставалось четыре с небольшим десятка. Шестидюймовых побольше, но шестидюймовая по сухой цели за гребнем – полумера. На день настоящего боя этого не хватало. На два – смех. И подвезти было неоткуда: девятидюймовых для «Бобра» не нашлось и в Артуре – «Бойкий» ночью привёз шестидюймовые, сухари и почту, а главному калибру канонерки предстояло воевать тем, что на стеллажах.

Поэтому я бил скупо. Считал не врага – свои выстрелы. Каждый снаряд теперь шёл не туда, где японец был гуще, а туда, где опаснее: на участок, который вот-вот прорвётся, на лощинку, по которой он подбирался к Хвостову вплотную. Я научился за эти полтора дня видеть берег не глазами, а нутром – где жарче, где тоньше, где сломается раньше.

Прохорова на урезе не было. Вместо него сидел другой унтер, Свиридов – пожилой, основательный, из батарейных, привыкший к своей сухопутной пушке, а не к чужой канонерке за три версты. Он не путал, но и не спешил; поправки его приходили с запозданием на полуудара. Я докладывал поправку себе сам, по тому, что видел в трубу и чего не видел. Часто бил наугад, на чутьё, и сам же морщился: вчера я гордился, что кладу снаряд по таблице, до сажени, а нынче переводил казённый чугун, гадая.

Командир «Бобра» стоял рядом и молчал. Со вчерашнего он переменился – куда девалась его утренняя набыченность; теперь он воевал свой корабль зло, как воюют, когда дело уже не выбирают. Но и он, поглядывая на гребень, нет-нет да косился вниз, на палубный настил, под которым был погреб, и я знал, о чём он косится. Об одном со мной.

– На сколько ещё, лейтенант? – спросил он наконец, не оборачиваясь.

– На сегодня, – сказал я. – Если не зачастит.

Он покивал и больше не спрашивал.

Японец зачастил к полудню. Он подтянул свои полевые батареи ближе и стал доставать нас с берега – не точно, перелётами, но близко; раз осколок щёлкнул по борту, и сигнальщика на мостике ссадило в плечо. Командир дал малый ход, оттянул канонерку мористее, на новую якорную, и стрелять стало неудобнее – дальше, под острым углом, через ту же сопку. Я потерял в точности ещё, а в снарядах – нет: за неточность платишь железом, которого нет.

К двум часам Хвостов прислал с берега клочок бумаги, карандашом, три слова: «Жмут. Дай огня». И я дал – высыпал на тот участок восемь девятидюймовых подряд, восьмую часть всего, что у меня было, и японца там сбило, отбросило, прижало. А через четверть часа он полез в другом месте. И я понял окончательно то, что нутром знал со вчерашней ночи. Огнём с моря я могу затыкать дыры – по одной. Но дыр больше, чем у меня снарядов, и арифметика эта кончится прежде, чем кончится японец.

* * *

К вечеру второго дня я съехал на берег.

Резон был служебный: корректировка разваливалась. Свиридов не тянул, провод рвался по два раза в час, и бить вслепую дальше я не мог – а не бить значило бросить Хвостова. Надо было своими глазами поглядеть, где встали японцы, сговориться о новых ориентирах, поставить наблюдение наново. Командир «Бобра» отпустил меня нехотя, дал шлюпку и двух гребцов, и я пошёл к берегу в сумерках, между всплесками – японец постреливал по урезу наугад.

Окоп Хвостова я нашёл не сразу. То, что вчера было ровной линией с бруствером и проволокой, нынче стало изрытой полосой: траншея то обрывалась воронкой, то была завалена. Люди сидели не в окопе, а в том, что от него осталось. Пахло так, как пахнет вторые сутки боя на одном месте, – горелым, кислым, и ещё тем, что я узнал в Артуре и чего здесь, на жаре, было гуще. Раненых не выносили: некому и некуда. Они лежали тут же, у задней стенки, прикрытые шинелями, и те, что были в памяти, смотрели на проходящего так, что лучше было не встречаться глазами.

Я шёл по этой траншее непривычно, по-морскому неловко, пригибаясь не там, где надо. Чёрная флотская шинель была тут чужой среди серых солдатских, и меня провожали глазами, как провожают всякого нового, от кого ещё не знают, к добру он или нет. С моря война была чище. С моря я не видел того, что видел теперь: во что превращается на этом конце снаряд, который я кладу по таблице спокойной рукой. Я клал их отсюда за три версты – а нынче шёл по тому, что наклал.

Хвостов сидел на корточках у телефонного ящика, серый, как и был, только серее. Он мне обрадовался – без улыбки, одними глазами; так радуются не человеку, а тому, что человек значит. За мной значился огонь с моря, единственное, что у него ещё было сверх его собственных штыков.

– Живой, моряк, – сказал он. – А я уж думал, тебя сегодня ссадили.

Мы сговорились скоро – он показал мне на пальцах, откуда жмут и куда я ему нужнее всего, я наметил два-три ориентира попроще, чтоб и Свиридов не сбился. Я уже собирался назад, к шлюпке. Тут в окоп, согнувшись, проскочил ещё один – молодой прапорщик, чужой, не из роты Хвостова, в шинели не по росту. По лицу его было видно всё, что он нёс, прежде чем он открыл рот.

Он принёс ответ. Третьяков ещё днём послал в тыл, к Фоку, за резервами – за теми резервами, что стояли в версте за позицией, целые, нетронутые, целая дивизия, не нюхавшая пороху с самого подхода японца. Послал не первый раз. И прапорщик принёс то, что Фок ответил.

– Резервов не будет, – сказал прапорщик. Он сказал это тихо и ровно, как говорят затверженное, чтоб не сорваться. – Его превосходительство велел держаться своими силами. Резерв нужен для прикрытия отхода. Расходовать его на позицию его превосходительство считает несвоевременным.

В окопе стало очень тихо. Где-то близко стучал японский пулемёт, и кто-то стонал у задней стенки, но это была другая тишина.

Я стоял у стенки, в чужом окопе, лишний здесь человек с моря. Во мне поднималось знакомое – то самое, что я возил с собой все эти месяцы и от чего так и не отделался. Этот ответ Фока я знал наперёд – заранее, как знают конец давно прочитанной истории: резервы не введены, позиция оставлена. Раньше это были для меня слова. Теперь – люди у задней стенки, Хвостов, прапорщик с затверженным лицом; и я знал, чем кончится, а сделать не мог ничего.

Я мог пристрелять полосу, угадать обход, положить снаряд по чутью. А заставить генерала в версте отсюда послать людей туда, где они нужны, – не мог.

– Передай Третьякову, – сказал Хвостов прапорщику, не вставая, – что держим. Пока есть чем.

Прапорщик козырнул и пополз назад. Хвостов поглядел на меня снизу.

– Слыхал, моряк? – сказал он. И всё. Не стал ни ругать Фока, ни жаловаться, ни просить. Поглядел только – и отвернулся к телефонному ящику.

Я полез к шлюпке. За спиной у меня держался окоп, которому отказали в помощи, и я уносил с собой огонь с моря – всё, что мог ему дать, и чего было мало.

* * *

Третий день решил всё.

Японец навалился с рассвета – всем, что подтянул за двое суток. Артиллерия в три голоса. Пехота по всему фронту. Упрямо, без хитростей. Он знал, что у защитника кончается всё, и не берёг крови: у него её было больше.

Я бил с рассвета. К восьми понял, что бью последнее.

Девятидюймовые тратил поштучно, как патроны в последней обойме. Только туда, где прорвут сейчас, сию минуту. Михеев с подносчиком подкатывали их уже не бегом – по одному. Я видел по его лицу: он считает вместе со мной. Командир «Бобра» больше не спрашивал «на сколько». Он сам всё видел. Между залпами стояла тишина, какой на стреляющем корабле не бывает. Стрелять стало нечем.

Последний ушёл в начале десятого.

Я положил его на лощинку перед окопом Хвостова. По ней японец уже поднимался в полный рост – чуял, что огонь с моря иссяк. Снаряд лёг хорошо. В гущу. Последний раз – по-вчерашнему хорошо. Японца смело, лощинка очистилась. На минуту. Потом он полез снова. А крыть было нечем.

– Всё, – сказал я командиру. – Девятидюймовых нет.

Он кивнул на корму: шестидюймовая ещё есть. Я качнул головой. Шестидюймовыми по этому скату, под острым углом, с дальней якорной – всё равно что отгонять собаку мелочью. Пошуметь – мог. Удержать – нет.

И тут берег пошёл.

Я увидел в трубу, как окопная линия Хвостова дрогнула, попятилась. Из развороченной траншеи полезли наверх серые фигурки – не бегом ещё, а перебежками, огрызаясь, унося раненых. За ними, по гребню, повалил японец. Позиция, которую трое суток держали штыком и моим огнём, посыпалась не оттого, что её взяли. Держать её стало некому и нечем: патроны у Третьякова вышли, резервов Фок не дал, мой погреб был пуст. Всё сошлось разом, как и должно было сойтись, – только на двое суток позже, чем сходилось без меня.

* * *

В отходе спина сама ищет пулю – это страшнее самого боя, где врага хоть видно. А страшнее всего, когда отход срывается в бегство. Так сорвался тот, другой Цзиньчжоу, что я носил в памяти: взятый за один день, с полком, который не отступил, а побежал, бросив пушки.

Здесь не побежали.

Третьяков выводил полк в порядке – то, что от полка осталось, огрызаясь, поротно, цепляясь за каждую складку. А резерв Фока, который не дали на позицию, теперь прикрывал отход – пригодился-таки, как Фок и берёг.

Патроны, которых не хватило Третьякову на третий день, тоже были – лежали в тылу, в запасе. Их Фок, отступая, велел взорвать, чтоб не достались японцу. Я узнал об этом уже в Артуре, и лучше бы не узнавал.

А я делал последнее, что мог. Шестидюймовая «Бобра» била теперь не по скату, а по гребню – по тому самому, что мы трое суток удерживали, а теперь оставляли японцу. Я клал снаряды позади отходящих, в спину наступающему, – стену разрывов между нашими и японцем, чтоб он не сел нашим на плечи. Это было то немногое, на что годилась шестидюймовая под острым углом: не убить, так задержать. И японец придерживался. Не из страха перед моими гостинцами в два с половиной пуда – он за три дня насмотрелся и не на такое, – а из той осторожности, с какой даже победитель не лезет очертя голову туда, где ещё огрызаются.

К полудню перешеек был оставлен. Наньшань, которому положено было пасть в первый же день, держался три и пал на третий. Не сломленный – оставленный, в порядке, с вынесенными ранеными и пушками, с которых сняли затворы, – самих орудий увезти не сумели. Разница в двух днях и в том, как именно пасть, на бумаге не значит ничего. На земле она значила тысячи жизней – тех, кого вывели вместо того, чтоб бросить.

Я видел в трубу, как их выводили. Как четверо тащили на шинели пятого, и шинель провисала. Как артиллеристы, которым нечем было увезти пушку, в последнюю минуту вынимали затворы и сбивали прицелы, чтоб не досталась целой. Как Хвостов – я узнал его по серой фигуре у телефонного ящика, который он так и не бросил, – уходил последним в своей роте, пятясь, лицом к японцу. Крикнуть им отсюда я не мог ничего. Я мог только класть и класть шестидюймовые позади них, выгораживая разрывами тропу, по которой они уходили, – и клал, пока они не втянулись за обратный скат, в мёртвое для японца пространство.

«Бобр» снялся с якоря последним, когда на оставленном берегу уже ходил японец и пристреливался к нам с гребня из полевых. Командир дал ход, и старая канонерка, расстрелявшая весь свой главный калибр, пошла в Артур.

Я стоял на корме и смотрел, как уходит назад Цзиньчжоуский залив. Где-то там, по дороге на юг, отходили к Артуру остатки Третьякова. А правее, за низким мысом, в вечерней дымке лежал ещё не тронутый, целый, со складами, молами и доком город – Дальний. Через день-два японец его возьмёт и сделает своей базой: пристанью для осадных пушек, что станут потом крушить Артур.

И впервые за эти три дня то бессилие, что давило меня в окопе Хвостова, отпустило. Дальний, в отличие от Фока с его резервами, был делом, до которого я дотягивался. Оборонить его нельзя. Но не отдать целым – можно.

До Артура было полсуток хода – и эти полсуток я простоял на корме, подбирая слова, которыми буду ломать в штабе чужое «нет».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю