444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 3)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Иванов вернулся к ночи – невысокий, кряжистый, с тяжёлыми руками минёра, ступавший косолапо и твёрдо, как ступают люди, привычные к качке и тяжестям. По нему и не видно было, что это он нынче убавил японский флот на треть, – только пахло от него туманом и машинным маслом. Его уже прочили к ордену – и теми же словами поминали недавнюю угрозу суда, одни и те же уста, не замечая стыка. Я пробился к нему сквозь поздравлявших и сказал то немногое, что хотел: что банка стояла там, где надо, и что поставить её против предписания решился бы не всякий.

Он поглядел на меня исподлобья, тяжело, и ответил, как гвоздь вогнал:

– Под суд я готов был. На дно – нет.

И всё. Повернулся и пошёл к своим – косолапо, твёрдо, не оглядываясь. Я не стал его догонять.

Глава 5
«На длинный берег»

Окна, пробитого банкой Иванова, Макаров не дал затянуть и на сутки.

Назавтра эскадра вышла в море – линией, с крейсерами впереди и моим отрядом в охранении. Не красться дозором, не отстаиваться на рейде – показать себя. Мы легли на норд-ост, к Эллиотам, тем курсом, каким всю войну ходил тут один японец. С мостика «Сторожевого» я оглядывался через плечо на то, чего не видел с зимы: наша линия шла по чистой воде, дым столбами, и ни единого чужого силуэта на горизонте.

Того не вышел. Его дозорные крейсера сунулись с зюйда, посчитали наши трубы, подержались на пределе видимости и растаяли: после вчерашнего утра менять оставшееся на драку без выбранного места и часа он не желал. У Эллиотов мы застали пустую воду и свежий угольный след – стоянку транспортов оттянули глубже, под берег, под сети и под батареи. Крейсера наши с час ходили у самой кромки чужих полей, дразня; японец не принял.

Лезть глубже было нельзя, и я знал это, пожалуй, твёрже всех на эскадре: у Бицзыво мелко, а мин там стояло теперь куда больше ивановских – вчерашний урок обе стороны выучили разом. Соваться линией в чужие банки значило разменять броненосец на азарт. К вечеру повернули домой – без единого выстрела главным калибром; а на стенках нас встречали как с победы, и по-своему это было верно. С самой зимы хозяином в это море выходил один Того. Нынче вышли мы – и он смолчал.

На разборе Макаров сказал об этом одной фразой: «Море отпирают не разом, а по одной двери». Назавтра её повторял весь Артур.

* * *

Через три дня после гибели «Хацусэ» Макаров отдал меня сухопутным.

Он вызвал меня утром, и шёл я с лёгким сердцем – после банки «Амура» вся эскадра ходила с лёгким сердцем. Впервые за войну дышалось. Блокада надломилась. Того ушёл зализывать раны к Эллиотам, кольцо разжалось, у нас появилась куцая свобода движения – та самая, по которой мы изголодались за зиму под боном. Я думал, зовут за новым морским делом: ночной выход, перехват, разведка. К такому я был привычен. Такого и хотел.

Макаров стоял не у морской карты. У другой – у большой карты Квантуна, свежей, ещё в жёстких сгибах. Синело море, желтела суша. Меж двух заливов лежала узкая жёлтая перемычка – Цзиньчжоуский перешеек. Горло. Проглотив его, японец запирал Артур с суши наглухо.

– Море мы у японца на время отняли, – сказал он без предисловий, ткнув пальцем в синеву. – Полморя. На неделю, на две. А он за эту неделю не в море смотрит, лейтенант. Он смотрит сюда. – Палец перешёл с синевы на жёлтую перемычку. – Оку высадил армию и ведёт её к перешейку. И вот этого – слышите? – этого мы с вами уже не отменим. Ни «Амуром», ни миноносцами, ни всем флотом. Армия на берегу. Она дойдёт до Цзиньчжоу. Там будет драка. И от того, как она кончится, зависит, сколько проживёт Артур.

Я молчал и смотрел на жёлтую перемычку. Я знал про неё всё. День, когда там будет драка. Чем она кончится. Сколько наших ляжет на сопке Наньшань за один этот день – потому что Третьякова не подопрут резервом и не дадут ему огня с залива как следует. Старая беда, о которой не предупредишь: она уже едет в письме, а письмо с почты не вернёшь.

– Цзиньчжоу будет держаться, – сказал я. И прибавил, потому что молчать было нельзя, а сказать всё – невозможно: – Если поддержать его с моря. С залива Талиенван корабли достанут до перешейка. Канонерки, мелкосидящие. Огнём по флангу. День, два можно выиграть.

Макаров посмотрел на меня поверх карты – тем взглядом, что взвешивал, а не любопытствовал.

– Можно. Об этом и речь. – Он выпрямился. – Я отдаю вас на берег, лейтенант. Точнее – на стык, на самую кромку, где море ещё дотягивается до суши. Пойдёте на «Бобре» – он с парой миноносцев отправится в Талиенван поддерживать сухопутный фланг. Ваше дело – корректировать огонь по берегу, связать море с окопом. Дело новое, в наставлениях его толком нет. Делать будем на ощупь. – Он помолчал. – Вы за зиму показали, что считать умеете и под огнём не теряетесь. На перешейке понадобится и то, и другое. Идите принимайте дело.

Я вышел и постоял на крыльце штаба, привыкая. С гавани тянуло углём и мокрым железом; внизу, на воде, перекликались катера, где-то били в рынду. Наместник со всем штабом ещё в двадцатых числах апреля ушёл поездом в Мукден – успел, пока Оку не сел на железную дорогу. Советы беречь корабли шли теперь в крепость телеграфом; телеграф работал исправно. Зимой моя война была морская, понятная: свой мостик, свой корабль, своя вода. Теперь – длинный берег, где всё чужое. Где стреляют не по кораблям, а по людям в окопах. И где мой справочник, до сих пор молчавший про море, разворачивался во всю свою страшную подробность: каждая сопка этого берега, каждая дата – наперёд.

Михеев ждал внизу с пролёткой; лошадь его дремала, свесив губу. Я сказал, что нас переводят к сухопутным, на берег. Он крякнул.

– На сушу, вашбродь? Мы ж моряки. – Он подумал, разбирая вожжи. – Ну, на сушу так на сушу. Лошадь вон тоже не спрашивает, куда её запрягли.

И тронул.

* * *

В Талиенван я пошёл на канонерской лодке «Бобр»; охранением при ней шли миноносцы «Бойкий» и «Бурный» – днём держать дозор мористее, ночью бегать в Артур за снарядами и почтой.

Командир «Бобра» встретил меня без восторга. Вежливо – и без восторга: морскому офицеру придали корректировщика, штатского по сути человека при чужом деле. Я его понимал. Я и сам не знал толком, кто я теперь и чем буду полезен. Знал одно: должен.

«Бобр» был стар, тих и неказист. Приземистый железный утюг о двух мачтах; орудия для такой посудины нелепо большие – торчали словно прямо из палубы. На эскадре его держали за обузу: тихоход, в боевую линию не поставишь. Теперь понадобилось достать пушкой в мелкую воду, куда броненосцу хода нет, – и обуза оказалась нужнее иного броненосца.

Я ходил по тесной железной палубе, привыкал к чужому кораблю. Палуба мелко дрожала под ногами, по-стариковски; от трубы наносило тёплой гарью. Команда косилась на приданного корректировщика. За бортом мокрым линём ходил лот и раз за разом выпевал малые глубины: два с половиной, два, опять два с половиной. К такой воде под килём моряку притерпеться трудно.

Мы шли заливом на малом ходу. Вода стояла жёлто-серая, мутная от мелководья. Я стоял у борта и впервые в жизни смотрел на войну не с моря в море, а с моря на сушу.

Залив Талиенван лежал гладкий, мелкий, в дымке. По левому борту медленно разворачивался берег: рыжие, голые, складчатые сопки. Я видел их на старых фотографиях в книгах. Ходил по ним когда-то туристом, с фотоаппаратом, – в той, другой жизни, где эти сопки были просто рыжими холмами на краю чужого тихого моря. Теперь я шёл к ним не туристом. Тем, кто знает, где они станут могилами.

– Глубины тут собачьи, – проворчал командир «Бобра», глядя на лот. – Сядем – никто не снимет. Канонерке тут ещё куда ни шло, броненосцу – гроб. Оттого нас и шлют: где другому гроб, там мы работаем.

– А до перешейка дотянетесь?

– Носовой девятидюймовкой – дотянусь, если корректировщик будет толковый. – Он покосился на меня скорее с сомнением, чем с неприязнью. – Будете толковый, лейтенант?

– Постараюсь.

– Старайтесь. Тут стараться надо за двоих: за себя и за того пехотинца на сопке, которого ваш недолёт накроет вместо японца.

Я запомнил. Зимой я считал на воде: свои корабли, чужие транспорты, дистанции залпа. Теперь в счёт входила чужая спина в окопе – серая, согнутая над лопатой.

* * *

К перешейку мы подошли под вечер, и я увидел Наньшань.

Невысокая пологая сопка перегородила горло перешейка от залива до залива; «Бобр» тащился вдоль берега малым ходом, и она поворачивалась к нам то одним плечом, то другим. Ничего грозного в ней не было – бурый горб земли в закатном свете, каких на этом берегу сотни. Но для меня этот горб был лицом: знакомым лицом человека, которому скоро умирать, а он того не знает.

Закат лежал на склоне ровно и покойно, от воды тянуло тёплым илом – по всей кромке берега открывалась отливная полоса. На этой сопке через неполных две недели ляжет цвет третьяковского полка; я знал день, знал, что обход придёт по отливной полосе – по той воде, по которой мы сейчас шли. И держал язык за зубами, так что во рту от молчания было сухо, как перед боем.

И вот этот приморский фланг был теперь моим.

На сопке и под ней кипела работа – полк Третьякова зарывался в землю, и в трубу видно было свежие шрамы окопов на буром склоне, фигурки с лопатами, серые нитки брустверов, чёрные точки выставленных орудий. Ветер доносил с берега слабый стук и голоса – работу было слышно даже с воды. Наньшань укрепляли уже не первый день: те самые дни, что я отнял у Оку набегом, что подарила банка «Амура». Неделя, оплаченная «Стройным» и машинной вахтой Гаврюшки, лежала теперь вот здесь, на этом склоне, – в свежих окопах, в лишних рядах проволоки. Моя морская неделя, переведённая на язык лопаты и мешка с землёй.

«Бобр» стал на якорь в полумиле от берега, и я съехал на шлюпке к приморскому флангу позиции – представиться и сговориться, как будем работать. Встретил меня штабс-капитан Хвостов, ротный с левого, приморского участка, – немолодой, обветренный, с серым от усталости лицом. Под ногтями у него была земля – та, что въедается за неделю окопной работы и уже не отмывается. На мой морской мундир он поглядел без любопытства.

– Корректировщик, значит. Прислали-таки. – Руки он не подал: обе были заняты, в одной планшет, в другой недопитая кружка. – Ну, пойдёмте, покажу, по чему вам стрелять. Чтоб вы заодно по нас не выстрелили.

Он повёл меня ходом сообщения, согнувшись, и я согнулся следом – неловко, по-морски: впервые я шёл не по палубе, а по окопу, узкому, сырому, рыжему. Пахло развороченной глиной и человечьим жильём – дымом, мокрым сукном, хлебом. Окоп был свежий, бруствер ещё не сел, мешки с землёй лежали мокрые; на дне хода стояла тонкая ржавая вода со щепой, и глина чавкала под сапогами, не отпуская подошву. Хвостов показывал: вот левый фланг, вот под ним отливная полоса, вот сюда полезет японец в обход, когда начнётся. И просил одного – накрыть ему эту полосу с залива по его знаку: своих пушек на фланге мало, а та полоса – его погибель.

Я слушал и узнавал каждое его слово наперёд. Он говорил про обход по отливу как про опасение – мало ли что может статься. А я знал, что так и будет, в точности, через неполных две недели, и что по этой полосе придёт конец его роте, если флот не накроет вовремя. С адмиралами такое знание носилось легче; с окопным капитаном, у которого земля под ногтями и стынет чай в кружке, – никак.

– Накроем, – сказал я. – Дайте только наблюдателя с телефоном к самому урезу, чтоб корректировал, и условимся о сигналах. Полосу накроем.

– Дай-то бог. – Хвостов впервые поглядел на меня прямо, и в усталых глазах его не было ни сомнения, ни вызова – одна голая нужда. – Мне эту полосу, моряк, закрыть нечем, кроме твоего обещания. Так что уж постарайся. Очень тебя прошу.

Слово я давал второй раз за эту войну – и помнил, чем кончилось первое, на «Стройном»; оттого второе далось тяжелее первого.

Обратно к шлюпке он повёл меня тем же ходом сообщения, и по дороге я нагляделся на его роту. Солдаты копали молча, без надсады – той ровной мужицкой работой, какой роют не яму, а будущую свою позицию. Лопаты входили в глину с одинаковым сырым хрустом, раз за разом, по всему склону, и от бруствера пахло свежей землёй, как от вскопанной по весне гряды. Лица у всех были серые, обношенные, спокойные.

Кто-то приколачивал к брустверу доску, кто-то спал прямо в нише, подложив под голову скатку, кто-то варил в котелке над таганком – тянуло луком и дымом. Мешки, доски, котелки, проволока, серые спины – всё это лежало на буром склоне тонким, наспех слепленным слоем. Людей мало, а поле перед ними велико.

У самой шлюпки Хвостов придержал меня землистой рукой – тяжёлой и сухой, как доска.

– Ты, моряк, главное – наблюдателя пришли толкового, – сказал он тихо, чтоб не слыхали солдаты. – Не из храбрых дураков, а из тех, кто под огнём цифры не путает. От него тут будет зависеть больше, чем от меня со всей моей ротой: он мне с уреза глаза заменит. А без глаз я слепой, и рота слепая, и полоса эта нас и съест.

– Пришлю толкового, – сказал я. – А надо будет – сам сяду.

Он поглядел на меня, и в обветренном сером лице шевельнулось что-то вроде надежды; от этой надежды мне сделалось тяжелее, чем от давешней его нужды.

А за спиной у перешейка, за Наньшанем, в глубине залива, лежал Дальний.

Я повернул трубу – окуляр пришлось протереть рукавом – и долго смотрел на русский торговый порт, выстроенный с размахом: молы, краны, склады, угольные причалы, целый город при нём. Лучший порт на всём побережье; над причалами висела рабочая угольная дымка. И я знал – так же твёрдо, как про Наньшань, – что Цзиньчжоу падёт и Дальний достанется японцу, и достанется целым, и станет его главной перевалочной базой. Через эти молы и краны Оку и Ноги повезут под Артур пушки, снаряды, осадные мортиры – всё, чем потом полгода будут крушить наши форты. В моих книгах русские отошли, не разрушив порта, – бросили японцу готовую базу, как бросают накрытый стол.

Краны стояли в закатной дымке, молы ждали, угольные ямы были полны; город при порте зажигал первые огни – спокойные, домашние, не военные. И поверх знания во мне медленно складывалась одна мысль – ещё без слов, без формы; я её пока не трогал, давал отлежаться. Время ещё было.

* * *

Назад, к Артуру, «Бобр» шёл в темноте. Машина стучала ровно, по-стариковски, за бортом шла чёрная вода. Сухопутная война, ещё вчера далёкая, была теперь вот она – за кормой. Тёмная, пахнущая разрытой землёй и угольным дымом Дальнего.

Удержать Наньшань я не мог. Это решали резервы, которых не пошлют, и патроны, которых не достанет, – не я с одной носовой девятидюймовкой на неказистой канонерке. Но узкий приморский фланг Макаров отдал мне. И на этом фланге можно было сделать, чтобы за сопку заплатили дороже, чем заплатили в моих книгах. Накрыть Хвостову отливную полосу, когда подаст знак. Выиграть полку день. Может, два. Не больше – но и не меньше.

На рейд «Бобр» втянулся за полночь; редкие огни дробились на чёрной воде. Я сошёл на стенку, и сапоги мои оставляли на чистом артурском камне рыжие отпечатки – засохшая глина с того перешейка, первая сухопутная грязь за всю мою морскую войну. Счищать её я не стал.

Глава 6
«Перешеек»

Армия Оку пришла к Цзиньчжоу пылью.

Сначала на северном горизонте, над жёлтыми складками сопок, встала ровная бурая муть – не туча, не дым, а пыль, поднятая многими тысячами ног, копыт и колёс; она стояла третий день и всё росла, и всякий на позиции, кто умел читать такие знаки, понимал, что под этой мутью к перешейку подходит не отряд и не полк, а целая армия – неспешно, всем своим тяжким весом, и остановить её было нечем.

С мостика «Бобра», вставшего на якорь в бухте Хунуэза, на талиенванской стороне перешейка, я смотрел на эту пыль в трубу. Мористее, на плёсе, держали дозор «Бойкий» с «Бурным» – двое сторожей на всю здешнюю воду. Под нею к перешейку шла армия – и я один на всей позиции знал ей истинную цену: и сколько штыков, и сколько пушек, и то, что Оку не полезет в лоб, а будет весь день молотить артиллерией, выкашивая окопы вместе с теми, кто в них. Знание это лежало во мне холодным грузом. Поделиться им было не с кем: расскажи я, откуда мне ведома японская диспозиция, – и Ставров получил бы свою бумагу.

Одно в этой диспозиции было моё. Срока Оку не уступил: по книгам он ударял тринадцатого, и всё шло к тому, что ударит день в день – недостающего он решил не ждать. Но три транспорта, что легли на дно у Бицзыво, были его пушки и его парки. Армия подходила та же – и не та: на три парохода тоньше. Почём пойдёт эта разница, должен был показать склон.

Берег перед нами жил последним предбоевым днём. На буром склоне Наньшаня, перегородившего перешеек от залива до залива, дорывали последние окопы, тянули последнюю проволоку, подносили на горбу снаряды к врытым орудиям. Полк Третьякова – тонкая цепочка серых людей поперёк жёлтого горла Ляодуна – готовился встретить то бурое, что надвигалось с севера. Их было мало. И подмоги им не будет: генерал Фок, у которого под рукой стояли свежие полки, держал их при себе – для отступления, которое уже наметил в уме. Двинул бы он их к перешейку – Наньшань стоял бы не день, а неделю; но Фока переменить было не в моей власти, как не в моей власти было отменить самую армию Оку.

Что было в моей власти – лежало вот тут, подо мной, в железном корпусе старой канонерки: одна носовая девятидюймовка да кормовая шестидюймовая, способные достать с залива до приморского фланга позиции. Малость. Но этой малостью я мог накрыть отливную полосу, по которой пойдёт в обход японская колонна. Накрыть и сорвать обход. Выиграть Третьякову час, другой, третий. Ради этого меня сюда и прислали, и ради этого я третий день не сходил с «Бобра», вылаживая до мелочи то единственное, что мог сделать.

Вторую канонерку – «Сивуча» из Инкоу, которому до перешейка было полсуток ходу, – штаб не дал и дать не мог: «Сивуч» сидел в устье Ляохэ пробкой, при городе и баржах, и мимо японских дозоров его оттуда не выпустили бы. По берегу предстояло работать одному «Бобру».

Михеева я взял с собою на «Бобр» – он прижился у носового орудия подносчиком и был доволен: при пушке, при деле, не в тылу. Вечером, как стемнело, на палубе не говорили громко. Грели чай. Чинили что-то под колпаком, при затемнённом фонаре. Кто умел – писал письмо. Все знали: утром будет жарко. И берег за бортом тоже примолк – там, в окопах, в тот вечер тоже грели чай и писали письма те, кому наутро стоять под японским молотом.

Перед сном я ещё раз прошёл к носовому орудию. Старая девятидюймовка, неуклюжая и громоздкая, единственная моя надежда на завтра, нависала над полубаком чёрной тушей; комендоры уже выложили у неё снаряды, обтёрли, проверили затвор. Старший комендор огладил казённик ладонью и сказал ни к кому: «Постарается, родимая. Не впервой». Я тоже тронул холодную сталь и пошёл к себе – и не уснул в ту ночь ни на час.

* * *

Корректировка морского огня по сухопутной цели – дело, какого в наставлениях не было, и мы выдумывали его на ходу, втроём: я, командир «Бобра» да штабс-капитан Хвостов на берегу.

Сложность была не в том, чтобы полосу видеть, – с якорной её было видно всю, от гребня до уреза. Сложность была в том, что окоп Хвостова сидел над самой полосой, и между «перелётом в японца» и «недолётом в своих» лежала полусотня саженей. Мерить их с воды, по всплеску, за две версты я не брался: наугад на войне попадают чаще в своих, чем в чужих. Нужен был глаз – человек на берегу, у самого уреза, который видел бы и цель, и наши разрывы в шагах, а не в кабельтовых, и говорил бы, куда переносить.

Такого человека – наблюдателя – я выпросил у Хвостова и посадил на левом, приморском краю позиции, в ровике у самой воды, с телефонным аппаратом, протянув к нему по дну ровика кабель от берегового телефона, а от того – провод, поданный со шлюпки на «Бобр». Связь выходила в три колена, ненадёжная, рвущаяся, – но другой не было. Мы условились о словах. «Перелёт», «недолёт», «вправо», «влево» – по сажени, по полусажени; «накрытие» – когда ляжет в цель; «беглый» – когда крыть без счёта, на поражение. Простые слова, какими можно за минуту научить и матроса, и солдата; в этих простых словах и была вся моя выдумка.

Наблюдателя Хвостов дал мне толкового – унтер-офицера Прохорова, артиллерийского разведчика, из тех немногословных мужиков, что под огнём не теряют головы и цифр не путают. Я сам отвёл его на левый край позиции, в ровик у самого уреза. Показал, как держать трубу. Как давать поправки в простых словах. Как беречь телефон от осколка и от собственного сапога. Он слушал, кивал, повторял за мной коротко: перелёт, недолёт, вправо, влево, накрытие, беглый. К концу понял всё. Уходя, я обернулся. Он сидел в ровике один, маленький, у самой воды, с трубой и телефоном – на самом краю той полосы, по которой завтра пойдут японцы. От него, от его глаза и его спокойствия, зависело теперь, удержит Хвостов фланг или нет. Я вернулся и пожал ему руку, чего унтеру обыкновенно не делают. Он удивился, но руку пожал.

Накануне мы пристрелялись – тихо, без шума, по два снаряда, чтобы японец за пылью не разобрал, что канонерка нащупывает отливную полосу. Наблюдатель давал поправки, я переносил, командир «Бобра» бранился вполголоса на старую пушку, что слушалась туго, – но к вечеру мы поймали ту полосу в вилку и забили её в таблицу, в углы и прицелы, намертво. Теперь, когда японец по ней пойдёт, мне останется одно: дать наблюдателю отмашку и крыть по готовому.

– Ну, моряк, – сказал мне Хвостов вечером, когда я съехал на берег проверить телефон, – половину дела ты сделал. Дай бог, чтоб провод выдержал. У меня от него теперь жизнь зависит, а он, вишь, на соплях да на честном слове.

– Выдержит, – сказал я и сам в это не очень поверил.

* * *

Артиллериста я встретил в тот же вечер, на батарее за гребнем, куда зашёл сговориться, чтоб его пушки и мой «Бобр» не били ненароком по одному месту дважды, оставляя другое пустым.

Капитан Гобято был молод, сухощав и в очках – какие нечасто увидишь на боевом офицере. С первого слова я понял, на кого попал. Редкая порода: человек, что воюет не одной храбростью, а головой, и кому само устройство боя интереснее собственной в нём славы. Он водил меня вдоль орудий. Пушки стояли за обратным скатом гребня – с поля их было не видать вовсе. Объяснял он тихо и увлечённо, будто не назавтра бой, а лекция в училище:

– Вот, глядите. Пушку прячу за гребень, с поля её нет. Японец видит мою пехоту, видит её окопы, а откуда по нему бьют – не видит, и батарею мою подавить не может, потому что не знает, куда класть. А я по нему бью через гребень, по наблюдателю на гребне, по углу и прицелу. Стрельба с закрытой позиции. В наставлениях её покамест нет, в академиях над ней посмеиваются – а она завтра будет жить, когда открытые батареи японец сметёт за полчаса.

Я слушал и помалкивал. То, что этот капитан в очках выдумал на коленке, под носом у подходящей армии, было толковее всего, что я видел за войну на батареях. И додумался он сам, своей головой, – не от учёности, а от простого хозяйского нежелания терять зря пушку и людей.

– Подавят вас завтра, – сказал я. – При всей хитрости. Японца вчетверо.

– Может, и подавят. – Он сказал это без страха, просто прикидывая. – Но не за полчаса, как открытую. За полчаса не дамся – а полчаса на войне это много, лейтенант. За полчаса пехота либо встанет, либо ляжет. Моё дело – чтоб не легла раньше времени.

Он провёл меня к крайнему орудию, где номера набивали в передки последние снаряды, и я поглядел на их работу – спорую, молчаливую, без суеты, какая бывает у людей, знающих, что половина из них завтра не доживёт до вечера, и оттого делающих дело особенно чисто.

– А мало вам пушек, капитан, – сказал я.

– Мало. – Он снял очки, протёр о полу шинели, надел снова; взгляд за стёклами был спокойный и невесёлый. – Всего мало. Пушек мало, снарядов мало, людей мало. Японца вчетверо. – Он помолчал. – Знаете, о чём я думаю, лейтенант? Не о завтрашнем дне даже. О том, что под Артуром, когда нас туда отожмут, понадобится бить навесом по ближнему японцу, в упор, через свой же бруствер, а полевая пушка так не умеет, у неё настильно. Нужна мортирка. Маленькая, чтоб швырять бомбу круто вверх и ронять её японцу за пазуху, в траншею. Такой пушки нет. Стало быть, придумаем.

Он сказал это просто, без позы, тоном, каким говорят о завтрашней погоде, и пошёл дальше вдоль орудий – поправить наводку, прикрикнуть на номера, потрогать рукой замок. Я глядел ему вслед. Очкастый капитан, который завтра будет драться против вчетверо сильнейшего, а думает уже о войне, до которой ещё надо дожить. Таких на перешейке было мало. А держать его наутро предстояло именно таким.

* * *

Японец ударил на рассвете тринадцатого мая.

На «Бобре» в ту ночь не спал никто. Перед самым рассветом всё затихло – так затихает море перед валом. Слышно было, как на берегу перекликаются часовые. Как плещет под бортом отливная вода. Как стучит у меня в висках.

Потом серый восток на севере дрогнул.

И покатился гул.

Не залп – сплошной, слитный рёв. Десятки орудий разом. Тот самый методичный молот, которым Оку и собирался всё утро дробить наши окопы.

Над Наньшанем встала земля.

Бурые кусты разрывов вспухали по склону. Один за другим. Ряд за рядом. Перепахивали свежие окопы – с проволокой, с брустверами, с людьми. Японец бил не торопясь, клал снаряд к снаряду, выкашивал позицию перед тем, как двинуть пехоту. Полк Третьякова вжался в землю и терпел. Отвечать было почти нечем: наши открытые батареи японец нащупал и подавил в первые полчаса – как Гобято и предупреждал накануне.

Все, кроме Гобято.

Из-за гребня, ровно и размеренно, били в ответ его невидимые пушки. По наблюдателю. По углу. Через гребень. Японец их не видел – и достать не мог. Он метался огнём по голому скату, искал батарею, которой там не было. Один капитан в очках держал дуэль против вчетверо сильнейшего. И не проигрывал.

К полудню японец двинул пехоту.

Из-за северных сопок, из-под пыли, потекли на перешеек серо-зелёные цепи. Густо, волна за волной. Как накатывает на отмель прибой. Они шли на проволоку, на пулемёты, на то немногое, что уцелело от третьяковских окопов под утренним молотом. Над полем встал треск – ружейный, пулемётный, ровный, безостановочный. В него вплелись редкие злые хлопки наших уцелевших пушек. Первую волну положили перед проволокой. Положили и вторую. Серо-зелёные цепи откатывались, оставляя на жёлтом склоне неподвижные пятна, и накатывали снова, и снова ложились. Полк Третьякова держался. Держался весь этот первый день – тонкая серая ниточка поперёк жёлтого горла, о которую, накатывая, разбивалась целая армия.

К «Бобру» с берега подходили шлюпки. Увозили в тыл раненых – кого успевали вынести из-под огня. Их складывали на корме, прямо на палубный настил, и настил под ними темнел. Я старался не смотреть туда. Не теперь. Теперь надо было держать в голове холодным одно: таблицу и полосу. А не эти тёмные пятна на корме.

День тянулся без конца. Солнце поднялось, постояло в зените, поползло к закату – а бой всё не стихал. Японец бил и бил; пехота откатывалась и накатывала снова; Гобято из-за гребня держал свою упрямую дуэль. А полоса слева всё лежала пустая. Японец её пока не трогал – берёг обход на потом, на тот час, когда отлив обнажит песок до самого дальнего камня. Раза три мне казалось, что началось: наблюдатель давал по телефону короткое слово, я весь подбирался, комендоры замирали у замка. И всякий раз – отбой. То японская разведка сунется к воде, то померещится фигура на песке. Ложная тревога. И снова пустая полоса. И снова ожидание.

* * *

Шлюпка ткнулась в борт под кормой, и на этот раз я пошёл её принимать сам. Не знаю зачем. Должно быть, устал стоять у пустой полосы и держать в голове одни углы, а тут – живое дело, руками.

Их было четверо. Троих подняли по штормтрапу на руках, четвёртого – на растянутой шинели, за четыре угла, потому что иначе он бы не доехал. Матросы приняли ношу молча, привычно уже, и разложили на корме, на настиле, между кнехтом и кормовой шестидюймовкой. Санитар, что привёз их, – солдат с чужого фланга, немолодой, с серым от пыли лицом, – перелез следом, сел на банку и не встал сразу, а посидел, глядя на свои руки. Руки у него были бурые до локтя, и он их не вытирал.

– Этих довезли, – сказал он никому. – А кого не довезли, тех уж не считаю. Со счёту сбился к полудню.

От берега до борта было полверсты чистой воды, и всю дорогу над шлюпкой пело; у санитара на плече рукав был порван вдоль, будто ножом, – не ножом, конечно. Самого пореза он под рукавом, похоже, ещё не заметил.

Я присел на корточки у того, что на шинели. Мальчишка. Года на два моложе Михеева, может, и на три; борода ещё не росла, только светлый пух на верхней губе, и этот пух был весь в засохшей глине пополам с чем-то тёмным. Ниже пояса шинель промокла и прилипла, и я не стал её отворачивать – и без того было видно, что доктору там делать почти нечего. Он был в памяти. Смотрел мимо меня, в белёсое небо, и губы шевелились – считал что-то или молился, не разобрать. Я взял его за плечо, за целое, и сказал, что везём к доктору, сейчас, скоро. Соврал ровно, как говорят детям. Он перевёл на меня глаза и спросил тихо, без страха, деловито – так спрашивают о постороннем:

– Ваше благородие, а с моря – это вы били?

Я сказал, что мы.

– Хорошо клали. По низу хорошо. – Он собрался с силой на длинную для него фразу: – Только раз недолётом… по своим лёг. По ротному нашему. Он у самого бережку стоял, командовал.

Он сказал это не в укор. Просто как то, что видел и что теперь при нём останется – если ему осталось при чём хранить. Как о погоде сказал. Я не стал говорить, что того недолёта не могло быть, что мы по берегу не били, что он, верно, спутал наш всплеск с японским. Может, и спутал: за день на том склоне вставали сотни всплесков, поди разбери, чей. А может, и нет. За три колена связи, за телефон на честном слове, за один-единственный раз, когда наблюдатель дал поправку не тем словом или я перенёс не на ту полусажень, – поручиться мне не мог никто. С мостика этого не увидишь. С мостика видно всплеск, накрытие, отбой. А кто стоял у бережку – того с мостика нет.

Мальчишку унесли вниз. Санитар грузно поднялся, размял поясницу кулаками и полез обратно в шлюпку – за следующими; для него это была не первая ходка и не последняя, обыкновенная работа под обыкновенным огнём. Уже с банки, не оборачиваясь, он бросил:

– Вы, ваше благородие, шибко себя не грызите. Их там кладут сотнями. А вы четверых довезли. Это тоже счёт.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю