Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 31
Разрешение на брак
– Соболятник вернулся, вашбродь. И не один.
Посыльный от Черных – молодой охотник с обмороженной скулой – выговорил это слово в слово, с расстановкой: чужого он не понимал и оттого хранил в точности. Дальше шло по заученному. На Крестовой – свежая лёжка, обжитая, с запасом сухарей. Вторая – над Голубиной. Третья, начатая, – против самого прохода. Всех обошли стороной, следов не оставили, наблюдение поставлено. Черных спрашивал распоряжений: брать или пасти.
– Пасти, – сказал я. – Брать будем, когда поймём, для кого они пишут.
Распорядился в тот же час: дозорам – учащение. Постам – ракеты по уговору. Доклады – изустно, с посыльным. Бумаги о новых лёжках не заводить. Никакой описи, никаких входящих. Уроки этой зимы сидели во мне глубже устава.
Японские глаза возвращались на сопки – по одному на каждую нашу дорогу. Осенью такой глаз был один – и его столбцов хватило на минный капкан. Теперь их сажали по трое, и это значило, что кому-то за морем снова понадобилось видеть наш рейд – весь, сразу и постоянно. Так не готовят набег. Так готовят операцию.
К полудню добавил своё и Ван – через толмача, за обычным чаем, между ценой на муку и жалобой на таможню. Он в этот раз не курил и не грелся: сидел, сложив руки на счётах, и счёты за весь разговор не щёлкнули ни разу. В Чифу больше нет фрахта. Никакого, ни под какой груз: японские конторы за неделю выбрали всё, что держится на воде, до последней шаланды, и платили, не торгуясь. А торговцам – тем, кто ходит на Ляодун, – сказано тихо и очень вежливо: после двадцатого числа в море лучше не выходить. Совсем.
За такие сведения в Чифу теперь снимали головы, и мы оба это знали. Ван продавал их мне по прежней цене – то есть даром, в нагрузку к муке, – и упорно делал вид, что пересказывает базарную сплетню. Я так же упорно делал вид, что верю. Уходя, толмач вполголоса прибавил от себя: господин Ван просил кланяться и напомнить, что задаток за апрельскую муку принят. В апрель Ван верил. Это утешало лучше сводок.
– Двадцатого по какому счёту? – спросил я.
Толмач уточнил. Ван прикрыл глаза: по-ихнему. Выходило – по нашему счёту, после седьмого марта.
Море закрывали. Как закрывают улицу перед крестным ходом – заранее, с обоих концов, не объясняя прохожим причин.
До седьмого оставалось четыре дня.
Вечером в кают-компании «Сторожевого» Огарёв читал вслух письмо – первое частное письмо, дошедшее в крепость с большой земли за месяц: однокашник его по корпусу служил на «Громком», во второй эскадре, и писал с Мадагаскара, из бухты Носи-Бе. Письмо шло месяц и было замусолено по сгибам чужими штемпелями.
– «…жара такая, что смола кипит в пазах, – читал Огарёв, поворачивая лист к лампе, – уголь грузим восьмой раз, мешки стоят на палубах до самых мостиков, ходить по кораблю можно только боком. „Ослябя“ сидит в воде по нижние иллюминаторы, как купчиха в пруду. Команда болеет лихорадкой, доктора извелись; хоронили уже троих, и хоронить в этой печке страшнее, чем тонуть. Когда тронемся – не знает никто; ждём отряд Небогатова, а тот, говорят, ещё Суэца не прошёл. Стоим, Петя: мы – вторую неделю, эскадра – третий месяц, и ещё, видно, месяц простоим. Пиши мне, если письмо догонит, – а лучше держитесь там: вся надежда эскадры, что вы ещё держитесь. Тут ходит шутка, что войну мы застанем по газетам…» – Огарёв опустил лист. – Весело им там.
Кают-компания помолчала. Каждый в этой комнате хоть раз за зиму сказал вслух «вот придёт вторая эскадра» – как говорят «вот придёт весна». Письмо было первым голосом оттуда, и голос выходил простуженный.
Весело не было никому. По моему несбывшемуся расписанию – писанному в другой жизни про другой исход – эскадра сейчас тянулась бы через Индийский океан. Здесь она стояла. И выходило простое: крепость держится, север устоял, Рожественскому спешить незачем – значит, ближайший месяц весь наш, от первого дозора до последнего. Того знал о Носи-Бе то же, что и мы. Скорее всего – больше: фрахта в Чифу не стало именно на этой неделе.
* * *
В четверг у Веры Алексеевны был выходной – первый за три недели, и потратила она его, как тратила все выходные: на базар, за собственные деньги, на то, чего госпиталю вечно не хватало сверх всякой ведомости, – нитки, пуговицы, сушёную вишню для компота тяжёлым.
Я перехватил её на углу Пушкинской с двумя корзинами и отобрал обе. Возражений не последовало; последовал взгляд – короткий, оценивающий, каким смотрят на добровольца, вызвавшегося не по чину: справится ли.
Мы пошли в горку, к госпиталю. Оттепель сгрызла снег до камня, из-под льда на обочине бежал ручей, у которого возились двое китайчат. Корзины оттягивали руки – в той, что справа, под холстиной глухо звякало.
Вера Алексеевна рассказывала про госпитальное: что вишни на базаре взяла последней горсти и втридорога, что выздоравливающий ефрейтор – тот, что представлял «трубу Гобято», – сегодня выписан и на прощание показал представление всему коридору дважды, что доктор Селиванов третью ночь спит в кабинете. Я поддакивал, задавал вопросы и с каждым вопросом отодвигал своё. У поворота к пакгаузам я решил: сейчас. Мимо прошёл обозный с мулом, и я спросил про вишню. У водостока решил: теперь. И спросил про доктора Селиванова.
Я готовил этот разговор четыре дня. У меня были выстроены подступы – от практических обстоятельств к видам на будущее; были прикинуты возражения и ответы на возражения; было продумано, с чего начать. Начал я – и услышал это с первых же звуков собственного голоса – с интендантской ведомости:
– Вера Алексеевна. Я имею к вам дело, которое считаю нужным изложить по порядку. Во-первых…
– Во-первых? – переспросила она.
– Во-первых, – подтвердил я и услышал себя со стороны: лейтенант флота докладывает диспозицию. Список пунктов. Обоснование. Выводы и предложения.
Она шла рядом и не помогала мне. Ни словом. Смотрела вперёд, на дорогу, и ждала – терпеливо, как ждут, пока пройдёт приступ у контуженного.
– Отставить «во-первых», – сказал я. – Вера Алексеевна. Я не умею этого говорить не по порядку. По порядку – умею, а так… У меня всё было приготовлено. Подступы. Возражения ваши. И на возражения – тоже было. Ничего не годится. Всё выбросил, вот прямо сейчас, на этой горке. Осталось без порядка: будьте моей женой. Потому что без вас… – я поискал слово и не нашёл никакого казённого: – Потому что без вас худо.
Шагов пять она молчала. Ручей позади нас звенел у ног китайчат.
– Худо, – повторила она. – Это вы хорошо сказали, Андрей Николаевич. Без порядка у вас выходит лучше… – Она остановилась. Повернулась. Посмотрела мне в лицо – прямо, снизу вверх – и заговорила быстрее, чем говорила при мне когда-либо, на середине сбившись с дыхания, как сбиваются на подъёме: – Я это загадала ещё на Рождество. У ёлки. Вслух не говорила – сама же и запретила, помните? Вот и носила молча, третий месяц. Думала уже: до того досчитается со своими минами, что так и будем – я с загаданным, он с подступами.
– Это «да»?
– Это «давно да». – Она забрала у меня одну корзину, лёгкую, будто ей стало неловко идти пустой. – Два условия. Венчаться – когда снимут блокаду. Не хочу, чтобы вы стояли под венцом, как под парами, и глядели на часы. И второе: госпиталь я не оставлю. Жена лейтенанта Маринина будет штопать раненых, а не наволочки. Если вам нужна другая жена – откажитесь сейчас, я переживу.
– Не переживёте.
– Не переживу, – согласилась она ровно. – Но предложить была обязана.
Мы пошли дальше. Корзина в её руке покачивалась в такт шагу, и звякало теперь с её стороны – легко, как бубенец.
Дальше мы шли, как будто были женаты лет десять и обсуждали переезд. Жить она останется при госпитале, пока осада: положено, удобно, и «нечего вам с квартирой возиться, когда у вас отряд»; загадывать дальше блокады она отказалась наотрез, и я узнал этот отказ – сам так же не загадывал дальше следующего выхода в море. Про кольца заговорила она же, деловито: в Артуре их не достать – ювелир уехал в Чифу ещё осенью, а те, что по лавкам, «с камушками, купеческие, стыдно смотреть». Я сказал, что машинный содержатель «Сторожевого» точит из латунной гильзы такие кольца, что кронштадтские мастера заплакали бы, и для командира сточит с особым тщанием. Вера Алексеевна подумала и постановила: из гильзы – правильно. Честно: какое время, такие и кольца.
У госпитальных ворот она вернула мне корзину, оправила косынку и вошла в свой обычный ровный голос, как входят в форму:
– К четырём у меня перевязки. Приходите в воскресенье, Андрей Николаевич. Скажем всем разом – и пусть попробуют удивиться.
* * *
Рапорт о разрешении вступить в первый законный брак я подал командующему лично – так полагалось и так хотелось.
Макаров прочёл бумагу от начала до конца, что при его манере глотать документы означало высшую степень внимания. Потом снял очки и стал протирать их, глядя мимо меня, в переборку.
– Корелина. Госпитальная? – И, не дожидаясь: – Знаю. Осенью писал на неё представление к медали. Твёрдая рука. – Очки вернулись на место. – Смеяться она умеет, лейтенант? Не улыбаться – смеяться?
Я подумал про «давно да» и ответил, что умеет, только пленных не берёт.
– Это хорошо, – сказал Макаров серьёзно и объяснять не стал. – Реверса с вас не причитается – из реверсных лет вы вышли. Отзыв о пристойности брака положено бы собирать с общества офицеров по форме – так я скажу вам его вперёд: на эту сестру милосердия в крепости молятся три сотни нижних чинов и половина собрания. Пристойнее партий не бывает. Одно прибавлю, Андрей Николаевич: не откладывайте радость в долгий ящик. Долгих ящиков у нас с вами в ближайший месяц не предвидится. – И подписал разрешение размашисто, как подписывал боевые приказы.
Радость я откладывать и не собирался: до воскресенья оставалось три дня.
В канцелярии, пока писарь вносил разрешение в исходящую книгу, я стоял у конторки и испытывал странное. За эту зиму моё имя вычеркнули из наставлений, из представлений, из дела – отовсюду, куда его успела вписать война. Первой бумагой, вернувшей его на место, оказалась эта. Лучшей я бы и не выбрал.
В воскресенье в кают-компании «Сторожевого» был чай с ромом и совершенно не удавшийся заговор изумления: пока я собирался с духом, Огарёв встал и объявил, что пьёт за здоровье Веры Алексеевны Марининой – «в недалёком, даст бог, будущем», – и по лицам стало ясно, что новость обошла отряд ещё в пятницу, через машинного содержателя, у которого заказали кольца. Изумляться собравшиеся не стали и пробовать не сочли нужным: в отряде, где о каждом выходе в море команда узнаёт раньше штаба, тайна помолвки продержалась ту четверть часа, что шла от пирса до мастерской гильза. Смеялись долго. Вера Алексеевна поднялась отвечать, обвела глазами кают-компанию – тесную, начищенную, с чужими семейными карточками над диваном – и сказала без всякой торжественности: за зиму она перевязала половину присутствующих и надеется впредь видеть господ офицеров у себя как можно реже. Тост единогласно признали лучшим за войну. Крутиков от команды поднёс «свадебный трал» – игрушечный, с ладонь, сплетённый из линя и латуни, «чтобы семейная дорога была протралена». Вера Алексеевна приняла его обеими руками и до самых ворот так и не переложила в одну. С морской батареи посыльный принёс записку от Рощина – три слова карандашом, без подписи: «Совет. Любовь. Прикрою».
Провожая её к госпиталю, я по служилой привычке поискал было своему состоянию оправданий в обстоятельствах – оттепель, воскресенье, чай с ромом – и бросил. Рядом шла женщина с игрушечным тралом в руках. Других обстоятельств не требовалось.
У ограды она остановилась и посмотрела на меня тем взглядом, которым читала меня быстрее, чем я докладывал. Смотрела недолго.
– Ступайте, – сказала она. – У вас со вчерашнего вечера лицо человека, которому принесли работу. Большую.
Работу мне действительно принесли. В пятницу посты Черных сняли с перевала японского гонца – при нём, в бамбуковом пенале, шла на юг сводка наших дозоров за неделю: часы смен, маршруты, число вымпелов, всё той же убористой рукой, что вела когда-то книжицу на сопке. А сегодня утром дозорный «Смелого» впервые с осени видел на норд-осте дымы в три трубы: к Эллиотам, на старую якорную стоянку, возвращались большие корабли.
Того выкладывал карты. Все разом.
Глава 32
Прореха
Седьмого марта море опустело.
Ван ошибся на сутки в нашу пользу: последняя джонка с мукой прошла тропой шестого, к вечеру. Седьмого не пришла ни одна. Восьмого – ни одной. Горизонт, весь февраль рябивший бурыми парусами, стоял чистый, выметенный, и эта чистота была хуже любых дымов. Коридор, кормивший крепость три месяца, встал – не от снаряда, не от мины: от одного тихого слова, сказанного в Чифу вежливыми людьми.
Пропали не только джонки. Пропали рыбаки – те вечные, вросшие в отмели сампаны, которых не разогнала за войну ни одна канонада. Море у Квантуна знало что-то такое, чего ему знать не полагалось, и держалось от нас подальше – как собаки уходят из деревни перед землетрясением.
Толмач, посланный на последней джонке, вернулся с ней же – и ни с чем. Лавка Вана стояла заперта: чисто выметена, со снятой вывеской, ни разгрома, ни печати на дверях. Соседи-торговцы отводили глаза и вспоминали разом забытый русский язык. Один только старик-меняла с угла, бравший у толмача серебро десять лет, шепнул на прощание, что господин Ван с сыновьями отбыл в глубь страны, к родне жены, третьего дня и ночью, а больше не сказал ничего, и толмач не стал спрашивать: в Чифу теперь и вопросы имели цену. Куда на самом деле девался Ван со счётами – не знал никто. Странное дело: об этом человеке, с которым мы за три месяца не сказали напрямую и двух слов, я тревожился, как о своём унтере, оставленном на чужом берегу. Задаток за апрельскую муку остался при нём – я загадал, чтобы после войны нашлось кому вернуть долг.
Девятого Макаров выслал на норд-ост разведку: «Аскольд», «Новик» и мой отряд при них. Ходили дерзко, к самым Эллиотам, под вечернее солнце, которое било японцам в глаза, а нам красило горизонт как по заказу. И насмотрелись досыта.
Рейд Эллиотов был полон. За островами, в дрожащем весеннем мареве, стояло всё, что Того берёг и чинил всю зиму: четыре широких башенных силуэта – «Микаса», отглаженный после сентябрьских пробоин, и с ним три его брата по линии, – и оба «итальянца» с их горбатыми казематами, и за ними частокол мачт помельче, десятка на четыре вымпелов. Транспорты, угольщики, буксиры, плавучие мастерские. Целый плавучий город, которого здесь не было ещё месяц назад.
– Все дома, – сказал рядом Огарёв. Он смотрел в свою трубу, и голос у него был домашний, почти довольный – будто он с утра ждал гостей и наконец услышал колокольчик. – И большие, и оба урода генуэзских. Вон тот, второй справа, – чиненый: полоса по каземату свежая… Богато живут.
С «Аскольда» отмигали: «отход». Японские дозорные крейсера уже разворачивались на нас, и задерживаться было незачем – всё, за чем ходили, мы увезли в головах.
Я смотрел в трубу до последнего и думал о другом. Три лёжки на наших сопках писали свои столбцы не для миноносцев-ночников и не для минёров. Такой сбор – весь наш рейд, все дозоры, все выходы, час за часом – нужен одному: штабу, который кладёт на карту большую операцию. Лёжки писали для этого рейда. Для этого города на воде.
Вот для кого они пишут – понял я. И значит, снимать их нельзя. Им надо отвечать.
Подсказать, что будет дальше, мне было неоткуда. Та война, которую я когда-то выучил по чужим разборам, сюда не дотягивалась: в ней не было ни живой артурской эскадры в марте, ни такого сбора у Эллиотов, ни этой тихой скупки всего, что держится на плаву. Дальше шла война, которую никто ещё не описал, – и оба её автора сейчас читали друг друга: он – мой рейд, я – его рейдовое многолюдье, и каждый гадал, сколько из прочитанного ему нарочно показали.
На отходе японские дозорные крейсера положили нам вдогон десяток залпов – недолётами, для порядка, без злости: отогнали и вернулись к своим. Им было не до нас. У них шла погрузка.
* * *
Замысел я доложил командующему десятого, в две минуты, без бумаги – бумаг в этом деле не полагалось вовсе.
Лёжки видят то, что им показывают. Покажем им прореху. Сводку из перехваченного пенала я знал наизусть – по её же графам и рисовал расписание: пусть новые столбцы лягут в старые графы, как родные. С одиннадцатого дозоры пойдут по новому расписанию – честному, аккуратному, читаемому с сопки на раз: и в этом расписании, если класть его столбцы на карту три ночи подряд, сама собой проступит дыра. Тёмное окно у брошенного старого створа, между сменами дозоров, два часа шириной. Приглашение. А под приглашением, на дне, – минный мешок: всё, что мы с Крутиковым успели насеять у мёртвой линии за февраль, банка к банке.
Труднее всего оказалось не нарисовать прореху – убедить своих ходить мимо неё, как ходят мимо дыры в заборе: не коситься, не подтягиваться ближе, не менять хода. Командирам дозоров я объяснял лично, по одному, без бумаги. Огарёв выслушал, поскрёб подбородок и высказался за всех:
– Тошное дело, командир, – ходить по вранью, как по ниточке. Ну да ладно. Ради такого дела походим и по ниточке.
Три ночи дозоры ходили, как было нарисовано. Три ночи лёжки – я знал это, не видя, – клали наши огни и наши часы в свои столбцы, и столбцы сходились в дыру.
Макаров слушал меня на ходу – он в тот день обходил отряд на катере, смотрел погрузку торпед, и доклад мой уложился между «Смелым» и угольной баржей. Он не перебил ни разу. Не обернулся. Смотрел, как на «Смелом» заводят на борт торпеду – медленно, бережно, на талях, как большую рыбину, – и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что торпеда ему нравится.
– Расписание нарисуйте сами, – сказал он, не оборачиваясь. – У вас на бумаге враньё выходит убедительнее, чем у моего штаба правда.
У трапа, уже взявшись за поручень, он прибавил одно слово:
– Добро.
В тот же вечер машинный содержатель принёс мне свёрток размером с два напёрстка. Кольца вышли тонкие, ровные, тёплого латунного света; на внутренней стороне меньшего он, не спросясь, выбил крошечный якорёк. Я завернул их обратно в ветошь и убрал в каюте в ящик стола, к письмам. Носить их было ещё не время – и не под перчаткой же.
Одиннадцатого дозоры пошли по новому расписанию. Прореха раскрылась – честная, аккуратная, два часа тёмной воды.
Ждать пришлось недолго.
* * *
В ночь на двенадцатое пост на Крестовой дал две красных.
Вторая ещё догорала, косо снося под ветер к весту, и красный свет держался на низких облаках дольше, чем на воде, – а я уже выводил отряд с якоря. Эти ночи мы спали по-волчьи, вполглаза, под парами. Дымов на горизонте не было: они шли малым, крадучись – как и мы.
Их было шестеро. Два истребителя впереди, широким уступом, – щупальца. За ними четыре низких тени, попарно. Между парами – тралы. Рабочие. Они шли точно в прореху. В тёмное окно между дозорами. По расписанию, которое мы им нарисовали. В час, который мы им подарили.
Только ждали их в прорехе не мины. Ждали мы.
Сошлись без прожекторов. По вспышкам, по ракетам с берега, по белым усам бурунов. Ночь работала на нас: берег был наш, и глаза были наши. Мы свалились на головного с раковины, в упор. Первые залпы легли ему в котлы. Он встал в облаке пара, белом даже в темноте, и покатился из строя, теряя ход и людей. Второй огрызнулся зло и грамотно. Залп лёг по «Сторожевому». По мостику хлестнуло – щепа, звон, чей-то короткий вскрик за спиной. Рулевой удержал штурвал. Я удержал курс. Где-то к норду, за полосой дыма, стучали ещё чьи-то машины – ровно, деловито; я отметил их краем уха и отбросил: не до того. Второй отвернул, закрыл своих рабочих дымом. Тралящая четвёрка побросала тралы. Брызнула врассыпную, на норд. Гнать их в темноту я не стал: за их спинами могло ждать что угодно.
Мы прошлись по тёмному окну, подобрали с воды двух японцев с подбитого истребителя – тот дополз до своих на одной машине – и вернулись к рассвету.
А утром Крутиков, посланный проверить мешок, вернулся – и с катера не сошёл: стоял у планшира, пока я не спустился к нему сам. Под шум боя, пока мы рубились с истребителями, вторая тралящая четвёрка – та, чьи машины стучали к норду, – прошла краем прорехи с тралами. Из мешка выбрано начисто два поля из пяти, и ещё одно тронуто. Крутиков докладывал, глядя в планшет, и голос у него был такой, каким докладывают о покойниках: он эти банки ставил в феврале, по ночам, голыми пальцами на морозе.
Бой был ширмой. Пока мы со всей честной яростью рубились с истребителями, настоящая работа шла в двух милях севернее, тихо и по плану. Их план был зеркалом моего: я показал им прореху – они показали мне бой. А стук машин за дымом я слышал. Слышал – и отбросил; и посты его не взяли: их закрыла та же дымовая завеса, что и меня.
За ночь мы заплатили двумя: комендор Штырь и подносчик Лагутин – залп по мостику, тот самый, короткий вскрик за спиной. Их хоронили днём, под Саперной горой, под оттепельной капелью, и оркестра не было: оркестры в крепости берегли лёгкие для большего. Я стоял у могил и думал о стуке машин, который слышал и отбросил, – и о сроках. У Того оставалось два нетронутых поля и сколько-то ночей; у меня – двое похороненных и наполовину честная прореха.
* * *
Тринадцатого утром Черных не стал слать посыльного с заученным – пришёл к пирсу сам, второй раз за войну, и привёл с собой Гаврилова. Тот ночью ползал к лёжке над Голубиной – брать живьём, если выйдет. Не вышло: лёжка стояла пустая. Зола в ямке ещё держала тепло, у стенки – забытая соломенная стелька из сапога.
– Торопились? – спросил я.
– Никак нет. – Гаврилов вынул стельку из-за пазухи и положил на планшир, как вещественное. – Кто торопится, тот бумагу забывает, крошки, гильзу от карандаша. А тут одна стелька, и та старая. Собрались чисто. Просто шли уже не скрадываясь – надобности не стало.
Ушли все три лёжки. В одну ночь.
– Отписались, – сказал Черных. – Кончили писать – значит, читать начнут.
Стельку он забрал с планшира и сунул за пазуху – на постах ничего не бросали, даже чужого. Посты оставались сидеть: война на сопках для них не кончалась, какая бы ночь ни шла к нам с моря.
Я поехал к командующему, не переодеваясь.
Макаров выслушал молча – он теперь был скуп на слова, как на снаряды. Свои глаза он отозвал. Столбцы больше не нужны. Тот, кто три недели читал наш рейд, дочитал до конца и закрыл книгу: всё, что ему нужно знать, он теперь будет узнавать сам, с воды.
Крепость поняла это без объявлений, по сотне мелких примет: с утра тринадцатого на фортах меняли расписание смен, госпиталь выписывал ходячих и мыл полы в пустых палатах, интендантство без напоминаний развозило по батареям двойной боевой комплект. В соборе отец Анатолий отслужил будничную литургию при полном храме – никто никого не созывал, пришли сами. С морской батареи Рощин прислал вестового с одной строкой: «Сектора пристреляны. Помню, что обещал». Вера прислала с санитаром узелок – бинты, корпия, свежее бельё – и ни строчки при нём. Узелок был собран, как собирают перед боем.
Приказ по эскадре ушёл в сумерках, короткий: парам быть развёденными к полуночи; миноносцам – по местам ночной диспозиции; батареям – по расписанию военного времени. Отряду моему места в этой диспозиции не досталось на бумаге – оно было договорено без бумаги, в две минуты, у трапа: прореха. Наша прореха, наполовину выбранная, с последними двумя полями мешка, – теперь её честность предстояло доигрывать нам самим, своими бортами.
Крутиков напросился на последнее слово перед выходом. Оставшиеся два поля он за ночь перевязал по-своему: сдвоил банки на кромках, а середину – самую читаемую, самую соблазнительную воду – оставил чистой нарочно. «Пущай думают, что и тут выбрали. Мина, вашбродь, она как правда: работает, только пока в неё не верят». Рапортов о мешке не существовало.
Отряд снимался в темноте, без огней и без гудков. На «Смелом» подняли и тут же убрали фонарь – Огарёв доложился готовностью, единственным жёлтым морганием, как перемигиваются в толпе свои. Впереди была ночь, которую мы сами назначили.
Перед выходом я спустился в каюту – за перчатками. На столе ждали два письма, написанных ещё в воскресенье и не отправленных: матери в Кронштадт и сестре. Я надписал на обоих «после» и прижал чернильницей: почта в крепости всё равно стояла, а слово «после» той весной означало у всех одно и то же. Ящик стола был приоткрыт; свёрток с кольцами лежал поверх бумаг. Я подержал его на ладони и положил обратно.
В бой берут только казённое.



























