444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23
Гора

Огарёв явился на отряд девятого ноября – без лубка, с правой рукой, ещё сухой и непослушной, и с таким лицом, будто вернулся не из госпиталя, а из плена.

Руку он разрабатывал не таясь: таскал с собой обшитый парусиной мячик из ветоши и мял его в кулаке на ходу, на докладе, за чаем. «Смелый» вышел из ремонта неделей раньше – с новым носом, светлым по старой обшивке, как свежая кожа на ожоге. Огарёв обошёл его весь, от форштевня до кормового флага, трогая переборки левой, здоровой, – и с этого дня в кают-компании отряда снова стало шумно.

Команду ему пополнили из флотского экипажа: половина – обстрелянные, половина – вчерашние запасные. Первые же сутки старый кот гонял новичков по тревогам так, что со стенки приходили слушать его голос, как ходят в оперу.

А я к его возвращению переделал всю нашу службу. Урок, оплаченный рощинским лёгким, я выучил накрепко: убивает не огонь – убивает порядок. Батарею сгубило то, что она стала привычкой. Больше привычек я никому не дарил. Канонерки после каждой стрельбы меняли якорные места. Отряд выходил в разные часы, разными створами. Сетку я перерезал заново, с запасными точками, и запретил стрелять дважды подряд с одной. Штаб ворчал: беспорядок. Я соглашался: беспорядок. В том и замысел – пусть японский вычислитель поживёт теперь моей жизнью: с таблицами, которые врут к вечеру.

Ворчал штаб, впрочем, уже по-новому. После октябрьского запроса об «обнаружении батареи» бумажная война вокруг моей стрельбы кончилась неожиданно: при штабе учредили комиссию «по улучшению взаимодействия судовой артиллерии с сухопутной обороной», и в списке её членов, вторым сверху, стояло: капитан 2 ранга Ставров. Он больше не спрашивал, на каком основании я стреляю. Теперь он ведал основаниями: не сумев ни утопить меня, ни присвоить, он сел надзирать. Я вписал это новое обстоятельство в свою папку и стал жить дальше. На войне из двух зол выбирают то, что стреляет позже.

Накануне выхода вестовой принёс на «Сторожевой» свёрток из госпиталя: корпия, бинты, две склянки йоду. Поверх лежала записка без подписи, ровным почерком, каким пишут распоряжения по палате: «На отряд. Возвращайте пустым – значит, не пригодилось. В четверг чай».

– От кого это? – спросил Огарёв, глядя, как я убираю склянки в аптечный ящик.

– От порядка, Пётр Ильич. От него самого.

Огарёв поглядел на меня долгим глазом знатока, крякнул и ничего не сказал. Только парусиновый мячик в его кулаке заработал вдвое быстрее.

Тринадцатого ноября Ноги пошёл в четвёртый раз – и уже не по всему фронту. Вся тяжесть его армии, вся его артиллерия, весь его накопленный за осень терпёж легли в одну точку. На карте она звалась отметкой «203». В крепости – Высокой. В моих несбывшихся книгах – «могилой эскадры», и на этот раз мои книги сходились с японским штабом до последней запятой.

* * *

Наша война начиналась в сумерках, когда у японцев кончался день и начиналась подготовка ночи.

Днём гору держала пехота – вгрызалась в скаты, умирала на два фронта, отбивала гребень по три раза за световой день. Днём мы помочь ей могли немногим. Зато ночью, когда японец стягивал в мёртвые складки у западных подступов свежие батальоны для утреннего броска, – ночью наставал наш час. Складки эти не простреливались ни с горы, ни с фортов. Они не простреливались ниоткуда – так считал японский штаб, и до ноября это была правда.

С воды они простреливались все.

Сетка, резаная ещё в сентябре с Рощиным, легла на эти складки, как калька на промер, – линия в линию. Первую ночь мы отработали с дальних точек, по-строгому. Канонерка: залп, перенос, залп. Корректировка – с Высокой, по проводу. Сапёрного поручика на том конце я в глаза не видел – и полюбил, как родного, за одно охрипшее слово: «накрытие». Из складки, где копился батальон, к полуночи побежали. Утренний бросок не состоялся. Гора выдохнула и дожила до полудня без большой крови.

Вторую ночь японец пробовал хитрить: копился южнее, в другой складке. Сетка знала и её. Третью ночь его миноносцы вышли к Белому Волку – гонять наши канонерки. Их встретил Огарёв. К рассвету японцы дважды напоролись на его отряд там, где никого не должно было быть. Ушли, не разменяв ни одной нашей лодки.

Утром он поднялся ко мне докладывать – со стянутой к груди правой рукой и совершенно счастливый.

– Рупор в левой держал, – сообщил он раньше доклада. – Правая на холоде деревенеет ещё. Ничего. Орать я, выяснилось, и левой умею.

Так мы прожили восемь ночей. Я спал урывками, в рубке, между стрельбами. Счёт снарядам шёл на сотни. Комиссия по взаимодействию требовала ведомости – третье требование доставили нарочным прямо в разгар ночной стрельбы, и под ним стояла знакомая ровная подпись. Я слал ответы с опозданием на сутки, ссылаясь на обстановку. На шестую ночь у канонерок вышел штатный запас гранат – порт открыл эскадренные погреба без единой бумаги. Первый случай на моей памяти, когда интендантство обогнало войну.

Гора днём горела, ночью отдыхивалась. Японец терял к ней людей с расточительностью, которой я не понимал даже по книгам. Волна за волной, по своим же мёртвым.

А на девятую ночь всё повисло на волоске.

Разведка с горы дала: в приливной низине, у самой кромки, японец собирает не батальон – полк. Туда не доставала с якорных точек ни одна наша траектория. Последний довод. Утром гора не удержится: пехота на гребне держалась третьи сутки без смены.

Дострелить до низины можно было одним способом. Подвести канонерку к самой кромке. На глубины, где ей жить не положено. По промерам, которым верит только тот, кто их делал. Промеры делал я. В сентябре, с рейда, для сетки. Отлив по календарю начинался в два двадцать.

– Сядем, – сказал командир канонерки, глядя не на меня, а на карту. Он был старше меня чином и годами и имел полное право сказать «нет».

– Сядем – стащат, – сказал я. – Не дострелим – стаскивать будет некого. Утром гору снимут, а послезавтра ваша лодка будет тонуть в гавани под перекидным огнём с её вершины. Я эту арифметику знаю наизусть. Глубины – вот они, мои, сентябрьские. Под килем останется три фута.

– Три фута. – Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предлагающего пройти по карнизу. – А совесть у вас, лейтенант, останется?

– Останется. Я пойду впереди, на «Сторожевом», с лотом.

И мы пошли. «Сторожевой» – первым, ощупью, с лотовым на баке. Одолжить канонерке свою мелкую осадку я не мог – мог одолжить глаза: лот с моего бака сверял сентябрьские промеры, и канонерка ступала только туда, где цифра сходилась дважды. Ночь стояла беззвёздная. Вода – низкая. Справа, в темноте, дышала гора: вспышки, ракеты, чужой и свой огонь. Мы ползли сорок минут. Лотовый бросал и выбирал. Бросал и выбирал. Голос его к концу сел до шёпота, будто глубина была тайной.

На тридцать второй минуте лот дал два с половиной.

– Стоп машина. – Голос сел и у меня. Промер обещал здесь три с четвертью. Либо врал промер, либо за осень штормами наволокло песку. Канонерка за кормой застопорила тоже. Отлив уходил; каждая минута стояния съедала дюйм воды под килем.

– Право два румба, – сказал я. – Малый вперёд.

Через полсотни саженей лот дал три. Потом три с четвертью. Я разжал пальцы на поручне.

А потом «Сторожевой» всё-таки чиркнул. Мягко, песком по днищу, один раз – как проводят ладонью против шерсти. Звук этот все на мостике услышали не ушами – подошвами. Мы прошли. Канонерку провели правее чиркнувшей банки, по чистой цифре, – и она прошла, не коснувшись.

С точки, куда не положено заходить военному кораблю, она дала первый залп в три часа десять минут.

Низина вскрылась, как вскрывается муравейник под сапогом. Девятидюймовое и шестидюймовка клали в неё поочерёдно – круче, чем умеет любая полевая пушка. Бежать было некуда. С трёх сторон – скаты. С четвёртой – вода. И вода стреляла. Поручик с горы хрипел в провод поправки. Потом бросил поправки и хрипел одно: «Так! Так! Так!» На пятом залпе стволы у канонерки светились в темноте вишнёвым. Полк, собранный для последнего довода, перестал существовать как полк за двадцать минут.

Японские батареи нашли нас на исходе получаса. Первые всплески встали у канонерки за кормой. Потом слева. Потом она получила своё: раз, в полубак, со снопом искр и криком. Но отлив уже поджимал, и мы отходили. Повреждённая канонерка шла своим ходом, огрызаясь кормовым. «Сторожевой» шёл за ней, прикрывая дымом. Гаврилов ставил его так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Убитых на канонерке было двое. Раненых – семеро. Я записал их в свою графу ещё до того, как мы прошли боны, – при фонаре, покуда помнил фамилии со слов её командира. Командир, прощаясь, руки мне не подал: обе были заняты – он держал фуражку убитого комендора и не знал, куда её деть. Потом сказал:

– Три фута и было, лейтенант. Ровно три. – И ушёл к своим убитым.

Утреннего броска на гору не было. Не было его и на десятые сутки, и на одиннадцатые. Копить у горы стало негде. Все складки, все низины, вся мёртвая для сухопутной артиллерии земля простреливалась теперь с воды. Японский штаб знал, что она простреливается. И не знал, откуда мы возьмёмся в следующий раз.

* * *

Двадцать второго ноября я поднялся на Высокую.

В моих книгах этот день стоял чёрным: день, когда гора пала и на её лысую вершину втащили наблюдателей с телефонами, и эскадра в гавани кончилась за неделю. Я запретил себе ждать этого дня – и всё равно ждал, и проснулся до света, и до полудня не выпускал из рук ни одного дела, чтобы не считать часы.

Гора стояла.

Наверх я поднялся к вечеру, с оказией – тащили провод взамен перебитого. Вершина была страшная: перепаханная, без клочка целой земли, в обломках блиндажей и брошенном железе, и пахла она гарью, известью и тем самым, чем пахнут места, где две армии месяц не могли поделить триста саженей. Но на гребне сидела наша пехота – заросшая, чёрная, живая, – и дымила костерками в ямах от одиннадцатидюймовых, потому что ямы эти были глубоки и укрывали от ветра. Ямы тут звали «ваннами» и делили по старшинству. У самой вершины из бруствера торчал обломок японского флагштока; на нём сушились портянки. Знамени на горе не было. Было бельё, дым и живые.

Штабс-капитана я узнал по руке на перевязи – той самой, летней, будто и не заживавшей. Он сидел на ящике у бывшего японского бруствера и брился, без зеркала, на ощупь, холодной водой.

– А, флот. – Он не удивился, будто мы расстались вчера у трубы Гобято. – Пришли посмотреть, за что воевали?

– Пришёл посмотреть, откуда видно.

– Отсюда всё видно. – Он повёл недобритым подбородком через плечо, на юг. – Полюбуйтесь.

Я встал на бруствер и посмотрел.

Внизу, вся разом, лежала гавань. Рейд, боны, стенки, доки. Эскадра – вся, до последнего вымпела, как на штабном столе: «Петропавловск» у бочки, «Севастополь», «Полтава», канонерки, мой отряд серыми чёрточками у стенки. Отсюда можно было корректировать огонь, не вставая с ящика. Отсюда можно было утопить всё это за неделю, снаряд за снарядом, и ни один каземат в гавани не спас бы ни одного корабля.

Я стоял и смотрел на собственную эскадру глазами чужого наблюдателя – во второй раз за осень. Только теперь этот наблюдатель был мёртв, не родившись.

– Ну как? – спросил штабс-капитан снизу, скребя щёку.

– Дорого стоит ваш ящик, капитан.

– То-то. – Он сполоснул бритву в котелке. – Присаживайтесь, флот. У меня чай трофейный, японский. Жидкий, правда, как их пехота нынче.

Мы пили жидкий трофейный чай на вершине, которой не было в моих книгах – то есть была, но чужая, японская, с наблюдателями и телефонами, – и я держал кружку обеими руками, грея пальцы, и слушал, как штабс-капитан по-хозяйски прикидывает, сколько народу положил тут японец и сколько ещё положит, если сунется снова. Выходило у него – не сунется. Не потому, что умные. Потому, что нечем.

– Одного не пойму, флот, – сказал он, доливая мне из котелка. – Отчего по ночам ихние резервы горели, как керосином политые? Не с неба же им прилетало.

– С воды.

– Ишь ты. – Он подумал и поднял кружку. – Тогда за воду.

Уходя, я выложил ему на ящик жестянку флотского табаку – весь мой запас на тот день.

– Богато флот живёт, – сказал он вместо спасибо, спрятал жестянку за пазуху и вернулся к бритью.

Вниз я шёл в темноте, по ходам сообщения, и в гавани уже перемигивались сигнальные фонари, и где-то там, у стенки, Огарёв мял свой парусиновый мячик и ждал сводку. День, который три года – с той, другой моей жизни – стоял у меня в голове чёрным, кончался серым, обыкновенным, живым.

У подножия меня догнал звук.

Тяжкий, знакомый выдох из-за хребтов – и вой, и удар, от которого дрогнула земля под подошвами. Потом ещё. Я машинально начал считать и на четвёртом бросил. Били не по горе. По горе им больше нечего было взять. Гаубицы, месяц дробившие Высокую, снимались со своей несбывшейся цели и переносили огонь – на восток, на форты второй линии, по которым не работали с октября.

Гора устояла. Гаубицы – остались.

И той же ночью, засыпая в рубке, я услышал сквозь полусон, как первый пакет одиннадцатидюймовых лёг, размеренно и незло, по форту номер два.

Глава 24
До весны

На форт номер два я напросился сам.

Дело у меня было настоящее, не выдуманное: после Высокой пехота поверила в морской огонь, и восточный фронт хотел себе того же, что получил западный, – сетку, сектора, телефонную связку с кораблями. Заявки шли уже не через комиссию, а напрямую, записками с фортов, и в одной из них комендантский почерк вывел слово «спасение» без всяких кавычек. Схему я вычертил за три ночи, по промерам восточной бухты, снятым ещё в октябре. Оставалось согласовать её с тем единственным человеком, чьё слово на сухопутном фронте весило больше любой схемы.

Начальник сухопутной обороны – с октября уже генерал-лейтенант – объезжал свою оборону, как и прежде, каждый день. Крепость жила по этим объездам, как по склянкам. В приёмной штаба я спросил у адъютанта – между делом, чтобы не гонять бумагу дважды, – когда его превосходительство будет на втором форту. Адъютант заглянул в полевую книжку: второго декабря, к вечеру.

– Тогда и я туда же, – сказал я. – Со схемой.

Так просто это делается. Никаких заговоров, никаких пророчеств. Лейтенант согласует бумагу – где ему указали и когда ему указали. Объезды генерала шли по крепости минута в минуту, и на этой пунктуальности держался весь мой замысел – как раньше на ней держался чужой.

Форт номер два к декабрю жил под расписанием иного рода. Гаубицы, оставившие гору, взялись за него всерьёз: пакетами, по вечерам, по десятку тяжёлых за раз. Бетон держал полевые калибры честно, а против одиннадцати дюймов годился плохо, и все на форту это знали и делали вид, что не знают, – потому что жить как-то надо, а другого форта им не выдадут.

Дорога туда шла через зимний город. Артур к декабрю высох и притих: снег не держался на выжженных пустырях, у водоразборных будок стояли очереди с вёдрами, и мальчишки катались на санках по улице, покалеченной осколками, объезжая воронку привычно, как объезжают тумбу. Город больше не вздрагивал от обстрелов. Город сверял по ним часы.

Я знал больше всех в этом городе. Я знал число.

* * *

Второго декабря я поднялся на форт засветло, за час до генерала.

Мороз стоял лёгкий, сухой. Над японской стороной висела мгла, и с юго-востока, из-за холмов, гаубицы уже отработали дневной урок: две воронки, свежие, дымящиеся, чернели у горжи. Комендант форта, немолодой подполковник с сорванным голосом, водил меня по казематам и хрипел про накаты и про то, что цемента больше не дают. Гарнизон его жил в горе, как шахтёры: копоть на сводах, нары в нишах, у входа в жилой каземат – образок и расписание смен, прибитые рядом, одним гвоздём на двоих.

– Вечернего угощения дождётесь, – пообещал комендант без улыбки, кивая на юго-восток. – У них теперь по нам как по конке: жди на остановке.

Я дождался и дневного: пока мы шли вторым ярусом, форт дважды вздрогнул, с потолка потекла струйка песка, и подполковник, не прерывая фразы про цемент, переставил меня за локоть ближе к траверсу – механически, как переставляют лампу.

Кондратенко приехал, когда садилось солнце.

Совещание собралось в жилом каземате – том, что считался самым прочным: свод, обжатый бетоном, два наката, керосиновая лампа над столом. Набралось человек десять: комендант, инженеры, артиллеристы, свита. Моя схема легла на стол последней – морская, чужая здесь, в подземном бетонном тепле, где пахло сыростью, керосином и махоркой.

Генерал слушал так, как слушал всё: наклонив голову, глядя в схему, изредка трогая карандашом узлы, которые ему не нравились. Артиллерийский подполковник заспорил было о проводе – где брать и кто даст, – и генерал решил спор в четыре слова, карандашом по схеме: провод дать из крепостного запаса. Инженеры записывали. Писарь скрипел. Снаружи, приглушённый сводом, начался вечерний пакет. Форт вздрагивал – мерно, привычно; никто за столом не поднимал головы.

Я поднимал. Я считал.

Первый и второй легли где-то у горжи – далеко, вполсилы, как пристрелочные.

Третий. Четвёртый. Приходы ложились не по нашему углу – пока. В моих книгах про этот вечер была одна строка, и в строке этой стояло число «десять». Десятый снаряд вечернего пакета. Свод самого прочного каземата. Список погибших длиной в штабную страницу – и одно имя, от которого через восемнадцать дней сложится крепость.

Пятый.

И между пятым и собственным голосом меня прошило мыслью, от которой захотелось смеяться: а с чего я взял, что нынешний вечер придёт по книжке? Макаров жив. Гора стоит. Моя война разошлась с книжной ещё весной – я сам её и разогнул. Может, в сегодняшнем пакете всего девять снарядов. А может, тринадцать – и одиннадцатый ляжет в бруствер, куда я сейчас всех выведу своими руками.

Поздно. Из всех чисел у меня осталось одно, из всех вечеров – этот.

– … в этом узле, ваше превосходительство, схема с натуры выглядит убедительней, чем на бумаге, – услышал я собственный голос. – Створы видны с бруствера простым глазом. Через четверть часа стемнеет – и до весны вы их не увидите: ориентиры съест ночь. Прошу десять минут.

Комендант посмотрел на меня, как смотрят на человека, зовущего начальство под обстрел ради картинки, и сказал своё, хрипло: пакет не кончен, ваше превосходительство, наверху сейчас не место. Он был прав. По всякой человеческой логике прав был он, а не я.

Генерал поднял глаза от схемы. Секунду он смотрел на меня – усталый немолодой человек, у которого этих совещаний было по восемь в день, – и что он увидел в моём лице, я не знаю. Надеюсь, только лейтенанта, влюблённого в свои сектора.

Шестой – ближе. С потолка сеялась пыль.

– Десять минут, – сказал Кондратенко и встал.

Свод каземата остался над пустым столом и керосиновой лампой. Мы поднимались по лестнице все – свита, инженеры, комендант, замыкающим шёл писарь с чернильницей, которую не решился оставить. Лестница была узкая, в одного; подъём десяти человек занял вечность длиной в полтора пролёта, и всю эту вечность я слушал небо. На бруствере стоял мороз и последний свет. Я говорил. Я показывал рукой на створ Золотой горы, на трубу у пристани, на дальний знак, я называл пеленги и сектора, и голос мой был ровен, как никогда в жизни, потому что весь я, целиком, был в эту минуту одним слухом.

Седьмой лёг у горжи. Восьмой – перелётом, за форт.

– Вон там, стало быть, ваша канонерка? – Генерал смотрел в указанный створ, приложив ладонь к козырьку от низкого солнца.

– Так точно. С неё…

Девятый пришёл коротко, под самый бруствер, осыпав нас мёрзлой землёй. Кто-то из свиты предложил вернуться под свод. Генерал не двинулся; он ждал моего ответа, и я договорил про канонерку – медленно, вдвое медленнее, чем требовалось, выцеживая секунды по одной.

Десятый ударил в форт.

Не в бруствер – сзади и ниже, глухо, и по тому, как охнул под ногами бетон, все на бруствере поняли: в каземат. Взвился и осел столб кирпичной пыли. Зазвенело где-то стекло. Стало тихо – той особой тишиной, какая бывает, когда десять человек разом не умерли.

Первым вниз сбежал комендант. За ним – все.

Жилой каземат – самый прочный, свод, обжатый бетоном, – стоял с проломленным сводом. Пролом дымился. Стол, за которым четверть часа назад сидело совещание, лежал под глыбами; из-под бетонной плиты торчала ножка табурета, на котором сидел писарь. Керосиновая лампа, рабочий лист моей схемы – всё осталось там, под ними. Из людей – никто. Каземат был пуст.

Писарь рядом со мной мелко крестился на пролом, прижимая к груди спасённую чернильницу. Комендант снял было рукавицу, потрогал холодную глыбу и ничего не сказал своим сорванным голосом – сказать тут было нечего ни сорванным, ни целым.

Кондратенко стоял у пролома и молчал. Потом обернулся – искать кого-то глазами – и нашёл меня.

– Хорошие у вас сектора, лейтенант, – сказал он ровно. – Досмотрим со стены.

И мы досмотрели со стены – все десять минут, до полной темноты, и он задал мне одиннадцать вопросов по существу, и подписал схему – беловой её лист, ехавший в планшете у адъютанта, – поверх пыли, которую никто не решался стряхнуть.

* * *

В донесении коменданта это заняло полторы строки: «прямым попаданием повреждён жилой каземат; жертв нет, ввиду нахождения гарнизона и лиц совещания на позициях».

Жертв нет. Пустой каземат – как пустой квадрат на воде под флагманом, восемь месяцев назад: за то, чего не случилось, не награждают, о том, чего не случилось, не пишут. Дважды за войну я сделал самое большое, что умел, – и оба раза это выглядело как ничего.

В книжке против второго декабря я не написал ни слова. Пустым казематам – пустая строка.

Крепость зимовала. Гавань, слава её незамерзающей воде, стояла чистой, но морозы обжимали корабли поверху: за ночь леера, стволы и такелаж обрастали стеклянной коркой, и по утрам команды окалывали её – лениво, беззлобно поругиваясь. Отряд мой стоял в готовности, но море ушло в зиму, и ночная война сжалась до дозоров. Огарёв гонял команду на околку и приборку, греться работой, и рука его – я видел – держала уже и лом, и рупор.

– Слыхал, что штабные говорят? – сообщил он мне как-то поверх борта, распаренный, в одном кителе на морозе. – Говорят: зима – союзник осаждённого. Дурни. Зима – союзник того, кто дождётся весны. А это ещё вопрос очереди.

Очередь мы держали как умели: дозоры, промеры, учебные тревоги – по две в ночь, покуда новобранцы не выучились одеваться раньше, чем просыпаться. Война притихла, но не ушла: за хребтами она стояла и считала, как считали мы.

Ставров напомнил о себе бумагой: комиссия по взаимодействию затребовала «полную схему секторов морской поддержки с приложением исходных расчётов». Исходных расчётов. Он всё ещё копал там же, где копал год, – тихой сапой, не спеша. Я отправил схему без исходных расчётов, сославшись на их черновой характер, и подшил копию запроса в папку. Папка за год стала толстой, как вахтенный журнал. Ей предстояло стать ещё толще: такие люди не бросают своих раскопок. Но это была уже забота будущего года.

Веру я встретил на Морской, у госпиталя, – она шла с дежурства, в шинельке поверх платья, и снег ложился ей на косынку и не таял.

– Говорят, вы теперь ходите под обстрелы смотреть пейзажи, – сказала она вместо здравствуйте. Госпитальный телеграф работал быстрее казённого.

– Сектора, Вера Алексеевна. Я ходил смотреть сектора.

– Разумеется. – Она поправила косынку, и глаза у неё были серьёзные и совсем не строгие. – Послезавтра сочельник, лейтенант. Доживите до него без секторов. И до весны – тоже.

– До весны – это приказ?

– Это просьба. – Она уже шла дальше, но на полушаге обернулась: – Приказы вам пусть отдаёт командующий.

Командующий отдал свой приказ через два дня, и приказ этот касался всех.

В Морском собрании набилось столько народу, сколько эти стены не видели с довоенных балов: моряки, гарнизонные, доктора, интенданты. Свет горел вполнакала – берегли; на стенах, между старыми картинами, висели теперь карты. Слух о депеше обогнал саму депешу на полдня, и зал стоял в нетерпеливой, шевелящейся тишине – как строй за миг до подъёма флага.

Флаг-капитан прочёл депешу, пришедшую через Чифу: вторая Тихоокеанская эскадра, вышедшая с Балтики второго октября, благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и идёт Индийским океаном; к Рождеству ей быть у Мадагаскара. Государь благодарил Артур за Высокую. Флоту предписывалось: держать крепость и рейд до соединения эскадр.

Собрание не кричало «ура». Собрание выдохнуло – разом, одной грудью, как выдыхает шлюпочная команда, когда вельбот наконец сходит с мели. Потом уже кричали, и качали кого-то, и Макаров, ждавший тишины, сказал в неё одну короткую вещь: год мы стояли одни – весной нас будет двое.

Мы вышли с Огарёвым на набережную. Мороз стал крепче, и рейд лежал перед нами до самого горла прохода – серый, спокойный, курящийся морозным паром, с тёмными тушами броненосцев на бочках. Живая эскадра. Целая крепость. Живой генерал на живых фортах. В моих несбывшихся книгах у этой зимы не было ни одной из этих строк.

– К весне, стало быть, – Огарёв щурился на проход, за которым начиналось зимнее открытое море. – Придут наши с Балтики, и пойдёт потеха. Дожить бы.

– Доживём, Пётр Ильич. Нам приказано.

Он хмыкнул, поднял воротник и пошёл к катеру. А я постоял ещё минуту, глядя туда, где за проходом, за тёмной полосой воды, лежало зимнее Жёлтое море. Где-то за ним, за двумя океанами, дымила навстречу нам половина Балтийского флота. Где-то ближе, у Эллиотов, считал и пересчитывал свою арифметику Того – и арифметика эта с каждым днём сходилась для него всё хуже.

Время, которое всю осень работало на осаду, развернулось, как разворачивается течение в проливе. Теперь оно шло к нам.

Наше дело на эту зиму было простое, и я записал его вечером в книжку – последней строкой года, одним словом: достоять.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю