Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 11
«Душа обороны»
Полтора месяца я не находил себе места – в самом прямом, не в переносном смысле.
Война, которую я умел вести, кончилась. Море заперли с суши; уголь миноносцам отпускали теперь по норме, как хлеб: что лежало по складам, крепости предстояло тянуть до зимы, и жечь его на пустые выходы Макаров не давал. Ночами дежурная пара истребителей гоняла японские дозоры от внешнего рейда, тралящий караван с рассветом выгрызал фарватер, канонерки уходили к Лунвантаню бить по флангу Ноги – а большие корабли стояли и копили силу к выходу, который стоил бы сожжённого угля. Работа шла, немая, без реляций; моей в ней не было. Иногда в гавань ложился снаряд, и столб белой воды вставал над рейдом, висел и опадал; к этому привыкли – и люди, и чайки.
Я слонялся по Артуру, как отставленный от службы, ходил в штаб, где меня вежливо не знали, к чему приставить. Писаря там глядели сквозь меня, как сквозь стекло. Возвращался к своим разоружаемым кораблям, с которых понемногу снимали всё, что ещё могло стрелять. Чувствовал себя пушкой, которую сняли со станка и положили в сторонке: вроде и цела, а к делу не приложишь.
Я спускался к своим миноносцам – трём облезлым «соколам», что зимой носились по чёрной воде, как борзые. Теперь они стояли у стенки, ткнувшись носами в причал, с потушенными топками. Пахло не углём и горячим маслом, как от живого корабля, а застоявшейся водой; команду разбирали – кого в десант, кого на форты.
На «Сторожевом» сняли носовую пушку; «Стройного» и вовсе не было – он остался в апрельской ночи под Бицзыво. Я постоял на палубе, провёл ладонью по поручню – пыльному, давно не драенному, – сошёл на стенку и больше туда не ходил.
А осада тем временем сама находила себе место – на суше.
Японец не лез на крепость в лоб – он подбирался гора за горой: занимал высоту, окапывался на ней, подтягивал батареи и лишь тогда нащупывал следующую. Наши держали его на дальних подступах, на Зелёных горах, на Волчьих, – держали зло, цепляясь за каждую сопку. И отдавали их одну за другой, потому что так было приказано: измотать врага на дальнем рубеже и отойти к фортам, к главной линии.
Это был отход, не бегство, но каждая отданная гора была шагом японца к воротам. Я знал наперёд: этих шагов он сделает ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти.
Раз я выбрался на Волчьи горы – поглядеть, как держат дальний рубеж; держали худо и геройски разом. Горсть стрелков на голой сопке, без путных окопов, под перекрёстным огнём, отбивалась, пока было чем, потом отходила на следующую высоту, унося раненых. И так изо дня в день; гул с севера доносило то гуще, то реже, а под ногой у меня хрустнула стреляная гильза.
Я постоял там час: тут нужны были не мои таблицы, а штык да упрямство – их у меня не больше, чем у всякого. А вот пушки – пушки были моё.
И вот, слоняясь без дела, я придумал себе дело сам.
С кораблей снимали орудия – и тащили на сухопутные форты, на редуты, на батареи нового, спешно достраиваемого обвода. А корабельное орудие – не полевая трёхдюймовка, а тяжёлый зверь: бьёт далеко и сильно, но капризен – подавай ему свой станок, свои погреба, свою выучку. Сухопутные с ним намучились; флотские же комендоры при этих пушках выросли.
И я пошёл к Макарову – попросился к морским орудиям на фортах, на стык, где кончался флот и начиналась крепость.
Макаров не стал спрашивать, отчего лейтенанта-миноносника вдруг потянуло на сухопутные форты. Сказал коротко: «Иди. Там твои пушки и твои люди. И там сейчас решается, выстоим мы или нет. Эскадру я до своего часа держу на коротком поводке – а твой час, выходит, на берегу». И отписал меня в распоряжение сухопутной обороны – на Восточный фронт.
На тот самый фронт, где стоял форт номер два, – и где держал крепость человек, которого мне было отмерено сберечь.
* * *
Восточный фронт встретил меня работой, какой я не видывал даже на войне.
Форты и батареи доделывали под огнём, наспех, всем, что было под рукой. По размытым дождями дорогам, на катках, на полозьях, упряжками в полсотни матросов волокли в гору корабельные орудия – шестидюймовые Канэ, стодвадцатки, скорострелки. Каждую тушу надо было не просто втащить. Посадить на скорую бетонную постель. Подвести погреб, накатать дорогу для подвоза, прикрыть от навесного огня.
Матросы работали по двенадцать часов, по колено в жёлтой жиже, обдирая руки о тросы. Сапоги вязли по голенище. От тросов несло смолой, от людей – потом. Сапёры рвали скалу под основания. Инженеры на ходу чертили, перечерчивали, бранились. И всё это – под японскими снарядами. Те ложились то ближе, то дальше, размеренно, без злобы, по-хозяйски: японец не воевал, а делал нудную привычную работу.
Я впрягся со всеми. Орудие шло в гору на катках, по подложенным брёвнам; полсотни человек, навалившись на лямки, брали его в три приёма. «И-и – раз!» – зверь подавался на сажень и замирал. «И-и – раз!» – ещё на сажень. Канат лопался. Бревно крошилось, пахло раздавленной сосной. Кому-то размозжило ногу – унесли, впрягся другой. Пот заливал глаза, а смахнуть нечем: обе руки на лямке.
Японец, приметив возню на дороге, бросил туда с десяток снарядов. Один лёг близко, окатил нас землёй и щебнем. Упряжка шарахнулась, орудие поползло вниз – удержали над самым обрывом: на руках, на тормозных брусьях, на одном мате. Переждали. Впряглись опять. И-и – раз. К полудню ствол был на горе. Кто-то лёг тут же, на щебень, лицом в фуражку. Отлежались – и взялись за станок.
Одну из морских батарей принимал Рощин.
Я нашёл его на полугоре, у наполовину вкопанной шестидюймовки. Он гонял комендоров и ругался с инженером из-за погреба – заложен, по его мнению, не там. Пушка, люди, дело. Но за полтора месяца он переменился: осунулся, у рта легла новая складка. И в глазах появилось то, чего на море не бывает, – оглядка. На море бьёшь и уходишь. Форт врастал в гору намертво: кто на нём сел, тот сел до конца.
– А, сожгатель, – сказал он, увидев меня. – И тебя на эту гору загнали? Ну, садись, обживайся. Отсюда уже никто никуда не уйдёт – ни мы, ни японец. Будем тут с тобой зимовать, если доживём.
Я помог ему посадить орудие.
И тут пригодилась моя морская выучка: считать дистанции, поправки, рассеяние, бить далеко по невидимой цели. На этих фортах она стоила золота. Сухопутные пушкари привыкли видеть, куда стреляют. Здесь предстояло месяцами бить навесом, через гребни – по японским батареям, которых не видать, по их окопам, по подходам. То самое, что делает корабль, стреляя за горизонт.
Я показал комендорам, как разбить сектор, как завести таблицу, как держать пристрелку без прямой видимости. Рощин слушал, крякал. Под конец сказал, что я, оказывается, не вовсе зря коптил небо все эти месяцы.
К вечеру первое орудие батареи стояло на месте. Заговорило – ударило пробным по дальнему японскому скату. Гора отдала выстрел в подошвы; с бруствера стекла струйка сухой земли. Комендоры, измученные, чёрные, заорали «ура» так, будто взяли крепость, а не поставили одну пушку. Мелочь – одна шестидюймовка на горе, каких на фронте ставили десятки. Но таких морских пушек в то лето встало на форты много, и в свой срок они ещё скажут своё слово.
Мы сели передохнуть на пустой снарядный ящик, закурили. Табак отсырел, тянулся плохо; курили всё равно. Рощин стащил фуражку, отёр лоб рукавом.
– Ну что, моряк, как тебе сухопутное счастье? – сказал он. – На море ты ударил и ушёл, ищи тебя. А тут сел – и сиди, пока не вынесут.
– Зато при тебе, – сказал я. – Всё веселей.
– Это да. – Он усмехнулся, потом посерьёзнел. – До зимы японец будет нас грызть помаленьку, а к зиме полезет всерьёз. Вот тогда и поглядим, чего эти горы стоят.
– А генерал ваш, Кондратенко, – спросил я, чтоб увести разговор от зимы, о которой знал больше, чем хотел. – Каков он?
Рощин поглядел на меня, как на спросившего, каково солнце.
– Кондратенко? Кондратенко тут – всё. Убери его, и завтра половина этих фортов разбежится, а вторая сдастся. Ты на него сам погляди, как он по линии ходит, – тогда и поймёшь.
* * *
Кондратенко я увидел в тот же первый день, под вечер. И не сразу понял, что это он.
По линии шёл немолодой генерал – без свиты, без блеска, в простой, забрызганной глиной шинели. Я принял его сперва за инженера. Он и вёл себя как инженер: не обходил позицию, принимая рапорты, а лазил по ней. Спустился в недорытый ровик. Попробовал рукой сырость бруствера, отряхнул ладонь о полу шинели. Что-то сказал сапёрному офицеру – коротко, без разноса, показав на пальцах.
Поднялся к нашей шестидюймовке. Поглядел, как посажена, как разведён сектор. Задал Рощину два-три вопроса – деловых, точных. Такие задаёт не начальник, а понимающий. И пошёл дальше – к следующему орудию, к следующему ровику, к следующим людям. Глина чавкала под его сапогами так же, как под матросскими.
Я приглядывался к нему весь день, ловя его то на одном, то на другом конце фронта. Всюду он был один и тот же. У орудия спорил с артиллеристом о взрывателях и сам поправлял что-то в прицеле. На бруствере показывал сапёрам, как заложить тур, чтоб держал осколок, – и брался за лопату не для виду: так скорее. Раненого, которого несли мимо, окликнул по имени. Простого стрелка знал в лицо, как знают своих.
Под близким разрывом не пригнулся. Осколки прошуршали по брустверу. Не из показной храбрости – словно и не заметил, занятый делом поважнее. Он не командовал обороной сверху и сзади. Он делал её сам, руками, на месте. И люди вокруг него работали споро и зло, будто стыдно было при нём отлынивать.
Раз при мне на соседнем редуте вышла заминка. Новую пушку поставили, а бить за гребень не давал свой же бруствер: насыпали с запасом, по уставу, и заслонили цель. Расчёт стоял в растерянности. Инженер разводил руками – переделывать насыпь значило день работы под огнём.
Кондратенко поглядел, померил глазом. Велел не срывать всю насыпь, а прорезать в ней одну узкую амбразуру точно по сектору и обложить турами. К вечеру пушка била. Он не закричал, не потребовал бумаги – решил на месте, в четверть часа. Фок, думаю, запросил бы из штаба сапёрную роту и ждал бы её неделю. И пушка неделю молчала бы.
– Сам ходит, – сказал мне вполголоса старый кондуктор, провожая генерала глазами. – Кажный день. Где жарче, там и он. Душа. – Сказал и пошёл к своему орудию, будто всё этим объяснил.
После Фока, который в версте от гибнущего полка берёг нетронутой свою дивизию, после штабных с их вежливым незнанием – этот забрызганный глиной генерал в недорытом ровике был как глоток воздуха.
Вся эта линия – форты, батареи, измученные люди с их «ура» над одной пушкой – держалась на одном-единственном живом человеке. Я знал это и прежде: холодным знанием, цифрой и датой. Теперь видел.
Кондратенко меня не заметил – да и с чего бы ему замечать лейтенанта при чужой пушке. Прошёл мимо, занятой, спешащий к следующей беде. Ни слова мне не сказал. И к лучшему: мне не нужно было его слово. Мне нужно было, чтобы он жил.
* * *
Так пошли дни. Я прижился на батарее, как прижились корабельные пушки: не вдруг, со скрипом, а после – намертво. По всему Восточному фронту вставали такие же морские орудия – с крейсеров, с канонерок, с разоружаемых миноносцев. Флотские комендоры обживали сухопутную войну, как чужую квартиру: ворча, но обстоятельно. Японец нажимал с дальних гор помаленьку. Мы огрызались, копали, спали урывками. Глина была во всём – в хлебе, в чае, под ногтями. Большой беды ещё не было – была работа, долгая, тяжёлая, без конца.
Вечером работа стихла; японец, отстреляв свою норму, замолчал. Я остался один у пушки. Ствол под ладонью ещё держал дневное тепло. Внизу перекликались часовые. Где-то стучала кирка: копали и ночью. И впервые с тех пор, как назвал себе эту задачу, я поглядел на неё трезво.
Назвать-то я её назвал, а решить не умел.
Прежде я отводил беду, которую видел заранее: пристреливал полосу, угадывал обход, жёг порт. Тут всё было иначе. Снаряд, который найдёт Кондратенко в каземате, не пристреляешь и не перехватишь. Обмануть его можно одним: чтобы человека в тот час в том каземате не было. А этого человека с поста не уводят.
Нынче я целый день видел его в деле. Он будет там, где жарче всего, – не из удали и не по приказу, а потому, что иначе он не он. Уведи его силой – и он перестанет быть тем, ради кого всё затевалось. Оставь как есть – и он сам придёт под свой снаряд.
Вот где была западня. Я сидел у остывающей пушки, вертел её в голове так и эдак – выхода не было. Спасти человека, который спасать себя не позволит. И не отнять у него того единственного, чем он и дорог.
Как – я покуда не представлял. Но место своё на этой войне нашёл: при этой пушке, в виду того каземата. С этой горы я больше не сошёл – ни ногами, ни мыслью.
Глава 12
«Натиск»
Японец подбирался к нам, как подбираются к крепости умеючи: не штурмом, а лопатой.
Каждую ночь, под шорох лопат с той стороны, его окопы подползали ближе. С утра выглянешь за бруствер – а сапа, которой вчера не было, протянулась ещё на полсотни шагов к нашей проволоке. В ней уже копошатся, уже бьёт оттуда, и уже не достать её нашим огнём так легко, как доставали вчера.
Он рыл к нам подземными ходами, рыл открытыми траншеями, рыл по ночам, под огнём, теряя людей, – но рыл. И ничейная земля, та, что отделяет тут живых от живых, с каждым днём делалась у́же. Японец грыз нашу гору, как мышь грызёт сундук: не разом, а по щепке, по горсти. Спешить ему было некуда.
Я обжился на своём форте, как обживаются в долгой осаде, – то есть привык не загадывать дальше нынешнего дня. Батарея моя из четырёх морских шестидюймовок стояла открыто, за земляным бруствером, на правом фланге, и я при ней спал, ел, считал снаряды, которых вечно не хватало. Слал на дальний японский тыл по два-три выстрела в час – не столько чтоб попасть, сколько чтоб японец знал, что мы тут, и не наглел. Стволы к вечеру остывали, и на сером металле выступала роса.
Комендоры мои, флотские, обжились тоже: вырыли землянки, развесили по стенам вырезки из старых журналов, завели кота. Вырезки отсырели и пошли пузырями, но никто их не снимал.
Кота завёл Михеев – большеухий мой Михеев, с вечными цыпками на руках, верный вестовой ещё с зимы. Назвал он его почему-то Адмиралом и кормил из своей пайки, отрывая от себя. Уверял, что кот на форту – первое дело: где кот, там крысы знают своё место, а где крысы распустились, там и людям скоро конец. Я не спорил: на осаде каждый держится за что может, и если Михеев держался за кота – пусть.
Кормили нас день ото дня скуднее: свежего мяса становилось всё меньше – поговаривали, что скоро возьмёмся за осадных лошадей; хлеб уже пекли пополам с чумизой. Чумизный хлеб крошился в руках и отдавал травой, но делили его под счёт, до последней горбушки. И тому были рады: дорогу к нам японец пристрелял, каждый обоз шёл в гору как в атаку, и не всякий доходил.
Комендоры мои отшучивались, как умеют на флоте, – чёрно. «На корабле, – говорил один, ставя на огонь котелок, – хоть потонешь разом. А тут помирай в рассрочку, по копейке». Другой божился, что на форте всё ж сытнее: на миноносце камбуз один на всех, а тут у каждой землянки своя печурка. Я им в этом не мешал.
Война тут шла без простора, без хода, без свежего ветра в лицо – зато с бытом, тесным, грязным, копеечным. В землянках пахло дымом, сырой землёй и мокрым сукном; по вечерам кот укладывался к самой печурке, и Михеев гнал его, чтоб не палил шерсть. Кот уходил нехотя, выгибал спину, перетекал на соседнее место – и через минуту был у печурки снова.
И смерть тут ходила буднично. Японец клал по форту навесом каждый день, размеренно, и каждый день этот огонь кого-нибудь да находил. То подносчика на дороге, то наблюдателя у амбразуры, то спящего в землянке, куда угодил случайный снаряд. За первые две недели я схоронил четверых – без боя, без славы.
Хоронили ночью, без огней, на скате за фортом. Я научился говорить над свежей ямой те несколько слов, которые говорят, и не запинаться – и идти потом к своей пушке, слать на японский тыл свои два выстрела в час. Возвращались молча, гуськом, по тропе между воронок, пригибаясь там, где тропу было видно с японской стороны.
Так шла осада, изо дня в день, без перемен, и это однообразие выматывало хуже всякого боя: бой кончается, а это – нет.
А в августе японец полез всерьёз.
* * *
Он начал перед рассветом, по-своему – с артиллерии.
Огонь обрушился такой, какого мы ещё не знали. Не размеренные два-три снаряда в час – вал, сплошной, ревущий: японец разом вложил в него всё, что подтянул за недели. Форт заходил ходуном.
Пыль, дым, грохот, в котором тонул всякий звук, кроме него самого. Бетон над головой вздрагивал, сыпал крошкой. Свеча в каземате гасла сама собой. С наката тонкими струйками текла сухая земля, присыпала плечи и затылки. Земля под ногами не стояла – дышала, как палуба в шторм. В таком огне человек делается мал и жалок. Я загнал людей под бетон, вжался сам и ждал. Не снаряды считал – их было не счесть. Ловил минуту, когда огонь перенесут в глубину. За валом всегда идёт пехота. Проворонишь эту минуту – проворонишь всё.
Огонь перенесли. В ушах ещё гудело, на зубах хрустела бетонная крошка.
– К орудиям! – заорал я и не услышал собственного голоса. Люди кинулись к пушкам – стало быть, поняли и так.
Они шли по всему скату – серо-зелёные, густо, в рост. Триста шагов. Они бежали на нашу проволоку, и их было много.
Тут и началась для меня другая война, сухопутная. Бежать некуда: форт врос в гору, я врос в форт. За спиной такая же гора, наши на ней, дальше – запертая гавань. Оставалось одно: бить, пока бьётся.
– Картечью! – крикнул я. – По скату – картечью, беглым!
Шестидюймовка – не картечное орудие, картечи к ней нет. Но флотские мои зарядили сегментным, с трубкой на картечь, – и первый выстрел в упор, почти без возвышения, смёл бегущую цепь, как смахивают со стола крошки. За ним второй. Третий. Порохом несло так, что слезились глаза. Четыре морских орудия били теперь не за горизонт, а в упор, в трёхстах шагах, по живым людям. Страшнее я на этой войне ничего не делал – страшнее даже отливной полосы под Цзиньчжоу. Там я не видел лиц. Тут видел.
Японец дошёл до проволоки. Залёг под ней. Резал, рвал, накидывал доски, лез через неё под нашими пулями – и лез, и лез: сзади напирали свои, деваться ему было некуда.
Часть прорвалась. Докатилась до рва. Полезла на бруствер.
На левом фланге дрались уже на валу – накоротке, тем, что под руку: штыком, прикладом, сапёрной лопаткой, камнем, кулаком. На море враг – силуэт на горизонте, дым, всплеск. Тут враг был лицом в полушаге, чужим, перекошенным. Успей раньше него – или он успеет раньше тебя.
Я перенёс огонь в глубину – отсечь прорвавшихся от подмоги. Бил по второй цепи, по третьей, ставил поперёк ската стену разрывов, чтоб свежие не дошли. А у самой батареи дрались уже мои: комендоры побросали пушки, схватили банники, тесаки, ганшпуги – и били тех, кто долез до орудий. Один японец вскочил на тумбу крайней шестидюймовки. Его сбили прикладом; он рухнул между станком и щитом, там его и добили. Через минуту орудие стреляло снова, переступив через мёртвого.
А потом он дошёл и до меня. Двое перевалили через бруствер у крайней пушки. Комендоры были заняты – я остался с ними один на один. Я, лейтенант флота, которого учили считать дистанции да держать пеленг, а не колоть штыком.
Первого я застрелил из револьвера в упор, не успев испугаться. Со вторым вышло хуже. Револьвер дал осечку; японец был уже рядом, с винтовкой наперевес. Я успел отбить ствол рукой и ударить рукоятью в лицо. Мы покатились по дну хода сообщения.
Чем и как я его кончил, не помню. Помню: встал я, а он нет. Руки были чужие, тряслись; не сразу я сообразил, что жив. На море я убивал людей десятками – по таблице, за горизонтом – и спал потом спокойно. А этого, одного, в упор, руками, я и теперь иногда вижу.
Кортик с красной анненской клюквой на эфесе, который Михеев когда-то доводил суконкой до зеркала, лежал в те минуты в рундуке на разоружённом «Сторожевом». За всю войну он так и не понадобился мне ни разу; понадобились кулаки.
Сколько это длилось, не знаю. В бою время сворачивается: кажется – вечность, а на часах четверть часа. Но эту четверть часа форт стоял на лезвии. Ещё немного нажима, ещё одна свежая цепь в нужную минуту – и нас бы смяли.
Свежей цепи у японца не нашлось. Тех, что прорвались, перебили в ходах сообщения и во рву; тех, что шли следом, отсекли и положили на скате. И атака, как всякая атака, у которой кончился разгон, выдохлась, схлынула, поползла назад – оставив на нашей проволоке и под ней то, что оставляет за собой откатившаяся пехота.
Форт устоял.
* * *
Дорого устоял.
Когда дым отнесло и я обошёл батарею, у меня сжалось то, что сжимается у командира при таком счёте. Одно орудие – подбито прямым попаданием в щит, расчёт весь.
Михеева не стало. Нашли его под бруствером, куда отбросило взрывом; он был ещё тёплый. Я подержал его на руках, дурак, будто это могло чему-то помочь, – Михеева, что таскал мне снаряды от Бицзыво до этой горы и нынче дотаскал свой последний.
Из четырёх десятков комендоров, встретивших утро живыми, к полудню стояло на ногах двадцать с небольшим. За одну эту четверть часа форт заплатил больше, чем весь мой отряд за зимнюю кампанию на море.
Раненых снесли в каземат, и фельдшер резал и бинтовал при свече, и кто-то там, в темноте, всё звал мать – тихо, без надежды, как зовут, когда уже всё равно. Свеча догорела к полуночи; зажгли новую, и тени опять заходили по своду каземата. Уцелевшие сидели у орудий чёрные, оглохшие, с пустым прозрачным взглядом человека, который только что должен был умереть, не умер и ещё не понял, рад ли. Один всё водил ладонью по тёплому ещё стволу, туда и обратно, и сам того не замечал. Я обошёл их, сказал каждому что-то, тронул за плечо; нужных слов на это нет, но командир должен обойти – и это тоже держит.
Перед фортом, на проволоке и под ней, густо лежал японец – рядами, как ложится скошенная трава. Весь день санитары оттаскивали тех, до кого могли дотянуться; до кого не могли – те оставались, и к жаркому вечеру над скатом поднялось такое, что комендоры повязали лица тряпьём и старались туда не глядеть.
И так было по всему Восточному фронту: японец навалился не на один мой форт – на всю линию разом, прощупывая, где тоньше. Где тоньше, там и продавил почти до прорыва, и держались эти участки на последнем дыхании, на штыке, на том, что подоспело в последнюю минуту.
А подоспевало оно потому, что по линии, в самом пекле, опять ходил Кондратенко. Ещё в разгар боя я видел его на соседнем участке, где японец почти прорвался. Генерал стоял в полузасыпанном ходе сообщения, под огнём, и не уходил, и не кричал – распоряжался, спокойно и точно. Стягивал к угрожаемому месту последние резервы, какие были: писарей, нестроевых, выздоравливающих из лазарета, поваров с кухни. Сам подвёл их, сам показал, куда стать. И брешь, в которую вот-вот хлынул бы японец, заткнулась – людьми, которых он привёл, и тем, что он был там.
Михеева хоронили ночью, на скате за фортом. Лобов, боцман мой, сошедший с миноносца на форт вместе со мной и людьми, копал сам, не дав никому. Копал зло, молча, широкими взмахами отбрасывая землю; земля была каменистая, лопата звенела о камень, а он не останавливался. Кончив, Лобов долго ровнял лопатой холмик, хотя ровнять там было уже нечего, и всё не уходил.
Кота, Адмирала, мы наутро отдали на соседнюю батарею. Отнёс его сам Лобов и сказал только: «Не дело ему тут без хозяина – изведётся». И про Михеева больше не помянул ни словом – ни в ту ночь, ни после.
* * *
Ночью я сидел у бруствера и считал.
Утром нас на батарее было сорок. К ночи – двадцать два. Снарядов в погребе оставалось на полдня такого боя. Японские окопы перед нами за день подползли ещё на полсотни шагов. Внизу, под скатом, опять постукивали лопаты: ночь у японца даром не шла.
Я складывал эти числа так и эдак – ни во что хорошее они не складывались. Сколько ни отбивай, японец будет грызть нашу гору каждый день, по горсти, по человеку. Горстей и людей у него без счёта. У нас нынче стало меньше на восемнадцать человек, и завтра не прибавится.
Это я и раньше понимал умом. Нынче сосчитал руками.
Я пришёл на эту гору с задачей частной и странной: уберечь одного генерала от одного снаряда в один далёкий день. Дело совести, думал я, – важное, но идущее как бы рядом с большой войной. А нынче, у свежей могилы, я вспомнил дневную брешь – пустую, зияющую – и человека, что заткнул её собою. Таких брешей до зимы будет сто, и всякую затыкать будет он, один, пока хватит его. А не станет его – затыкать станет некому. Тогда хлынет не в одну брешь, а во все разом, и всё, что мы держим тут горстью людей и упрямством, осыплется за неделю.
Сберечь Кондратенко не значило спасти хорошего человека из жалости. Это значило – продержать заткнутой последнюю брешь. Как это сделать, я по-прежнему не знал. Но теперь моя частная задача и вся большая война были одно, и всё прочее – пушки, форт, гора – стояло только при этом.
Я подбросил в костерок щепок. Огонь у меня был маленький, в ладонь, ниже бруствера – чтоб не приметили. Щепки занялись, стрельнули искрой; от бруствера тянуло остывшей гарью. Я согрел руки и стал ждать рассвета. Что он принесёт и на сколько ещё хватит нашей горы, я в этот раз не знал. Не знал наперёд – впервые за эту войну. И, странно сказать, так было честнее.



























