444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 7)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
«Чьи пушки»

Приказ пришёл с тыла, из Мукдена, и был он такой, что я сперва не поверил, а поверив – обозлился.

Привёз его молодой штабной офицер – чистенький, в необтрёпанном кителе, не нюхавший ещё ни фронта, ни голода. Он оглядел мою закопчённую батарею, чёрных от пороха комендоров, землянку с пожелтелыми журнальными вырезками на стенах. Оглядел брезгливо – как глядят на грязь, в которую самому ступать не придётся. Где-то за гребнем ударило; он вздрогнул и покосился на часы.

«Распоряжение его высокопревосходительства, – сказал он, держа платок у носа. – Орудия и команды – в гавань, в трёхдневный срок. Извольте расписаться».

Я расписался. Он уехал – довольный, что не задержался под огнём дольше нужного. Пыль за ним ещё не осела, а я уже ломал сургуч – свежий, глянцевый, тыловой.

Наместник Алексеев из глубокого тыла, из-за чужих спин, повелевал: морские орудия, снятые с кораблей на сухопутные форты, вернуть на корабли. Флотские команды с фортов отозвать. Эскадру держать в целости и готовности – для прорыва во Владивосток, коего государь ждёт и коего долее откладывать не велено. Флот, сказано было, есть сила слишком ценная, чтобы растрачивать её по горсти на оборону крепости. Флоту назначено иное.

Это значило снять с фортов половину их зубов. Моя батарея – четыре морских шестидюймовки, при которых я нашёл наконец своё место, – уходила назад в гавань. В трюм, под чехлы, в густое масло. Ждать прорыва, который, я знал, выйдет совсем не так, как мечтается из Мукдена. И меня самого с горы снимали – от форта, от Кондратенко, от единственного дела, ради которого я тут был.

Бумага. Опять бумага, как зимой, как всегда. Только зимой бумагой воевал против меня один Ставров – мелко, исподтишка. Теперь бумагой, сам того не желая, бил по всей обороне наместник: росчерком пера, из тыла. Он не видел ни этих фортов, ни того, чем тут всё держится. Листы плотные, белые – у нас на батарее такой бумаги давно не видали.

Комендоры мои уже знали – на осаде всё узнаётся раньше начальства. У орудий в то утро работали молча, и банник ходил тише обычного. Лобов, не поднимая глаз от работы, спросил только: «В гавань, что ли, вашбродь? А кто ж тут тогда останется?» Я промолчал. Он сплюнул под ноги, растёр сапогом и больше не спрашивал.

Я свернул депешу и пошёл к Кондратенко. Не моё это было дело: я лейтенант, он генерал, между нами десять ступеней чинов. Но пушки были мои, гора – его, а приказ бил по обоим. Хоть в этом мы с ним были ровня.

* * *

Кондратенко я застал не в штабе, а на работах – где же ещё. Дорога наверх шла мимо свежих воронок; глина по краям ещё курилась.

Он стоял у недостроенного бетонного бруствера, без шинели, в одной запылённой тужурке, и слушал инженера – тот что-то доказывал ему, тыча в чертёж. Ветер таскал по площадке цементную пыль; пахло сырым бетоном и махоркой. Я подождал, пока кончат, и доложился коротко, по-флотски: так и так, ваше превосходительство, получен приказ снять с фортов морские орудия и команды. В том числе мою батарею.

Он повернулся, и я впервые увидел его лицо вблизи. Немолодое, серое от недосыпа, с глубокими складками у рта. Глаза умные и недобрые, и в них – усталая злость человека, который месяцами тянет ношу не по силам и знает, что бросить нельзя.

– Знаю, – сказал он. – Мне это уже передали. – Он помолчал, разглядывая меня, не как генерал лейтенанта, а как мастер – чужой инструмент: на что годен. – Ваша батарея – правый фланг, морские шестидюймовые? Те, что давеча картечью отбили приступ на третьем?

– Так точно.

– Хорошо отбили. – Он сказал это без похвалы, как заносят в ведомость. – И вот их-то от меня и забирают. А чем прикажете встречать следующий приступ – образами?

Я молчал. Он ответа и не ждал – думал вслух.

Тут подбежал сапёрный унтер с вопросом. Генерал, не прерывая мысли, ответил – про крепления галереи, лес-де класть не вдоль, а поперёк. Три слова, по-инженерному. Унтер убежал; Кондратенко повернулся ко мне, будто и не отвлекался.

За полчаса, что я при нём простоял, к нему подбегали ещё трижды: заклинившая пушка, прорванная водопроводная труба, куда девать пленных. Всякий раз он решал на ходу, коротко, не заглядывая в бумагу, и отпускал. Бумаги при нём будто вовсе не было – была голова, в которой умещалась разом вся гора.

– Флот, – сказал он, и в голосе не было обиды на флот – была горечь человека, у которого отнимают руки. – Флоту назначено иное. А крепости, стало быть, назначено стоять без флотских пушек, на голом упрямстве. Хорошо рассуждать об ином за сотни вёрст. – Он оборвал себя и поглядел уже иначе, цепко. – Вы ведь не за тем пришли, лейтенант, чтоб мне посочувствовать. Вы зачем пришли?

И тут я сделал то, ради чего, не сознаваясь себе, и шёл: предложил ему себя.

– Чтобы остаться, ваше превосходительство, – сказал я. – Пушки, может, и заберут – против высочайшей воли не пойдёшь. Но пушка без выученного расчёта мёртвая, а сухопутные с морскими орудиями мучаются. Оставьте часть моих комендоров на фортах – не флотской командой, а прикомандированными к вашей артиллерии. Берусь: они и из оставшихся орудий выжмут вдвое. И сам останусь при них, если позволите.

– Вдвое, – повторил он, не то с насмешкой, не то примеряясь. – Чем докажете?

– Тем, ваше превосходительство, что мои сегодня на третьем били сегментным в упор и не оглохли от собственного залпа. Морскому комендору шесть дюймов – работа привычная. А сухопутный канонир отдачи бережётся, оттого и мажет. Дайте такого на полдня к моему наводчику – отучу бояться орудия.

Он хмыкнул – коротко, без улыбки. Но слушал теперь иначе – как того, кто говорит по делу, а не по чину.

Смотрел он на меня долго. Видел, я знал, вот что: лейтенант цепляется за чужую гору, когда его законное место – на флоте, у своих, в тепле гавани. Чего я не мог ему сказать – так это почему. Цеплялся я не за гору и не за пушки – за него самого. В моих несбывшихся ещё книгах он умирал здесь в начале зимы, и без него всё рушилось. Я положил себе этого не допустить.

– Странный вы человек, лейтенант, – сказал он наконец. – Все рвутся с фортов, а вы на форт. – Он не стал допытываться отчего; у него горел фронт, ему было не до загадок. – Ладно. Расчёты ваши мне нужнее, чем флоту в трюме. Похлопочу, чтоб оставили хоть людей. А вы – оставайтесь. Толковые тут на вес золота, а откуда они толковы, мне разбирать недосуг.

Он отвернулся к своему брустверу – я был отпущен.

Уже отойдя, я оглянулся. Он стоял над недостроенным бруствером, всё ещё втолковывая что-то инженеру. Живой, сегодняшний, занятый своим бетоном и лесом; на меня уже и не глядел. А снаряд, которому он был обречён, может статься, уже отлили на японском заводе, и он плыл сюда морем. Внизу, на батарее, глухо позвякивал металл – мои прибирались к вечеру. Я постоял, пока генерал не распрямился, – будто хотел запомнить его таким, – и пошёл к своим пушкам.

* * *

Через день он поднялся ко мне на батарею сам – глянуть, за что хлопотал.

Пришёл без свиты, без адъютанта: только вестовой позади, да и того оставил у поворота. Мы как раз переставляли крайнее орудие – сухопутные его влепили под старый сектор, ещё до нас, и теперь оно било в свою же насыпь, зря переводя погреб. Лобов с двумя комендорами ворочал станок ломами, я стоял с кроками сектора и мерил на глаз, куда его развернуть. Кондратенко подошёл сбоку, не окликая, и с минуту смотрел, как мы возимся, – руки за спину, шинель распахнута.

– Влево не пущу, – сказал вместо приветствия, будто мы спор не начинали, а продолжали. – Влево у вас соседняя амбразура на створе. Дадите залп – оглушите свой же пулемёт.

Я обернулся. Он и не думал показывать чин – стоял, как десятник у чужой кладки, и ждал, что я отвечу по делу.

– А правее не выйдет, ваше превосходительство, – ответил я. – Правее гребень. Настильным лягу в свою землю.

– Гребень срыть, – сказал спокойно. – Аршина полтора. Дам вам сапёров на ночь.

Я прикинул. Полтора аршина – и сектор ложился ровно между амбразурой и гребнем, узкой, но чистой полосой на всю лощину, откуда и лез японец. Он это увидел раньше меня, с земли, без моих кроков; увидел, как читают чертёж, которого перед ним нет.

Он присел на корточки у станка, там, где комель бревна упирался в грунт, и надавил ладонью – не глядя, на ощупь, как щупают, свежа ли кладка. Земля под настилом дала слабину, палец ушёл на сустав.

– Тут поплывёт, – сказал, не поднимаясь. – Первым же залпом просядет на дюйм, и вся ваша наводка – коту под хвост. Глину надо бить, а не подсыпать, – подсыпанная под отдачей ходит.

Я тронул то же место. Он был прав: грунт под свежей подсыпкой дышал. На корабле такого не бывает – там сталь под сталью, палуба не уйдёт; а тут пушка стояла на живой земле, и земля с ней спорила. До этого я мерил только углы. О том, что стреляет не орудие, а орудие с грунтом заодно, мне сказал он – присев на корточки, руками.

– Ляжет, – отозвался я. – Только тогда и накатник переберём: на новом угле старую тумбу вырвет с болтами.

– Переберёте. – Он не спрашивал, потянет ли моя команда, – сказал, как о решённом. – Тумбу на два ряда костылей, и лес поперёк, не вдоль. Вдоль расколет отдачей.

Лобов, не разгибаясь, глянул на генерала снизу – блёклым северным глазом, оценивающе, как глядят на чужого, что вдруг заговорил на твоём языке. И промолчал; но лом в его руках пошёл вернее.

Дальше говорили уже без чинов, над станком. Он знал крепления и грунт, я – отдачу и настил. Где он тыкал в схему галерейным лесом, я договаривал про накат; где я мерил угол возвышения, он на глаз кидал, сколько сдержит бруствер. Схлестнулись раз – на секторе: он гнул полосу обстрела шире, чтоб доставала до соседней лощины, я упирался, что на пределе угла отдача пойдёт вкось и станок поведёт. Спорили коротко, без обид, двое над одним делом. Сошлись на том, что широкий сектор возьмём вторым орудием, с крепкого грунта, а это оставим узким и точным. Он уступил там, где я знал лучше, – и заметно было, что уступает не из вежливости, а потому, что довод лёг. Два ремесла сходились на одной пушке и не мешали друг другу – как сходятся плотник и кузнец над санями, каждый в своём, а сани общие.

– Морскую отдачу вашу я под землю не загоню, – сказал под конец, распрямляясь. – Но упру во что стоит. У меня тут всё на упоре держится – и люди тоже.

Сказано было не про пушку.

Он отряхнул с рукава цементную крошку, обвёл глазом батарею – чёрные щиты, вырезки на землянке, комендоров, – задержался на них дольше, чем на орудии. Не хвалил. Считал, как считают припас, который завтра пойдёт в дело.

– Сапёров пришлю к ночи, – бросил он и пошёл вниз, к своему бетону, не оборачиваясь.

Лобов проводил его взглядом до поворота.

– Этот – на месте, – сказал тихо, не мне, а вроде станку. И налёг на лом.

Я развернул кроки на колене и стал перечерчивать сектор под новый угол. Полтора аршина гребня. Костыли в два ряда. Лес поперёк. Мелочь, ради которой генерал сам лез на гору, – а из таких мелочей и складывалось то, чем крепость ещё стояла. И то, ради чего я тут остался.

* * *

Спор о пушках решился не на фортах, а в гавани – между наместником и Макаровым, через головы нас всех.

Я не был при том разговоре; рассказывали о нём по-разному, и я свёл рассказы в одно. Макаров получил ту же депешу, что и я, и ответил, как умел отвечать только он: не прекословя прямо высочайшей воле – и не давая ей сделать глупость.

Прорыв? Извольте, прорыв будет; флот к нему готов и пойдёт, когда придёт срок и сложится случай. Но снимать сейчас орудия с фортов, в разгар штурмов, – значит потерять крепость прежде, чем эскадра успеет выйти. А без крепости флот лишится последней базы, и прорываться станет неоткуда и некуда. Беречь флот, оголяя крепость, на которой флот стоит, – всё равно что беречь голову, подрубая ноги.

Наместник из Мукдена настаивал. Макаров в Артуре тянул: исполнял букву, обходил суть. Орудия с фортов начал было снимать – и тут же половину «временно оставил» там, где без них участок падал. Команды отозвал – и тут же откомандировал часть обратно, «для обучения сухопутных расчётов». Бумага шла на бумагу, телеграф накалялся, а пушки оставались на горе.

Раз при мне на форт явились снимать орудие – с бумагой, всё честь по чести, во исполнение приказа. И тут же второй посыльный, с бумагой макаровской: сие орудие оставлено на месте впредь до особого распоряжения, как учебное. Двое унтеров стояли над пушкой с двумя приказами и не знали, которого слушать. Потоптались, поглядели бумаги друг у друга – и разошлись от греха. Пушка осталась, где стояла.

Я был в этой тяжбе мелкой сошкой – одной из батарей, из-за которых она и шла. Но я знал лишнее. В моих книгах прорыв, на котором настаивал наместник, кончился бедой: эскадра вышла, не пробилась и вернулась побитой, потеряв командующего. Правда, командующим тогда был не Макаров. Макаров был мёртв. А теперь он был жив и стоял на мостике. Меняло это всё или не меняло ничего – проверить можно было только кровью.

Молчать об этом я был обязан. Но молчать и не пытаться повернуть – разные вещи. Прямо сказать «не торопитесь, добром это не кончится» я не мог: за такое не на батарею ставят, а под надзор. Оставалось готовить ту малость, что завтра будет моя.

Я выпросил у Рощина старые планшеты здешних проходов и по вечерам, при огарке, затверживал их. Листы были вытерты на сгибах, промер к промеру вписан чужой аккуратной рукой. Створы, банки, глубины. Узкое горло, в которое флоту придётся вытягиваться по одному. Прикидывал, где ночью ложится тень, где бьёт лунная дорожка, откуда выскочит японский дозор. Водил пальцем по бумаге, пока линии не пошли сами. Воск капал на планшет; я соскабливал его ногтем и вёл глазом дальше, от створа к створу. К полуночи глаза резало, а створы всё стояли в темноте передо мной – светлыми чертами.

Отодвинуть прорыв я был не властен и выправить его не мог. Одного хотел: если уж пойдём – то с Макаровым на мостике и не раньше, чем флот будет по-настоящему готов. А покуда – провести хотя бы свой миноносец через это горло с открытыми глазами. И выкупить несколько чужих жизней, раз уж не дано выкупить всех.

Кончилось тем, что Макаров взял верх – на время.

Пушки остались на фортах: не все, но те, что держали ключевые участки, и моя батарея среди них. Людей мне оставили – не командой, а прикомандированными, как я и просил у Кондратенко. На бумаге флот приказ исполнил; на горе всё стояло, как стояло. Лобов, услыхав, сплюнул уже веселее.

* * *

В гавань я спустился ещё засветло – повидать своих и «Сторожевого», к которому с лета зарёкся было ходить. У угольного мола, под боком у «Новика», ошвартовывался чужой пароход: высокий ржавый борт, на трубе наспех закрашенная чужая марка; по палубе ходила с фонарями наша призовая команда. Ночью крейсера сняли его с линии на Дальний – вёз уголь и рис армии Ноги; второй, сказывали, выбросился на камни сам, не дожидаясь досмотра. У мола молча стояли мастеровые и глядели, как на диковину.

У сходни я столкнулся с Огарёвым – он ходил той ночью в завесе при крейсерах – «Смелый» первым из отряда вернули под пары – и был доволен по-хозяйски, как кот при полной миске.

– Видал? – Он повёл подбородком на пароход. – Ноги нынче без риса сидит. Море, брат, по ночам опять наше. По кусочку.

Вечером Макаров вызвал меня к себе – не на разнос, а, как оказалось, проститься наперёд. В каюте пахло крепким чаем и остывшим табаком; на столе горела лампа под зелёным колпаком.

– Слыхал, ты к Кондратенко в пехоту просишься, – сказал он, и в глазах его мелькнуло что-то вроде усмешки. – Моряк на горе. Ну-ну.

Хвалить не стал и корить не стал. Ему, я думаю, и самому нравились те, кто лезет не туда, где спокойнее, а туда, где нужнее. Потом усмешка сошла.

– Только ты, лейтенант, на горе не заживайся. Понадобишься мне на воде. Прорыв я оттягиваю как могу, но вечно тянуть нельзя: придёт срок – пойдём. И тогда мне нужны будут на миноносцах те, кто умеет, а не те, кто остался. Ты умеешь.

Он шагнул к приколотой на стену карте – захватанной по кромке добела. Палец коротко прочертил путь: из гавани узким горлом выхода, в обход минных банок, в открытое море – и дальше, кругом, на Владивосток.

– Пойдём ночью; миноносцы – вперёд, расчищать дорогу от их дозоров. Вот тут, – он ткнул в самое горло выхода, – нас и будут стеречь: и минами, и истребителями. Кто проведёт корабли через это место, тот проведёт и через всё.

Тонкая линия под его пальцем – вот и всё. Узкое горло. В нём, похоже, и решится.

– Мне на миноносцах нужны командиры, что пройдут это в темноте и не сробеют, – сказал он, отняв палец от карты. – Так что сиди пока на своей горе, а свистну – чтоб был.

– Буду, – сказал я.

– То-то. – Он отпустил меня и уже в спину прибавил – ровно, голосом, каким произносят давно решённое: – И вот ещё. Первым в это горло, лейтенант, пойдёшь ты. Не в награду и не в наказание – потому, что пройдёшь. А кто первый, тот и ляжет, коли лягут. Знай это загодя, не в ту ночь.

Я козырнул и вышел.

Дверь каюты затворилась за мной, отрезав свет и тепло. Снаружи стояла сырая беззвёздная ночь; пахло углём и мокрым железом, у стенки плескала вода. Где-то в ней, за молами, на тёмной воде, ждал своего часа узкий выход. Тот, в который мне велено войти первым.

Глава 14
«Покуда»

Штаб сухопутной обороны помещался в добротном каменном доме за Новым городом, и всё в нём было чужое моему глазу, сухопутное. По коридорам сновали армейские в пыльных сапогах; пахло тут ваксой, ремённой кожей да казённой пылью – ничем корабельным, ни углём, ни карболкой. На стенах вместо карт рейдов висели планшеты сухопутных секторов, исчерченные редутами и номерами фортов, и часовой у дверей глядел на мою флотскую тужурку так, будто я забрёл сюда с чужого корабля по ошибке. Я и был тут гость незваный и чувствовал это спиной.

* * *

В приёмной перед кабинетом было людно и тесно, как в казённой конторе за час до закрытия. По стенам, застёгнутые наглухо, сидели чиновники в тёмных вицмундирах и ждали своей очереди к бумаге – кто с прошением, кто с рапортом, все с тем ровным терпением, какое вырабатывается не на войне, а в присутствии. За барьером сидел писарь – молодой, с чернильным пятном на обшлаге, – и разбирал стопку входящих: разворачивал, сверял номер на углу с длинным гроссбухом, макал перо, ставил помету и откладывал направо. Работа шла без спеха, как течёт вода в канаве: подойдёт бумага, окунётся, уйдёт дальше. Я назвал себя, писарь сверился с листком у локтя, кивнул на лавку у стены – ждите – и головы не поднял.

Меня заметили. Не сразу, но заметили: флотская тужурка среди армейского сукна – что чайка на плацу. Сосед мой, армейский капитан с папкой на коленях, скосил глаз на мои флотские погоны, подобрал с колен папку и отодвинулся на вершок – не со зла, а как отодвигаются от того, за кем не своя очередь стоит.

Я сел и стал ждать, как ждут в присутствии: положив руки на колени, глядя перед собой, ни о чём. Напротив, поверх барьера, была видна полка с делами – картонные папки, тесёмки крест-накрест, на корешках номера и краткие надписи писарской рукой. Читать чужие корешки за версту – привычка дурная, но от скуки глаз сам полез. «Продовольствие». «Фураж». «По интендантству». Обыкновенный тыловой хлам, от которого пахнет не порохом, а мышью.

И тут писарь, разбирая свою стопку, вытянул одну папку и положил её на самый верх барьера, поближе к свету, – видно, сверить помету. Тонкая папка, свежая, тесёмки ещё не обмахрились. На корешке – не «фураж». На корешке стояло: «По флотской части. Разное». И ниже, мельче, входящий номер и одно слово, к которому писарская рука приписала карандашом вопросительный знак. Слово было – моя фамилия.

Я не встал и не потянулся. Я смотрел на носки своих сапог и считал про себя до десяти, как считают, когда под ложечкой холодеет, а лицу этого показывать нельзя. Папка была тонкая – на два-три листа. Но она была, и на ней стояло моё имя, и кто-то уже завёл ей входящий номер, а стало быть, пустил в ход казённой машины, откуда бумага сама не выходит.

– Заждались, лейтенант?

Голос вышел из-за приоткрытой двери кабинета – ровный, без нажима, будто спросили о погоде. Я поднялся. В щели стоял капитан второго ранга Ставров – не весь, вполоборота, с бумагами под мышкой, – и смотрел на меня поверх писарской головы тем цепким взглядом, что запоминает, а не видит. Он не позвал меня войти. Он просто отметил, что я жду, – как отмечают галочкой присутствие.

– Терпения не занимать, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Служба научила.

– Хорошая наука. – Улыбнулся он одними углами губ, коротко, будто одолжил улыбку и тут же взял назад. Взгляд его скользнул вниз, на барьер, где лежала тонкая папка с моей фамилией, задержался на ней ровно настолько, чтобы я понял: он знает, что я её видел, и хочет, чтоб я это знал. – У меня к вам дельце. Пустое, ведомственное. Погодите ещё малость – я освобожусь.

И прикрыл дверь. Не хлопнул – притворил, тихо, аккуратно, как закрывают ящик, в котором лежит нужное.

Писарь, не поднимая глаз, забрал тонкую папку с барьера и вложил её обратно в полку, тесёмкой наружу, номером к свету. Потом капнул сургучу на пакет, что лежал перед ним отдельно, придавил печаткой, подул – и в тесной приёмной запахло на миг горелой смолой, тем казённым духом, которым скреплено всё, что уже не переиграть. Я следил за этой каплей дольше, чем следовало. Раз бумага прошла барьер и легла в полку под номером – она пойдёт своим ходом, чего бы я ни хотел. Я это по прежней службе знал: страшна не та папка, что ложится на стол сегодня, а та, что тихо толстеет в полке год.

Дверь была прикрыта неплотно, на палец. За нею шелестели листы – ровно, не спеша, – и время от времени голос Ставрова ронял писарю через порог сухие ведомственные слова: «этот в дело», «этот запросить вторично», «а по флотской – обождём, покуда соберётся». Он не для меня их говорил. Он их говорил при мне – что не одно и то же. Так стучат по стволу перед тем, как поднять зверя: не в тебя ещё, а чтоб ты знал, что ружьё в руках и заряжено.

Я сел и снова стал считать носки сапог. Дельце пустое, ведомственное. За четверть часа такие не заводят под входящим номером, не носят под мышкой к самому свету и не откладывают, чтоб оно «собралось».

* * *

Позвали меня – на словах, через штабного писаря – по делу пустому и законному: подписать какие-то ведомости на моих комендоров, прикомандированных к сухопутной артиллерии. Дело было на четверть часа, и я сразу почуял, что четвертью часа оно не кончится. Слишком уж любезно меня усадили ждать; слишком долго ходили за нужной бумагой.

Ждал я в узкой комнате с одним окном, и от нечего делать разглядывал двор внизу: там на солнце сушились шинели, денщик чистил лошадь, катили куда-то бочку. На подоконнике кто-то забыл недопитый стакан чаю; со стены глядел писанный маслом генерал в анненской ленте – строго, как на нарушителя тишины. Всё тут дышало оседлым тыловым порядком, перед которым я, флотский, всегда терялся: в море неприятеля видно за версту, он дымит на горизонте; здесь же он сидел где-то рядом, за стеной, и разглядеть его было нельзя. Меня выдерживали нарочно – так вылёживают человека перед трудным разговором, чтоб он подошёл к нему размягчённым; приём этот был мне по прежней службе не внове, и я, чтоб не выдать нетерпения, поднялся и прошёлся по тесной комнате из угла в угол. Потом за спиной скрипнула дверь, и знакомый голос сказал – ровно, без выражения, как читают опись:

– Лейтенант. Вот и свиделись на суше.

Я обернулся. В дверях стоял капитан второго ранга Ставров.

Он мало переменился с зимы – то же сухое, гладко выбритое лицо, те же аккуратные бумаги под мышкой, тот же цепкий чиновничий взгляд, что запоминает тебя, как запоминают строку в деле. Только состоял он теперь при штабе сухопутном – и оттого смотрелся в этом каменном доме своим, а я – залётным.

– Ваше высокоблагородие, – сказал я как мог суше. – Не знал, что вы теперь по сухопутной части.

– Война велика, лейтенант. Всем находится место. – Он прикрыл за собой дверь и сел к столу, разложив бумаги перед собой ровными стопками, уголок к уголку. – Меня перевели сюда для порядка в делах. А дел, знаете, накопилось. Особенно по флотской части, что нынче на берегу.

Он выговорил «по флотской части» так, что стало ясно: ведомости на комендоров – предлог, и оба мы это знаем. Я остался стоять. Садиться без приглашения в чужом штабе не хотелось, а приглашать он не спешил.

– Да вы садитесь, – сказал он наконец, будто спохватившись. – Разговор у нас не на четверть часа.

* * *

Он начал издалека и вежливо, как начинают те, кому спешить некуда.

– Я, видите ли, привожу в ясность одно старое дело, – сказал он, кладя ладонь на верхнюю стопку. – Дело о потере миноносца «Стройный» под Бицзыво в апреле. Вы помните.

– Помню.

– Тогда я вопрос о вашем расчёте снял. Помните и это?

– Помню, ваше высокоблагородие. Вы сказали – «покуда».

Что-то дрогнуло в его лице – не улыбка, а тень одобрения, какое знаток отдаёт хорошей памяти противника.

– Именно «покуда». Хорошее слово. Оно означает, что дело не закрыто, а отложено. И вот я его достал. – Он снял с бумаги ладонь. – За полгода, лейтенант, накопилось много любопытного. Я человек тыловой, скучный, я сижу и читаю донесения, свожу их одно к другому. И всякий раз, как свожу, натыкаюсь на вас.

– Я на службе, ваше высокоблагородие. Странно было бы, если б моё имя нигде не значилось.

– Значилось бы, – согласился он покойно. – Но не так. Извольте послушать, как оно значится.

Он раскрыл верхнюю папку и стал читать – как читают затверженное наизусть, изредка сверяясь глазом с листом.

– Апрель. «Стройный», негодный к бою миноносец, взят в набег по вашему настоянию – и потерян; но перед тем указано вами точное место минной банки у Бицзыво, где после и подорвался японский крейсер. Май, Цзиньчжоу: полк Третьякова держится не день, как следовало ждать, а три – и держится там, где вы загодя велели пристрелять полосу отлива, по которой японец и пошёл в обход. Тот же май, Дальний: порт сожжён вами дотла – вопреки штабу, вопреки резону, – а японец, взявши пепелище, до сих пор возит осадные пушки кружным путём и с опозданием. – Он поднял глаза. – Продолжать?

– Как вам угодно.

– Мне угодно. – Он перевернул лист. – Всякий раз выходит одно: вы знаете наперёд то, чего знать вам неоткуда. Где ляжет мина. Сколько дней простоит перешеек. Что японцу нужен именно этот порт. – Он поднял глаза. – Один раз – удача, два – везучий офицер. Но у меня тут дюжина, и все в одну сторону. Чем вы это объясните?

– Соображением, ваше высокоблагородие. Я моряк: читаю карту, держу в уме, чем и как воюет неприятель, – из того и вывожу. Всякий штабной делает то же.

– Всякий штабной, – согласился он мягко, – угадывает про себя. А после, коли выйдет, хвалится задним числом. Вы же угадываете загодя и вслух – и ставите на своё слово чужие жизни. Под Наньшанем велели пристрелять полосу отлива за день до того, как японец по ней пошёл, – при свидетелях, при штабс-капитане Хвостове. В Дальнем спорили за поджог, когда о сдаче и речи не заводили. – Он подался чуть вперёд, и голос его сделался ещё тише и ровнее. – Откуда в вас такая твёрдость, лейтенант? Соображение всегда сомневается. Оно говорит «должно быть», «вероятно». А вы не сомневаетесь. Вы знаете и делаете. Так не рассуждают. Так вспоминают.

Слово было точное, и оно ударило вернее прочих. «Вспоминают» – будто я и впрямь не вычислял войну наперёд, а помнил её, как помнят вчерашний день. Он подобрался к самому краю моей тайны, сам того не ведая, и назвал её почти в лицо. Я не дал себе ни дрогнуть, ни поспешить: поспешность он вычел бы из меня, как вычитает из донесений.

– Красиво сказано, ваше высокоблагородие, – ответил я ровно. – Только память о том, чего ещё не было, зовётся догадкой. Я чаще других прав – оттого и ставлю смелее. Вот вам и вся моя ворожба.

– Может быть, – сказал он. – Может быть, и так.

– И к чему же вы клоните, ваше высокоблагородие? – спросил я ровно. – Что я колдун?

– В колдунов я не верю, – сказал Ставров. – Я верю в источник. Человек, который так часто знает ходы врага, либо гений, каких не бывает в чине лейтенанта, либо имеет откуда-то сведения. А сведения о неприятеле, идущие мимо начальства и не объявленные, называются в моём скучном ремесле нехорошим словом.

Он не сказал этого слова. Он был слишком умён, чтобы сказать его без бумаги под ним. Но оно повисло в комнате, и мы оба его услышали: измена.

* * *

Вот тут я и полез во внутренний карман.

Я носил её при себе не первый месяц – январскую тетрадь, ту, что оформил мне Векшин перед тем, как его жандармский фланг «растворили для пользы службы» и его самого убрали от меня в тыл. Тонкая тетрадь в клеёнчатой обложке, а в ней – моею рукой, но заверенное его подписью и печатью: аналитические записки, помеченные ещё январём, где чёрным по белому, загодя, выведены и минная опасность на японских дозорных курсах, и слабость приморского фланга под Цзиньчжоу, и цена Дальнего для осадной армии. Не пророчества. Рассуждения. Выкладки офицера, который читает карту, считает вражеские вёрсты и делает вывод.

Я положил тетрадь на его ровные стопки.

– Извольте, ваше высокоблагородие. Вот мой источник. Всё, что я, по-вашему, знал наперёд, записано мною заранее и заверено ротмистром Векшиным по жандармской части – ещё в январе, до всякой войны. Всё это выведено рассуждением – из карты, из чисел, из здравого смысла. Никаких лазутчиков. Извольте сверить числа.

Он взял тетрадь без спешки. Листал внимательно, задерживаясь на датах, на печати, на подписи Векшина; читал он быстро и цепко, и я видел, что читает по-настоящему, не для виду. Минуту в комнате было тихо, только шелестели страницы да со двора долетал стук копыта о камень.

– Складно, – сказал он наконец, не отрываясь от листа. – Очень складно. Заверено по форме, числа проставлены, рука жандармская приложена. На бумагу мою у вас, стало быть, есть бумага Векшина.

– Есть.

– И я даже склонен поверить, что в январе вы и вправду были умный молодой человек с хорошим воображением. – Он закрыл тетрадь, но мне её не вернул: отложил к своему краю стола, под локоть, будто она была уже приобщена к делу. – Одно только, лейтенант. Тетрадь ваша – январская.

– Январская.

Я повторил за ним это слово ровно, как эхо. Но по тому, как он смаковал «январь», ясно было: он нащупал прореху в моей броне и сейчас в неё ударит. Оставалось ждать удара.

– А Дальний вы жгли в мае. – Он смотрел на меня прямо, и в скучных его глазах впервые проглянуло что-то живое, охотничье. – В январе, в этой вашей умной тетради, про Дальний есть – верно, про его цену для осады. А про то, что вы сами явитесь и спалите его дотла, вопреки прямому мнению штаба, – про это в январе не написано. И про три дня Наньшаня – общими словами, а не в тот день, когда вы стояли на «Бобре» и правили огонь. Тетрадь прикрывает, что вы предвидели в январе. А чем дальше в войну, тем меньше вы предвидите – и тем вернее угадываете. Странно, не находите? Обыкновенно бывает наоборот.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю