Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Я не нашёлся сразу, что ответить, и это было хуже всякого ответа. Он попал в то, чего я и сам себе боялся сказать вслух: тетрадь прикрывала январь, а январь с каждым днём войны отодвигался всё дальше за спину.
Я собрался. Пауза вышла на один вдох длиннее, чем следовало, и он её, конечно, заметил.
– Война, ваше высокоблагородие, не стоит на месте. И я с нею. В январе я рассуждал у карты. Теперь рассуждаю у пушки. Метод один, только материал под рукой свежее. Оттого и точнее.
– Может быть, – сказал Ставров. – Может быть, и так. – И по тому, как легко он согласился, я понял, что не убедил его нисколько.
* * *
Он вернул мне тетрадь – не сразу, подержав ещё, будто взвешивая, не оставить ли себе, – и я спрятал её обратно в карман, к самому телу, и рука у меня, кажется, была спокойна.
– Вопрос о вашем расчёте, – сказал он, поднимаясь и собирая бумаги в прежний ровный порядок, – я снимаю. Снова. Покуда.
– Покорно благодарю.
– Не за что. – Он одёрнул мундир. – Я вам, лейтенант, не враг и не завистник, что бы вы там ни думали. Я служу порядку. А порядок простой: кто знает больше положенного – умей сказать откуда. Вы пока умеете. Я это уважаю.
Он двинулся было к двери, но у порога остановился и обернулся, и сказал последнее – уже совсем ровно, тем будничным голосом, каким сообщают о погоде:
– Только вот что примите к сведению на будущее. Бумага ваша январская и стара, а тот, кто её заверил, – далеко. Ротмистра Векшина ещё по весне, последним поездом, увезли в тыл; а там крепость обложили с суши, и меж вами нынче японская армия. Не дозовётесь. Держитесь вы, лейтенант, на двух подпорках: на той старой тетради да на адмирале Макарове, который вас накрывает своим именем всякий раз, как я подступаюсь. Крепкие подпорки, спору нет.
Он тронул дверную ручку и помедлил у порога, будто прикидывая, стоит ли договаривать. Но для того он и остался – весь этот разговор он вёл ради последних своих слов.
– Да только адмирал ваш собрался в море, на прорыв, – об этом и воробьи на молу чирикают. Уйдёт он в море, а ну как не вернётся к сроку? Кто вам тогда напишет бумагу? Кто накроет именем? Тетрадь всё та же будет, январская, а войны в ней с каждым днём всё меньше.
Он не ждал ответа – он и не спрашивал. Он отворил дверь, пропустил мимо себя писаря с моими злополучными ведомостями и вышел, оставив меня подписывать их в одиночестве.
Я подписал ведомости медленно, следя за собственной рукой, чтобы буквы легли ровно: писарь, чего доброго, приметил бы и дрожь в чужом почерке. Рука меня не выдала.
Тетрадь я убрал поглубже под тужурку. Тонкая была тетрадь, и с каждым днём войны делалась всё тоньше, а починить её было нечем и некем.
Писарь посыпал бумаги песком и унёс. Я вышел на сухопутную пыль. В окне за моей спиной капитан второго ранга Ставров уже склонился над новой стопкой донесений – приводить в ясность следующее дело. Меня он отложил на сегодня. Спешить ему было некуда: он-то никуда не уходил.
Глава 15
«Крот»
Ракета взвилась над бруствером за полночь – белая, шипящая. В её мертвенном, качающемся свете скат перед фортом шевелился.
Не шёл цепями, не бежал в рост – шевелился. Весь разом, низко, у самой земли, будто пашню вспучило и она поползла вверх. Ракета догорела и упала. Тьма встала на место, гуще прежней. Я стоял и слушал: внизу, под скатом, скреблось и шуршало.
За август я отвык от такого. В август японец ломился среди бела дня, густыми волнами, во весь рост. Мы валили его сегментным по-картечному, пока приступ не выдыхался сам собою. За тот урок он заплатил тысячами – и затвердил его. Теперь он не показывался.
По всей дуге Восточного фронта в ту ночь занималось то же самое. Справа и слева, за чёрными горбами соседних фортов, вставали такие же ракеты. Дрожало розовым небо. Глухо, вперебой, работали пушки – вся линия разом, от моря и до моря. Генерал Ноги двинул на крепость всё, что копил месяц, пока молчал. Это был не приступ на один форт. Это японская армия встала и пошла вся, второй раз за войну.
Он подобрался к нам под землёй, сапами, – за месяц подполз вплотную. Той цепи, что валишь картечью на трёхстах шагах, теперь не было вовсе. Была тьма, из которой стреляли. В полусотне шагов от бруствера из нор поднимались люди и коротким броском кидались к тебе, покуда ты их не видел.
Первым это изведал часовой у левого барбета. Он всё вглядывался в темноту, откуда тянуло свежей копаной землёй, и не разглядел ничего. Из чёрной ямы шагах в трёх поднялась тень. Ударила снизу штыком, под ребро. Часовой охнул и сполз по стенке. Над валом мелькнула согнутая спина в грязной шинели и канула во тьму. Убитого оттащили под бруствер. Винтовка его так и осталась прислонённой к валу. Сменщик встал к той же бойнице и так же слепо глядел в темноту.
– По вспышкам! – крикнул я. – Сегментным, веером, во тьму – не жалей!
Стрелять было не по кому и оттого стократ хуже, чем по цепи. Мои шестидюймовки били наугад, в шевелящуюся черноту, сегментным с короткой трубкой. Трубка рвала снаряд низко над скатом, осыпая тьму готовыми осколками. Где-то там они падали – я слышал, как вскрикивали. Сколько их и близко ли – не видел. Стреляные гильзы звенели под ногами, от стволов несло горелой краской. После каждого выстрела уши закладывало ватой, и команды я подавал больше руками.
Наводчик мой, Свиридов, старый батареец, наводил по вспышкам чужих винтовок, по звуку, по чутью. Лицо у него было мокрое, блестело при выстрелах. Он всё повторял под нос: «Слепые бьём, вашбродь, слепые», – не жалуясь, а будто ведя счёт.
Тут же, ближе, чем хотелось, рвануло: японская мортирка добросила мину через бруствер. Полыхнуло. Кого-то у второго орудия отшвырнуло к стенке. Его оттащили к казематной двери; он сидел, мотал головой и никак не мог поймать ртом воздух. Потом отдышался, встал и побрёл обратно к орудию, на своё место. Комендоры работали молча, споро набивая казённики. Врага они не видели так же, как и я. От этого сохло во рту.
В августе неприятель шёл в лицо – было в кого целить. А тут стреляли из ям, из воронок, из вспоротой сапами земли. Земля убивала, а врага не показывала. Ракеты выхватывали одно и то же: пустой изрытый скат, шевелящийся по краям.
Раз, в качнувшемся свете ракеты, я разглядел их совсем близко – троих или четверых у самой проволоки. Резали её длинными ножницами, торопясь, покуда темно. Я схватил винтовку убитого часового – ложа была ещё тёплая – и бил, пока не вышла обойма. Один осел на проволоку и повис. Остальные юркнули в воронку. Попал ли – не скажу. Но резать перестали.
Так тянулось до рассвета. Японец накатывал из темноты короткими злыми бросками – там и сям, нащупывая, где тоньше. Откатывался, отлёживался в норах и накатывал снова, часом позже, в другом месте. Стволы раскалились так, что роса на них шипела. Снарядов к утру осталось на самом донышке; подносчики уже не бегали – брели. А конца не было.
В паузах между бросками из темноты доносились негромкие чужие голоса – по-деловому, вперекличку, как на землекопных работах. И стук лопат оттуда же, из-под ската. Не атака, которую отобьёшь и переведёшь дух, – работа. Долгая, грязная, ночная. Японец делал её терпеливо, без злобы, буднично.
* * *
Люнет на левом фланге они взяли в четверть часа.
Я и понять не успел, как это сталось. Только что там била наша пушка – и смолкла. Над бруствером люнета вспыхнула чужая перестрелка – короткая, злая. Заметались тени. Кто-то отчаянно закричал и смолк. Люнет захлебнулся в минуту.
После рассказывали, как оно вышло. Японцы за ночь набились в мёртвый угол под самым валом, куда не доставал ни один наш ствол. Лежали и копились, покуда не собралось довольно. Потом разом полезли наверх – по своим же убитым, как по лестнице. Первых наших, кто высунулся навстречу, покололи прежде, чем те успели вскрикнуть. Неполная рота гарнизона легла почти вся там, где стояла.
А от люнета до моей батареи было двести шагов открытого хода сообщения. Возьми они люнет насовсем – и вышли бы мне во фланг и в тыл, к самым орудиям.
– Разворачивай третье! – заорал я. – По люнету, по своему люнету, чёрт бы вас, картечью!
Свиридов глянул на меня – на своё же укрепление наводить, где, может, ещё дрались наши. Одну секунду глянул. Я эту секунду запомнил. Потом он крутанул маховик и стал наводить – молча, аккуратно, как на учении. Бить по своим, когда на своих уже нет надежды, – тоже наука осады. Мы её в ту ночь прошли.
Шестидюймовка ударила в упор, через двести шагов, по гребню взятого люнета. Сегментный лёг точно; чёрный вал вскинулся и осел. Ударила ещё, и ещё – я гнал беглым, засыпая гребень, не давая японцу закрепиться и развернуться на нас. Отдача толкала площадку под ногами.
А от второй линии уже бежали на выручку – рота стрелков и с ними десятка полтора наших, флотских, с соседней батареи. Шли не строем, а как пришлось: кто с винтовкой, кто с тесаком, кто с банником, выхваченным у орудия.
Вёл их не офицер – боцманмат. Здоровенный, простоволосый, с винтовкой наперевес, он бежал первым, страшнее всякого японца, и орал без слов, одним горлом. Так кричат, чтобы не закричать от ужаса. На этот рёв за ним и поднимались. Штыки шли вразнобой, толпой – и оттого ещё страшнее.
Они сшиблись на бруствере люнета в темноте, врукопашную. В яме, куда мой огонь уже не добивал, с минуту возились, хрипели, били железом по живому – вслепую, кто кого. Я стоял при орудии без дела: бить туда было нельзя, там свои. Оставалось слушать. Хрип и тупые удары доносило и сквозь пальбу. Я держался за щит, как за поручень в качку.
Потом на гребне выпрямился тот боцманмат – один, огромный, чёрный на сером небе, – и махнул рукой: наши. Люнет отбили.
За эти двести шагов и за эту яму заплатили дорого. Когда рассвело, в люнете и перед ним лежали вповалку и наши, и японцы – так тесно, что растаскивать пришлось поодиночке. Работали молча, взяв за ремни и полы шинелей. Боцманмата нашли на самом гребне, с японским штыком в боку. Он всё-таки дошёл. Имени его я не знал и после не доискался.
Я перевёл дух. И тут же у самого плеча коротко и тонко пропела пуля – цокнула о щит орудия, где секунду назад была моя голова. Шальная, слепая, из той же черноты. Пригнуться я не успел. Спина похолодела уже после, задним числом.
* * *
К рассвету штурм отхлынул. Скат перед фортом был устлан так, что кое-где не видно было земли. Над ним стоял сладковатый, ватный чад – я научился ненавидеть его под Наньшанем. Дым ночной пальбы ещё держался в лощинах, сползал вниз серыми языками и таял, не дойдя до города.
Люнет мы отбили. Форт удержали. Но не всюду вышло так: Водопроводный редут на стыке с соседним участком японец за ночь взял – вгрызся и не отдал. Крепость выстояла и второй штурм. Не целиком: клок передовой земли остался за ним.
Но обошлась она себе дороже, чем показывала утренняя сводка. Батарея моя стояла на два ствола из четырёх: одно орудие подбило ночью, у другого выбило половину расчёта. Раненых снесли в каземат. Убитых сложили в ходе сообщения под шинелями: днём хоронить не давали, японец бил по всякому движению на скате. Над шинелями стояли мухи, и отгонять их было некому.
А скат было не узнать. Где месяц назад ещё желтела выгоревшая трава, теперь горбилась изрытая, вспаханная снарядами земля – в тёмных пятнах, в разбросанном тряпье, из которого кое-где торчали руки. Над всем этим вставало обычное утреннее солнце, и в его ровном свете скат был виден весь, до последней воронки.
Днём японец не унимался – не штурмом уже, а вполсилы: по одному-два снаряда, редко, но без роздыха. Чтоб и днём мы знали: он тут, не ушёл и не уйдёт. Между разрывами было слышно, как пересыпается по скату сухая земля. А за скатом, в отбитом у нас редуте и подле него, стучали лопаты – японец уже вёл новую сапу, к следующему нашему валу. Он рыл и днём.
К полудню в каземате умер один из моих раненых – так тихо, что не сразу и заметили. Его вынесли и положили к остальным, под шинель, дожидаться темноты. Под шинелью он казался меньше, чем был.
Свиридов, серый, с обмотанной бурой тряпкой кистью, долго глядел на японские сапы, что за ночь подползли к нашему валу ещё ближе, и наконец сказал негромко, ни к кому:
– Отбить-то отбили, вашбродь. А он вон уж где роет. К утру опять подберётся.
Он не пророчил – читал землю, как читают её старые солдаты, и читал по ней то же, что вычитал за ночь и я, только без всяких моих книг.
В августе казалось: отбили – значит, победили. Вот оно, «отбили», – лежит под шинелями в ходе сообщения. Мы выигрывали каждую ночь – и каждую ночь отдавали по клоку земли. Крот рыл не наугад. Рыл к одной горе.
Кто-то из комендоров обмолвился: ночью лезли и на Высокую, дальнюю плоскую гору за городом, – и там японца тоже сбросили. Я смолчал: про эту гору я и так думать не переставал. Она одна на всём фронте решала дело: потеряй её – и японец с лысой макушки достанет прямой наводкой до самой гавани, до кораблей на приколе. Сегодня Высокую удержали. А до конца?
* * *
Приказ пришёл к полудню.
Меня вызывали вниз, в гавань, к адмиралу – не запиской через писаря, а живым вестовым с миноносца. Мичман был знакомый, чёрный от угля, весёлый той нехорошей весёлостью, какая бывает перед большим делом. Говоря, он всё поглядывал вниз, на гавань, – его туда тянуло.
– Собирайся, лейтенант, – сказал он. – Свистят. Того выполз из-за Эллиотов со всей силой, идёт к Артуру – не то блокаду крепить, не то запереть нас в гавани намертво. Адмирал выводит эскадру встречь. Тебе – твой отряд миноносцев, как обещано. Велено быть к ночи.
– А крепость? – спросил я. – Кто её удержит без флотских пушек, если нас уведут на воду?
– А это, брат, уже не наша забота, – сказал мичман. – Наша забота – Того. Не разобьём его в море – крепость и при пушках не устоит; разобьём – так, может, и пушки вернутся назад. Одно к одному. Собирайся, свистят.
Вот он и раздался – тот свисток, о котором Макаров упредил меня загодя. И раздался именно теперь не зря: крепость сушей не удержать вечно, крот дороется до Высокой, а с Высокой достанет и до эскадры на приколе. Единственный срок, когда флот ещё волен драться сам, – сейчас, пока гора наша. Макаров рассудил это прежде меня и уже выводил корабли. Того шёл к Артуру – и Артур выходил ему встречь.
Я оглядел батарею напоследок: закопчённые орудия, серого от бессонницы Свиридова, отбитый ночью люнет. Тут оставалась половина меня – форт и приговорённый Кондратенко, которого я так и не выучился беречь.
– Свиридова за меня, – сказал я комендорам. – Слушать сухопутного, как меня. И держите люнет.
Комендоры молчали. Свиридов козырнул перевязанной рукой.
И я пошёл за мичманом вниз – с горы, через город, к гавани. Дорога вела мимо всего, что осада успела наделать за эти недели. Мимо разбитых снарядами домов с вывернутым наружу нутром. Мимо вереницы носилок, что тянулась с фронта к морскому госпиталю. Мимо баб, набиравших воду под свист случайных перелётов – буднично, будто иначе тут и не жили. Под сапогами хрустело битое стекло.
У самой гавани мичман прибавил шагу.
– Живей, лейтенант, – бросил он через плечо. – Пары разводят, ждать не станут.
Эскадра стояла на рейде чёрными тушами. Над трубами поднимались дымы, пахло углём и мокрым железом. У пристани уже постукивал машиной катер. Я нагнал мичмана и пошёл с ним рядом – к катеру, к миноносцам, к тому делу, что ждало меня на воде.
Глава 16
«Горло»
«Расторопный» тронулся головным, без огней, малым ходом. Я повёл «Сторожевой» ему в кильватер; третьим шёл «Смелый» Огарёва, четвёртым – приданный нам взамен погибшего «Стройного» «Разящий», из дозорной смены, тихий и старательный, как новичок в чужой артели. В горло мы пошли первыми – как и было велено.
Проход на внешний рейд узок. Справа Тигровый хвост, слева отмели, посередине фарватер в несколько десятков саженей – весь на памяти, весь протраленный с вечера. И всё равно на нём было где лечь.
Японец за лето натыкал по нашим выходам мин без счёта – ночами, тихо. Тралящий караван днём выгребал, сколько успевал. Поручиться, что выгребли все, не мог никто. Оттого вперёд и посылали нас: миноносец сидит мелко. Если уж кому подрываться первым, расчищая дорогу большим, – так нам.
На баке, у носового аппарата, комендоры стояли молча. Кто-то крестился, не таясь. У орудия вполголоса, нараспев, читали молитву – слов было не разобрать. Пахло углём и мокрым железом. Минёр Сизов всю ночь не отходил от аппаратов: проверял крепления, трубки, снова крепления, тёр ветошью и без того сухую медь. Проверять было незачем. Я его не гонял – руки просили дела. Кочегары и те высовывались из люка по очереди – глотнуть тёмного воздуха.
За кормой у «Расторопного» едва белел бурун. Я держался в этой узкой белой дорожке, как слепой за поводырём; вся моя навигация в те четверть часа – не потерять чужой бурун. Чёрная вода впереди молчала. Мина сидит под водой, глазами её не возьмёшь.
Гаврилов, мой рулевой, стоял у штурвала спокойно, лицо каменное. Только костяшки на рукоятях побелели. Я и сам, верно, держал поручень так же: железо под ладонью было мокрое от ночной сырости, а разжать пальцы не выходило. Под палубой вполголоса стучала машина. У форштевня шуршала вода. По воде тянуло гарью из наших же труб. Сигнальщик рядом дышал ртом, тихо, как в карауле. Мы шли.
Раз сигнальщик разглядел впереди тёмный ком – круглый, рогатый, у самой кромки фарватера. Сорванная с якоря мина, вынесенная приливом на стрежень.
– Мина плавучая, справа по носу!
Голос у сигнальщика сорвался на середине. Гаврилов, не дожидаясь команды, уже клал руль. «Сторожевой» обошёл её саженях в трёх – тихо, будто на цыпочках. Я проводил её глазами, пока не отстала за кормой. Чёрный рогатый шар. Комендоры на баке провожали его, повернув головы разом, как один. На сей раз пронесло.
За нами шли большие, им эта мина была уже не в три сажени опасна, а в упор. Я велел просигналить назад по линии: плавучая мина, такой-то пеленг. Пусть смотрят. Сизов на баке стянул бескозырку и вытер ею лицо.
– Прошли банку, вашбродь, – сказал наконец штурман вполголоса, сверившись с пеленгом. – Худшее позади.
Штурман ошибался: худшее было впереди. Но горло мы миновали, и ни один из четырёх не подорвался. За нами из того же горла один за другим выдвигались большие – чёрные, неспешные железные острова – и строились в линию. Я узнавал их по силуэтам: приземистый «Ретвизан», высокий «Цесаревич» под адмиральским флагом, за ними «Победа», «Пересвет», «Севастополь», «Полтава». «Петропавловск» – единственный, с кого розданные фортам стволы к сроку так и не вернули, – остался за боном; оттого и флаг командующего стоял нынче на «Цесаревиче». Мористее, отдельной колонной, выдвигались крейсера – «Аскольд» под флагом начальника отряда, за ним «Паллада», «Диана», юркий «Новик»; «Баян» доканчивал в доке ремонт после июльской мины, его в колонне не было. Крейсерам в этом бою назначалось своё: вязать чужие крейсера и не подпускать их к нам, мелочи.
Эскадра выходила в море. Вся, какая была. Впервые за много недель – не прячась в гавани, а идя навстречу.
Значит, свершилось. Макаров вёл флот в бой.
Свершилось – на полтора месяца позже, чем в моих книгах. Там эскадру вытолкнули в море в конце июля, полуготовую, чужой телеграммой из Мукдена, и Жёлтое море кончилось для неё гибелью командующего и рассыпанным строем. Здесь Того полтора месяца не решался подойти к рейду, где его ждал живой Макаров, – а Макаров не выходил, пока не собрал всё: уголь, людей, часть стволов, отданных фортам в долг и к выходу взятых назад. Нынче было восьмое сентября. В море шла не та эскадра, что в книгах, – и оставалось узнать, чья арифметика верней: моя книжная или его живая.
* * *
Того ждал нас мористее.
Он не мог не ждать: дозоры видели, как мы разводили пары, и главные силы Соединённого флота стояли на пути к Артуру, отрезая нам море. Сперва на юго-востоке встали дымы – длинной грядой, будто там, за горизонтом, жгли что-то огромное. Потом под дымами проступили мачты, тонкие чёрточки, потом трубы, и наконец выдвинулись сами корабли – серые, низкие – и пошли на нас параллельным курсом, нагоняя.
Скоро их стало видно ясно, до последней трубы. Шли они споро, узлов на пятнадцать, не таясь и не спеша – так идёт на дело тот, кто делал его много раз и сделает нынче. За лето Того запер нас в гавани, привык к этому и уверился, что море – его. Теперь это море само шло ему навстречу нашей линией, и во мне сидело злое, недоброе удовлетворение: наконец-то мы спутали ему привычный расчёт.
Я насчитал шесть в линии: четыре больших броненосца и за ними два поменьше, с виду не слабее. «Касуга» и «Ниссин», купленные японцем на стороне, с крупной пушкой. Головным шёл «Микаса» – флаг Того, тот самый «Микаса», про который я знал по своим несбывшимся книгам куда больше, чем полагалось знать лейтенанту с миноносца. Ремень бинокля успел за утро натереть мне шею, а опустить его я всё не мог.
Наши большие шли ровно, как на смотру, держа интервалы; на фалах флагмана поднимались и гасли сигналы, и после каждого линия чуть подравнивалась. Две линии сходились – медленно, неотвратимо, как сходятся для поединка, отмеряя шаги: между ними была ещё верста воды, потом меньше версты, потом и того меньше. Дым наших труб стелился над водой навстречу чужому дыму и мешался с ним где-то на полпути.
Мои четыре миноносца были в этой стягивающейся полосе никто и ничто – четыре щепки под бортами левиафанов. Наше дело в дневном бою малое: держаться при эскадре, у нестреляющего борта, прикрывать её от чужих миноносцев да ловить своё время. А время наше – ночь.
Мы и жались к нестреляющему, подветренному борту своих броненосцев, ища у брони заслона, – как мальки жмутся к боку большой рыбы. Оторвись от линии – и тебя возьмут в оборот чужие крейсера или накроет в чистой воде шальной снаряд. Люди мои на палубе говорили вполголоса, хотя до чужой линии оставались вёрсты; Сизов ещё раз обошёл свои аппараты и присел рядом, спиной к кожуху.
Весь день нам было одно: держаться в тени гигантов и ждать – оглушёнными их пальбой, присыпаемыми копотью собственных труб да осколками чужих недолётов. Ждать под чужим огнём, не смея ответить и не имея иного дела, кроме как уцелеть до срока, – тяжесть особая, унизительная. В набегах я привык быть охотником; здесь стоял на положении обозного.
Так и распорядился Макаров накануне – коротко, как он всё говорил: днём – броненосцам, их пушкам и броне. А миноносцам – беречь себя дотемна, не лезть под большой снаряд попусту и держать торпеды сухими. «Твои мины днём молчат, лейтенант, – сказал он мне тогда. – Твоё время – ночь».
В аппаратах у меня стояли по две мины Уайтхеда на борт – тупорылые, начинённые пироксилином рыбины. Весь день им предстояло молчать, а мне – стоять при них и ждать своего часа.
* * *
Первым ударил «Микаса» – далеко, пристрелочным, одиночным.
Снаряд лёг с недолётом перед «Цесаревичем». Встал столб воды – белый, косматый, выше труб, – постоял и опал. Ответил «Цесаревич». Заговорила вся наша линия разом. Через минуту оба строя били друг по другу всем, что имели, и море между ними вскипело. «Сторожевой» вздрагивал от чужих залпов всем корпусом; дребезжало стекло в рубке.
Такого я ещё не видел. Снаряд с броненосца, весом с доброго телёнка, летел за десять вёрст и, попав, разваливал борт, как топор полено. Грохот шёл сплошной, без промежутков; в груди дрожало заодно с палубой. Всплески вставали кругом высокие, косые. В них пропадал и снова выныривал то один корабль, то другой – свой ли, чужой, поди разбери.
«Сторожевой» держался у «Полтавы», в её тени, как велено, – и всё равно доставалось и нам. Не прицельно: по мелким в этой драке гигантов никто не бил. Случайным перелётом, шальным осколком. Гарь ела глаза; на зубах скрипел пороховой нагар. От дальних всплесков долетала водяная пыль и оседала на лице.
Раз снаряд, посланный в «Полтаву», прошёл над нею и лёг в полукабельтове от нас. Осколки прошуршали в снастях. Сигнальщика Кузьмина резануло по руке – вскользь, но кровь пошла, закапала на доски. Он зажал рану и остался у фалов: уходить было некуда и незачем. Говорить нельзя – своего голоса не слышно. Я показал ему кулак: держись. Он показал в ответ, что держится.
Своё дело нашлось и раньше ночи. Часу во втором от японской линии отделились их истребители – четыре или пять, такая же мелочь, как мы, – и пошли наперерез, к хвосту нашей колонны. Попытать, не удастся ли под шумок всадить мину в отставший броненосец.
– Отряд, за мной! На перехват!
И я разом забыл про большие пушки, про решающий час, про всё на свете. Настало наконец наше – малое, понятное дело.
«Расторопный» первым положил руль навстречу, я за ним. Четыре наших пошли на четыре чужих: свой, отдельный, маленький бой посреди большого – невидный за громадами, а для нас единственный и весь. Ни строя, ни чинного размена залпами. Сходились накоротке, чуть не тёрлись бортами, били в упор изо всего, что стреляет.
– Носовое, по головному – пли! Право руля!
Гаврилов валил «Сторожевой» с борта на борт, уводя от тарана, подставляя врагу то одну скулу, то другую. Сорокасемимиллиметровки колотили часто и зло, дырявя тонкие борта, как шило жестяной лист. По палубе катались стреляные гильзы, звякали о комингсы; горячая подкатилась мне под ногу – я отпихнул её сапогом. На «Расторопном» сбило трубу, окутало паром. Кого-то смыло за борт – подобрать было некому и некогда.
Японец, что шёл на меня, вырос вдруг совсем близко: серый, с белым усом буруна у форштевня. Комендор мой с бака поймал его и всадил снаряд под самый мостик. Тот задымил, потерял ход, отвалил.
Мы своё сделали: к линии их не пустили, отогнали прочь. Стоило это недёшево. На «Сторожевом» двоих убило наповал, троих поранило. Убитых снесли к корме, накрыли брезентом. Палуба у носового орудия стала скользкой; её присыпали песком прямо в бою, и песок потом хрустел под сапогами. Пахло порохом и палёной краской.
Отбив истребителей, мы отошли на прежнее место, к бортам своих. Кузьмину перетянули руку. Пальцы у меня после стрельбы мелко дрожали; я сунул руки в карманы. Дело наше на день было сделано. Дальше опять оставалось смотреть.
А впереди, в четверти мили, большие ломали друг друга без роздыха. В «Микасу» попадали – раз, другой. Над его палубой вставали короткие чёрные кусты разрывов; валился разбитый мостик, сносило трубу. Доставалось и нашим: содрогался под ударами приземистый «Ретвизан», дымом заволакивало «Пересвета». Кто кого перетерпит, чьё железо и чьи люди выдержат дольше – вот и вся наука.
Долго не отворачивал никто.
* * *
К полудню бой дошёл до того часа, которого я ждал и боялся больше всего.
Объяснить этот страх на «Сторожевом» я не мог никому – да и некому было в таком грохоте. Я не сводил глаз с высокого борта «Цесаревича», с мостика, с адмиральского флага. И ждал того единственного снаряда, что должен был вот-вот прийти и всё кончить. Во рту пересохло; когда – я не заметил. Ладони на поручне взмокли.
Японец бил по флагману остервенело. Он тоже знал цену этому часу – по-своему, без всяких книг: перебей голову, и тело сломается. Вокруг «Цесаревича» вода кипела сплошь, всплеск на всплеск, стеною. Корабль входил в эту стену и выходил из неё – чёрный, залитый по клюзы, огрызаясь всеми башнями.
Раз его накрыло так, что он пропал целиком, с трубами и мачтами. Внутри у меня оборвалось: вот он, тот снаряд. Я поймал себя на том, что не дышу. Секунду его не было. Две.
Потом он вышел из воды – медленно, тяжело, роняя с бортов потоки, – вышел и пошёл дальше. Флаг цел. Мостик цел. С мостика по-прежнему правили боем. Я различал даже фигурки, крохотные на таком расстоянии. Одна не сходила с места, не кланялась ни всплеску, ни разрыву – стояла у поручня, как стоят на смотру.
Там стоял живой Макаров. Тот, кого в моей войне на этом месте уже не было.
Флагман держался. Эскадра держала строй за ним – не шарахнулась, не покатилась, а шла и била, ровно и страшно. И японец, сам избитый, сам в дыму, стал понемногу забирать в сторону, разрывая дистанцию. Комендоры мои смотрели туда же, задрав головы; никто не говорил ни слова.
На «Сторожевом» кто-то из них вдруг заорал – хрипло, одной глоткой, без голоса. За ним заорали другие. Я орал вместе со всеми, сам себя не слыша, сорвав горло на первом же крике. Мы ещё ничего не выиграли: до темноты было далеко, и тот снаряд ещё мог прийти в любой из оставшихся часов. Но флаг стоял – и мы орали оттого, что он стоял.
Я перевёл дух и оглядел свои четыре миноносца. Целы. Все. Жмутся к бортам, ждут. В ушах стоял ровный звон, и всё сквозь него доходило как из-под воды. Я положил руку на холодный кожух торпедного аппарата – как кладут её на заряженное, но ещё не разряженное оружие. Кожух был в копоти; копоть осталась на ладони.
Стемнеть должно было ещё не скоро.



























