444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25
Сочельник

Ёлку для госпиталя добывал весь мой отряд, и операция эта готовилась серьёзнее иного дозора.

Беда была простая: на Квантуне не растут ёлки. Квантун вообще небогат деревом, а то, что росло, за год войны свели на блиндажи и гробы. Разведка – Гаврилов божился, что видел с дозора, – донесла о трёх соснах в распадке за Голубиной бухтой, на ничейной, простреливаемой земле. Сосна не ель, возразили ему. Раненым, ответил Гаврилов с достоинством, разбирать не приходится, а игрушки всё одно вешать на что-то надо.

За соснами пошли ночью, на шлюпке, четверо охотников с топором. Я это самовольство разрешил, потому что запретить не смог бы при всём желании: у людей, месяц копавших, стрелявших и хоронивших, завелось наконец дело, от которого светлели лица. Огарёв вызвался прикрывать – вывел «Смелого» на створ бухты и простоял там два часа, делая вид, что это плановый дозор, а не караул при ёлке.

Ждать шлюпку на мостике было тяжелее, чем ходить самому. Ночь выдалась тёмная, новолунная – для такой прогулки лучшей не выдумать, да только пулемёту над распадком луна и не нужна: ему хватало ракет. Всякий раз, как за берегом что-то стукало, я мысленно хоронил четверых добровольцев и сочинял письмо их матерям – про сосну. Стук оказывался то льдиной у камней, то самим топором. В четвёртом часу шлюпка вывернулась из тени берега, сидя в воде по самые борта.

Вернулись все четверо – мокрые, торжественные, с сосной в два человеческих роста и с добычей сверх плана: охапкой лап со второй сосны, «на гирлянды», как объявила боцманская наука. Огарёв, приняв их на борт, обругал каждого в отдельности и всех вместе – так, как ругался у него на памяти моей только самый ближний круг: свои.

Сосну сдавали в госпиталь всей делегацией. Завхоз, отставной кондуктор с деревянной ногой, обошёл дерево кругом, потрогал хвою и спросил строго, где брали. «Где брали, там больше нет», – доложил Гаврилов чистую правду. Сосну приняли по описи, как берут боевое имущество: одна штука, зелёная, с довеском.

Пока отряд наряжал её гильзами от револьверных патронов и звёздами из консервной жести, я сидел над бумагами, от которых не светлело ничьё лицо.

Интендантские сводки к сочельнику сошлись в одну простую кривую, и кривая эта шла вниз. Шестидюймовых гранат – на столько-то стрельб при нынешнем расходе. Угля – до марта, если не гонять машины. Муки – тоже до марта, если не прибавлять пайка; мясо в сводке не значилось вовсе: мясо в крепости с осени значилось лошадьми. А до соединения с Рожественским – как до весны, и весна в этих сводках не стояла ни одной строкой.

Море, однако, не было заперто. Блокада после ноября держалась вполсилы: Того берёг корабли к встрече Второй эскадры, у Эллиотов несла службу одна дежурная смена. А ночами вдоль корейского берега, как сто лет до всякой войны, ходили китайские джонки – в Чифу и обратно: ни дыма, ни силуэта, циновка да парус. Тропы у того берега я тралил и промерял всю осень сам.

Замысел я доложил Макарову в сочельник, перед вечерней. Ночной коридор: джонки из Чифу, груз – пироксилин, медикаменты, мука; проводка нашими миноносцами от точки встречи по протраленным тропам, приёмка в Голубиной. Большего, чем ручеёк, эти паруса не потянут. Но ручей, который течёт всю зиму, к марту наполняет цистерну.

Макаров слушал, по своему обыкновению, глядя не на меня, а в карту, и пальцы его выстукивали на столе что-то маршевое.

– После праздников доложите планом, – сказал он. – С расчётом на месяц. И, лейтенант… – он поднял глаза, – ручей ваш понадобится раньше, чем вы думаете. Сводку по снарядам видели? Вот. Праздновать – празднуйте. А замысел держите под парами.

Уже отпуская меня, он постучал пальцем по сухопутной части сводки – там, последней строкой, значился Водопроводный редут: сентябрьская заноза, с которой японец просматривал тыл соседнего форта.

– Роман Исидорович просил передать: к его делу ваши трубы Гобято тоже будут надобны. К какому делу – узнаете от него. – Макаров вернулся к бумагам. – Этот заноз подолгу не носит.

* * *

Рождество пришло в крепость тихим, звонким от мороза, и на одни сутки война как будто согласилась подождать за дверью.

С утра над городом стоял колокольный звон – одинокий, с гарнизонной церкви, но мороз разносил его далеко, до самых фортов, и на фортах, рассказывали после, японская сторона в это утро тоже молчала, будто прислушивалась. По улицам шли люди – в шинелях, в полушубках, в платках поверх косынок, – и шли они не так, как ходили весь этот год, перебежкой от угла до угла, а прогулочно, серединой улицы, стайками, и у каждого второго что-то было в руках: свёрток, узелок, бутылка, завёрнутая в башлык.

В той, другой моей жизни рождество было электрическим: гирлянды в пол-улицы, музыка из каждого угла, изобилие, от которого устаёшь к полудню. Я стоял на госпитальном крыльце, смотрел на единственную сосну с жестяными звёздами – и отдал бы, пожалуй, все гирлянды того века за эту одну. Сказать об этом было некому. Такие вещи в моём положении не говорят никому и никогда – это входит в цену билета.

В госпитале зажгли нашу сосну. Игрушки вышли на загляденье: гильзы горели под свечами латунью, жестяные звёзды крутились от тепла, а на макушке сидел ангел, свёрнутый из бинта и марли, – работа, как мне шепнули, самой строгой из сестёр милосердия. Раненые – кто мог – сошлись в большую палату; кто не мог, тем оставили двери открытыми, чтобы слышно было пение.

Пели «Христос раждается». Пел госпиталь, пели костыльные у стен, пел, страшно фальшивя и не смущаясь этим, мой Гаврилов, приглашённый с командой как добытчики ёлки, и пение это, неровное, простуженное, сборное, поднималось под потолок палаты и стояло там вместе с сосновым духом и свечным теплом. Городские дамы привезли раненым подарки – кисеты, варежки, письменную бумагу; раздачей командовала, разумеется, сестра, и очередь у неё двигалась без заминки, с шуточками. Я стоял у дверей и смотрел на Веру Алексеевну.

Петь ей было некогда: она и здесь несла службу – глазами вела палату, как ведут строй, и по этим глазам сиделки без слов понимали, кому подать воды и кого увести. Но свечи отражались и в её глазах тоже, и косынка была у неё нынче не будничная, серая, а белая, крахмальная, праздничная.

Рощина привели под руки – первый его выход. Он был жёлт, худ, дышал в четверть груди и держался за спинку стула так, будто стул мог уплыть. Но он стоял. Стоял всю службу, упрямо, по-артиллерийски расставив ноги, и когда запели, я увидел, как шевелятся его губы. Голоса не было – было желание петь.

После службы я подошёл. Рощин оглядел меня снизу вверх, от сапог до фуражки, и произнёс шёпотом – громче пока не умел:

– Живой. И даже целый. Ну, значит, не зря я тут отлёживаюсь: хоть один из нас двоих воюет по уму. – Он перевёл дух; фраза такой длины стоила ему работы. – Сектора мои… держатся?

– Держатся, Глеб. Твоими листами наводим.

– То-то. – Он прикрыл глаза, довольный. – Учи дураков… грамоте.

– Не смотрите на него так, – сказала Вера Алексеевна, оказавшись рядом; она умела оказываться рядом бесшумно, как умеют только сёстры и вестовые. – Он идёт на поправку. Медленно, но идёт. Доктор говорит: к весне будет ходить сам.

– К весне у нас, кажется, назначено всё.

– К весне назначено всё у всей России, – сказала она и помолчала. – А вы загадайте на сегодня что-нибудь ближе весны. Сочельник; положено. Только не говорите вслух – не сбудется.

– А вы?

– Я своё уже загадала. – Она посмотрела на палату, на костыльных у стены, на сосну. – Мне по должности положено загадывать оптом. – А у нас с вами, лейтенант, назначено на сегодня: вы обещали раненым рассказать про гору. Они просили того самого моряка, который «за воду». Идите. Рассказывайте. Только без секторов – про сектора они уже наизусть знают.

Я рассказывал про гору – без секторов, зато с трофейным чайником штабс-капитана и его бритьём на ощупь, – и большая палата смеялась и замолкала там, где надо, и я, рассказывая, поймал себя на странном: мне было – второй раз за войну – просто и хорошо. Первый раз случился неделю назад, на набережной. Опасное учащение.

Уходя, я задержался у дверей. Вера Алексеевна поправляла на сосне съехавшую звезду.

– Спасибо за ангела, – сказал я.

Она не обернулась, только звезда в её пальцах перестала крутиться.

– Ангел из бинта, лейтенант. Из чего есть – из того и ангелы. Идите уже. Вам завтра воевать.

* * *

Воевать назавтра не пришлось – пришлось хуже.

На второй день праздника, когда отряд отсыпался, а я правил план джонкового коридора, на «Сторожевой» прибыл капитан второго ранга Ставров – при параде, с коробкой мандаринов из Чифу и с поздравлениями от штаба наместника. Мандарины он вручил вестовому для команды, поздравления – мне, лично, с рукопожатием, и всё это было так безупречно, что я начал считать секунды до настоящего.

Мы сели в кают-компании. Он похвалил убранство – сосновая лапа над барометром, – осведомился о здоровье лейтенанта Рощина с таким участием, будто не его ведомство полгода вязало нам руки бумагами, и выждал ту точную светскую паузу, после которой вежливые люди переходят к делу.

Настоящее оказалось серым конвертом.

– Не хотел мешать празднику, Андрей Николаевич, но служба. – Голос у него был почти виноватый. – Комиссия по взаимодействию завершила труды и преобразована. Теперь это следственная комиссия – по вопросу о происхождении расчётов, положенных в основание известных вам наставлений. Вам надлежит явиться третьего января. Список вопросов приложен – мы не сторонники неожиданностей.

– Разумеется, – сказал я. – Неожиданности вы предпочитаете готовить заранее.

– Все мы готовим заранее то, что любим. – Он чуть поклонился, довольный, как человек, чей подарок оценили. – С праздником, лейтенант. Мандарины, к слову, отменные: джонки из Чифу нынче ходят исправно. Впрочем, кому я это рассказываю.

Он уехал. Фраза осталась. Засела, как заноза под ноготь. О джонках из Чифу я докладывал третьего дня. Одному человеку. С глазу на глаз, без писарей. Самого слова «Чифу» не было ни в одной моей бумаге. Либо Аркадий Петрович острил наугад – он умел. Либо у его перьев выросли уши, и уши доставали до кабинета командующего. Обе возможности стоили бессонницы. Я вскрыл конверт. Вопросы были гладкие, обкатанные, числом двенадцать, и одиннадцать из них я знал вместе с ответами наперечёт – они кочевали из бумаги в бумагу второй год. Двенадцатый был новый: «Пояснить обстоятельства составления и заверения тетради, представленной ротмистром Векшиным в январе с.г., с учётом вновь приобщённых к делу материалов».

Вновь приобщённых материалов.

Писаря из штаба, который вёз повестку и грелся у нас на камбузе, Гаврилов, не будь дурак, напоил чаем до третьего пота. Вернувшись, доложил шёпотом и дословно: дело о расчётах распухло за месяц вдвое; последней в него подшита бумага, которую писарь видел только с оборота – лист не казённого образца, шитый в дело через сургуч, – и при бумаге этой состоит примечание рукой самого Ставрова.

Что могло лечь против январской тетради? Тетради с датами, подписями, входящим номером, заверенной жандармским ротмистром? Подделка? Свидетель? Чьё-то письмо? Я перебирал варианты до полуночи, как гнилой трос. Ни один не держал узла.

Огарёв, которому я показал повестку, изучил её, шевеля губами, и вынес свой приговор – короткий, как всё у него:

– Год рыл – пустышку тянул. А теперь, вишь, повеселел. Стало быть, нарыл. Или думает, что нарыл, – это, Андрей Николаич, для нас с тобой одинаково скверно: думающий, что нарыл, копает злее.

Векшина, который знал бы, спрашивать было не у кого: Векшин с лета растворился где-то в тыловых штабах, и письма туда шли месяцами.

Праздники кончились. Третьего января мне предстояло узнать, чем Аркадий Петрович собрался воевать против бумаги, которую год не мог взять ни приступом, ни подкопом.

Я убрал конверт в папку – туда, где лежали все его предшественники, – и папка закрылась уже с усилием.

А потом сел и до третьих склянок дописывал план джонкового коридора. Работа шла легко и зло: числа стояли по местам, тропы ложились на карту. Пусть спрашивают, откуда я знаю. Пока они спрашивают – крепость будет есть, стрелять и жить. С этой арифметикой я и уснул.

Глава 26
Джонки

Компрадора звали Ван, и торговался он так, что наш интендант после первого же часа вышел покурить с лицом человека, повидавшего шторм.

Ван держал в Чифу три лавки и десяток родни со своими джонками, брал золотом и расписками русского банка, к делу относился как к делу: война войной, а фрахт фрахтом. Торг шёл три часа, через толмача, за столом с чаем, к которому никто не притрагивался. Ван поднимал цену за ночной ход, за зимнюю воду, за военный груз, за молчание – отдельной строкой за каждое; интендант хватался за сердце; Ван пережидал сердце интенданта, разглядывая собственные ногти.

– Спросите его, – сказал я толмачу под конец, – отчего он вообще берётся. Японцы платят серебром и не торгуются.

Ван выслушал, посмотрел на меня – впервые за три часа прямо – и ответил длинно. Толмач перевёл коротко:

– Он говорит: японцы платят за то, чтобы джонок в море не было. А вы платите за то, чтобы джонки в море были. Он двадцать лет возит. Ему нравится, когда джонки в море есть.

На том и сговорились. Мне он на прощание сказал ещё одну фразу, которую я вспоминал потом всю зиму: «Море ничьё. По ничьему морю ходит тот, кто платит и молчит». За молчание бралась отдельная плата, и, забегая вперёд, скажу: молчание своё Ван держал честнее иных присяжных.

План коридора к концу года стоял на бумаге весь, кроме одного листа – маршрутного. Маршрут я в бумаги не отдал. В штабной экземпляр лег вместо него другой лист, похожий на правду до последней вешки, только точка ночного рандеву стояла на нём миль на восемь восточнее настоящей – у скал, где я не поставил бы и шлюпки.

Это была ловушка, и стыдиться её я не собирался. После ставровской обмолвки про Чифу я думал два дня и решил просто: если у чьих-то перьев выросли уши, пусть уши послушают то, что я для них написал. Настоящую точку знали трое: я, Огарёв и Гаврилов. Ни один из троих бумаг не писал.

Огарёв, посвящённый в оба листа, изучал фальшивый у меня в каюте, над разложенной картой, за час до выхода – водя по бумаге пальцем и шевеля губами от удовольствия.

– У скал точку поставил. Стало быть, ежели кто по этому листу в гости соберётся…

– … то будет ждать джонок там, где я не поставил бы и шлюпки. Ждать, мёрзнуть и записывать, что никто не пришёл. А твоя дозорная пара ходит той стороной каждую неделю – будет кому посмотреть, не завёлся ли у скал зритель.

– Заворачиваешь ты, Андрей Николаич, как приказной крючок. Это я хвалю, не подумай чего. – Он вернул бумагу и, помолчав, добавил о другом, но о том же: – Явку-то твою отменили, слыхал? До конца месяца. Кот у норы сел, хвостом накрылся.

– Откладывает тот, кто ждёт обоза, Пётр Ильич.

Лист под сургучом лежал в деле и ждал своего часа вместе с хозяином.

А в госпиталь я перед выходом отвёз свёрток – тот самый, с корпией и йодом. Полный, нетронутый, каким взял.

– Возвращаю, – сказал я. – По уговору.

Вера Алексеевна взвесила его в руке, как взвешивала когда-то табак. Полный свёрток – ноль раненых за месяц. Ноль. Вся арифметика месяца в одной бечёвке.

– Принято, – сказала она. – Уговор продлевается. Тот же свёрток, те же условия.

И протянула его обратно – взвесив ещё раз на ладони, будто за месяц он мог потяжелеть. Уже в дверях меня догнало:

– Лейтенант. Хины в городе нет – совсем, я спрашивала на трёх складах. Если ваши… торговые знакомства достанут хотя бы фунт – госпиталь спишет вам все грехи до Пасхи.

Хина стала первой строкой грузового списка.

* * *

Рандеву назначили на два часа пополуночи, в миле от китайского берега, где над водой стояла зимняя мгла – не туман, а дыхание остывающего моря.

Выходили порознь и загодя: «Смелый» – с вечера, дозорным порядком, мы – в полночь, буднично, как ходили каждую вторую ночь. С берега – а на гавань, полагал я теперь, смотрят всегда – всё это выглядело обычной дозорной скукой. За год блокады вдоль этих берегов джонок прошло без счёту; досматривать каждую не хватило бы никакого флота, и весь мой коридор стоял на этой простой усталой цифре. Не на скрытности – на обыденности.

Мы пришли первыми: «Сторожевой» и «Смелый», без огней, машины на самом малом. Ждали. Море лежало чёрное и гладкое, и в этой глади было слышно всё: плеск у форштевня, кашель в кулак на баке, скрип чьей-то кобуры. Полчаса. Час. Гаврилов трижды доставал часы и трижды убирал, не поглядев. Потом из мглы, без единого звука, выткались паруса.

Джонки шли гуськом, три штуки, как ходили тут сто и двести лет – что им война. На головной, на корме, тлела жаровня. У жаровни сидел шкипер – старик в ватном халате, с трубкой, с лицом, которому было всё равно, какой на дворе век. Ван стоял рядом и махнул нам рукавом – широко, как зазывала с крыльца: принимайте, мол, товар.

Перегрузка в открытом море зимой – работа, которую не пожелаешь врагу. Джонку и миноносец кладёт разной волной. Сходни пляшут. Тюки идут по рукам – пироксилин в промасленной бумаге, ящики с медикаментами, кули муки – из рук в руки, над чёрной щелью между бортами. Уронишь – море возьмёт без сдачи. Люди работали молча, на ощупь. Только счёт шёл над палубой, вполголоса, по-русски и по-китайски вперемежку: восемь… девять… десять.

Пальцы на морозе теряли чувствительность за четверть часа. Меняли людей повахтенно; сменившиеся совали руки под бушлаты, к телу, и становились в цепь снова. Китайцы работали в своих ватных рукавах без смен и без жалоб – привычные.

В четверть третьего Гаврилов тронул меня за рукав, и я кивнул: пора.

Справа, в двух десятках кабельтовых, мглу резал силуэт. Японский дозорный миноносец. Шёл экономическим ходом, с зюйда на норд, по своей дуге – по расписанию, которое я знал лучше собственного. Я ждал его с четверти второго: рандеву и было назначено ему в тень. Между его проходами не спрячешься – зато можно встать в его собственный след, в только что осмотренную им воду: дважды в одну ночь тут не смотрят. Так я считал, назначая точку. Теперь этому расчёту предстояла проверка натурой.

Я поднял руку. Палуба замерла. Тюк повис над водой между двумя парами рук и висел так, не шелохнувшись, всё время, что японец шёл мимо.

Машины наши молчали. Жаровня тлела. Парус висел. Старик у жаровни курил. Со стороны вся наша компания была тем, чем и должна была казаться: ночные рыбаки у своего берега, ветошь моря, не стоящая поворота головы. Рядом редко, по-нырятельски дышал Гаврилов. Кобура у него была расстёгнута. Много бы навоевала та кобура.

Японец прошёл, не повернув головы. Растворился в мгле на норде. Ещё минуту никто не двигался. Потом старик у жаровни выбил трубку о борт – стук прозвучал, как выстрел, – и цепь ожила. Расчёт выдержал проверку. Повторять её мне не хотелось бы никогда.

Выдохнули. Досчитали. Перегрузили две джонки из трёх, когда с третьей – концевой, с мукой – донесло короткий деревянный треск.

Её сносило течением всю стоянку – помалу, незаметно. Поставило скулой на подводный камень. Старик на той джонке даже не закричал: застучал по борту ладонью, часто, как в барабан. Джонка садилась скоро и косо.

«Смелый» подошёл первым. Работали баграми и концами, в четыре минуты: команда – на палубу, что успели ухватить из груза – туда же. Сняли четверых. Шкипер шёл последним и не шёл совсем, пока не передал на руки судовой фонарь и кошку в корзине; кошка орала на всё Жёлтое море, и никто не смел ей запретить.

А муку взяло море. Восемьдесят кулей. Белое облако расходилось по тёмной воде – месячный хлеб роты. Я уже прикидывал, что скажу интенданту и сколько нынче стоит в крепости фунт.

– Не казнись, – сказал Огарёв через рупор, вполсилы, только мне. – Первый рейс, и людей не отдали. По зиме это – прибыль.

Спасённый старик тем временем перебрался на джонку Вана, сел у чужой жаровни, принял от кого-то трубку и закурил так, будто пересаживался с утонувшего судна на новое двадцатый раз в жизни. Может, и двадцатый. Кошка в корзине замолчала – узнала жаровню.

Ван на головной джонке поцокал языком и сказал сквозь толмача буднично: море взяло долю; кто возит ночами – у того море в доле. Расчёт за рейс он принял тут же, на воде: пересчитал полуимпериалы дважды, один попробовал на зуб и, поймав мой взгляд, не смутился нимало. После чего заторопил: остатний груз ждать не любит.

* * *

В Голубиную вошли до света. Ручеёк – первый, урезанный морем, но живой – лёг на берег: пироксилин, йод, хина, мука без восьмидесяти кулей.

На берегу груз ждали двое: наш минёр с приёмной командой – и чиновник в шинели не по погоде, с папкой под мышкой. Чиновника прислала комиссия: «для учёта поступающего имущества и источников его происхождения». Источников происхождения. Он мёрз, писал карандашом – чернила стыли – и на каждый тюк смотрел так, будто тюк мог дать показания.

– Груз муки заявлен, но не предъявлен, – сказал он мне, дуя на пальцы. – Как прикажете писать?

– Пишите: взят морем. Место и глубину указать?

Он поглядел на меня, понял, что смеются, и обиделся молча, в опись. Самого Ставрова на берегу не было, и это было хуже, чем если бы он стоял тут лично: рука научилась работать без хозяина.

Я подписал его опись не глядя. Пусть учитывают. Учтённый пироксилин рвётся не тише неучтённого.

Ручеёк разошёлся по крепости за сутки. Пироксилин – мастерской Гобято: трубы его к январю кормились уже с шести фортов, и кормить их не поспевали. Хина и йод – в госпиталь, с нарочным; фунт хины лёг сверху, отдельным пакетом, без записки – записка тут была бы лишней. Остаток муки – интенданту, с рапортом о восьмидесяти кулях и с приложением какого-то первого в моей жизни документа, где убыль удостоверялась подписью китайского негоцианта.

Обратно шли своей тропой – той, настоящей, которой в бумагах нет. Светало; мгла поднялась, море стояло смирное. На вешке у второго колена тропы сидел баклан, и Гаврилов, суеверный, как всё его сословие, сплюнул за борт. Я поднял бинокль на вешку – просто так, по привычке проверять всё, что изменилось.

Вешка стояла не так.

Не сильно – на полкабельтова восточнее, и наклон не тот. Её переставили. Ночью, аккуратно, почти как было. А у самого борта, когда я застопорил машину и мы прошли колено на ощупь, лот принёс со дна свежую царапину по железу и обрывок смолёного линя, каким крепят минрепы.

Мы простояли над этим коленом четверть часа. Лот ходил вниз и вверх. Обрывок линя лежал на банке передо мной – мокрый, смолёный, ничей. Кто-то ночами работал на моей тропе. Кто-то перекладывал мои вешки – на пол кабельтова, на четверть румба, на глубину чужой закладки. Тропы, которые год были нашей форой, нашей тайной дорогой вдоль войны, перестали быть только нашими.

Японец не стал гоняться за джонками. Он поступил, как поступил бы я: нашёл дорогу – и начал делать из неё капкан.

Домой мы шли самым малым, с лотовым на баке, как по чужой воде. Потому что это и была теперь чужая вода – до первого траления, до пересчёта всех вешек, до новой сетки. Гаврилов держал руль так, будто под килем стекло. Никто на мостике не разговаривал.

Макарову я доложил в тот же день, с картой и обрывком линя на столе. Он выслушал, повертел линь в пальцах, понюхал зачем-то смолу.

– Тралить, – сказал он. – Тихо, без приказов по эскадре. Коридор не закрывать: закроем – значит, поверили ему, а поверили – значит, он уже выиграл. И вот что, лейтенант. – Он положил линь на карту, точно на второе колено тропы. – Вешки, промеры, новые точки – ничего этого в бумаги не давать. Совсем. Носите в голове. Голову они пока не подшили к делу.

Про обмолвку Ставрова о Чифу я ему не докладывал – не с чем было идти, кроме занозы под ногтем. Выходит, не я один в этой крепости слушал, как растут у перьев уши.

И ещё одно я унёс с собой из того кабинета – арифметику, которая не сходилась. Мой фальшивый лист лежал в штабе восьмой день, а мины легли на настоящую тропу – ту, которой в бумагах нет. У скал, где стояло бумажное рандеву, дозорная пара «Смелого» за всю неделю не видела ни дымка, ни зрителя. Выходило одно из двух: либо лист ещё не дочитали до точки, либо тот, кто минировал, работал вовсе не по листу – по глазам, по следу, по годовой привычке моих миноносцев к этой воде. Ловушка молчала. Молчание её пока не оправдывало никого.

Коридор с того рейса стал регулярным – регулярным во всём, кроме расписания. Дни, точки, порядок проводки я тасовал, как колоду: единственный график, который я запретил себе раз и навсегда, был мой собственный. Ван принял это условие с полным пониманием человека, двадцать лет не плативший пошлин.

У бонов я оглянулся. За кормой, в рассветной серости, тропа лежала гладкая и невинная, как всякая ловушка до первого шага.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю