Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Левиафан Кейн
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 27
Минная зима
Первую чужую мину подняли на третий день траления, у второго колена, – ту самую, чей минреп оцарапал мне лот.
Она вышла из зимней воды в тральной петле, обросшая ледяной коркой, гладкая, чёрная, в свежей японской краске. Её отвели на глубину, отдали и расстреляли с четырёхсот саженей; столб встал белый, аккуратный, и старший из минёров, пожилой кондуктор Крутиков, проводив его глазами, высказался за всех:
– Свежая, ваше благородие. Недели не стоит. Краска-то – глядите, как у покойника сапоги: не ношена.
Минёры смотрели на место подрыва, как смотрят на гадюку, найденную в собственном сапоге. Гладкая, безрогая, чужой выделки смерть, поставленная на нашей тайной тропе – промеренной мной до сажени и не существующей ни на одной карте.
К исходу недели счёт стал ясен. Из пяти колен тропы минированы два – второе и четвёртое, оба узких, оба обязательных. Поставлено грамотно. Заграждением это не было – капканом: на глубину джоночной осадки и миноносного киля, ровно столько, чтобы утопить караван и не насторожить эскадру. Ставил не новичок: банки лежали уступом, с расчётом на уклонение, и вторая линия подпирала первую. Где-то по ту сторону залива сидел над такой же картой человек моего ремесла, и мы с ним уже неделю играли партию, не видя друг друга в лицо.
Коридор, месяц кормивший крепость, был перекрыт.
Тралили тихо, без приказов по эскадре, как велел Макаров: два катера с тралом, щупы, подрывные патроны, десяток надёжных минёров. Работа была из тех, что не прощают спешки. Катера ходили парой, гуськом, трал между ними – как бредень; на зацепе стопорились, и дальше шёл щуп, сажень за саженью, руками. Зимняя вода ломала пеньку, смёрзшиеся пальцы вязали узлы вдвое дольше летнего; Крутиков грел руки за пазухой и ругал краску, не мороз: свежая краска обещала свежие закладки, а свежие закладки обещали, что работа эта не последняя.
Каждый взрыв объяснялся в журнале «учебным подрывом», и с берега на наши «учения» уже приходили глазеть свободные от вахты. Бумажная тишина держалась – на честном слове и на скуке зрителей.
Но покуда катера чистили воду, меня грызло другое. Как он нашёл тропу?
По бумагам – не мог: в бумагах тропы не было, а у фальшивых скал по-прежнему не появлялось ни дымка. По случайности – не верилось: две закладки из пяти возможных, обе в обязательных коленах, случайность так не умеет. Оставалось третье, самое простое и самое неприятное. Я взял бинокль, Гаврилова и полдня светлого времени и полез на сопку над Голубиной – туда, откуда сам бы смотрел, если бы хотел видеть бухту, тропу и все наши ночные хлопоты разом.
Подъём занял два часа. Сопка была лысая, обдутая, снег на ней лежал языками, между камней – жёсткий, как соль. Гаврилов шёл первым, читая склон, как читают воду: тут прошли бы, тут нет, тут удобно лежать. На гребне ветер ударил в лицо так, что слезились глаза, – и бухта открылась внизу вся: боны, приёмный створ, оба колена тропы, различимые по одной лишь ряби на воде. Отсюда наша тайна читалась, как читается чужой почерк на просвет.
Первая точка – та, куда я поставил бы наблюдателя сам, – оказалась пуста: гладкий снег, ни следа. Вторая, за камнем, – тоже. Стройная моя версия начинала стоить дешевле подъёма, когда Гаврилов, забиравший всё выше по гребню, свистнул по-птичьи.
Лёжка была под самым гребнем, в затишке между камней. Утоптанный снег. Вмятина от локтей и колен – долгая, обжитая. Обрывок пеньковой циновки. Три гильзы от винтовки, не нашей. Кострища не было – человек, лежавший тут, огня себе не позволял, а значит, лежал не сутки и знал своё ремесло.
Я присел и тронул вмятину перчаткой: снег в ней был укатан до наста – так налёживают неделями. Я месяц строил тайну на воде: фальшивые листы, бумажная тишина, маршруты в голове. А он лёг на брюхо на моём берегу и смотрел. Уши в штабе я искал зря. Глаза лежали на сопке.
– Вернётся? – спросил Гаврилов, по-охотничьи обшаривая гребень глазами.
– Не сюда. Таких мест над бухтой – до дюжины, и все он знает не хуже нашего. – Я сложил бинокль. – Сюда теперь будем возвращаться мы.
* * *
Караван тем временем ждать не мог: крепость ела, стреляла и болела, и Ван с грузом уже вторые сутки отстаивался у Шаньдуна.
Обход мы считали с Огарёвым вдвоём, над картой, при задраенном иллюминаторе.
– Пятое колено, – сказал я. – По логике капкана оно чистое: узость дальняя, обходная, он не мог знать, что мы про неё помним.
– По логике. – Огарёв поскрёб карту ногтем, будто пробовал глубину. – А ежели у него логика длиннее твоей на одно колено? Ежели он для того два и минировал, чтобы ты в пятое сам пришёл?
– Тогда караван поведу я, а ты пойдёшь концевым и будешь глядеть за моей кормой. – Другого ответа у меня не было. – Идти надо, Пётр Ильич. Не пойдём мы – через месяц пойдёт госпиталь по миру.
– Идти надо, – согласился он. – Я к тому только, чтоб ты шёл и помнил: он тебя читает. Как ты – японца. Вы теперь друг у друга заместо лоций.
Ночь выдалась с зыбью; шугу гнало полосами, и полосы эти шуршали о борта, как наждак.
«Смелый» шёл концевым, прикрывая. На выходе из колена, где тропа огибала банку, его и дёрнуло.
Не взрыв – рывок. Корма у него присела, машина встала со скрежетом, и в наступившей тишине голос Огарёва произнёс в рупор одно слово, которое я предпочёл бы не слышать никогда:
– Намотал.
Минреп. Чужой, смолёный: родной брат обрывка, который месяц назад принёс мне со дна лот. Трос уходил от винта коротко вниз – и тут же выбирался обратно к поверхности, натянутый, как струна. На другом его конце, под самой водой у пера руля, стояла она. Сорванная с якоря. Всплывшая ровно на столько, на сколько пустил намотанный трос. Прижатая к корме.
Стрелять нельзя. Тащить нельзя. Ждать нельзя тоже: зыбь качала «Смелого», и каждое качание выбирало трос на вершок.
– Резать под водой, – сказал я. – У пера. Кто?
Водолазного бота у нас не было. Был брезентовый костюм, помпа с ручным приводом – и январская вода. Голого она убивает за четверть часа. Одетого – за полчаса. Вызвался минный квартирмейстер Ершов: молча, шагом вперёд, как выходят из строя.
Обряжали его на юте, при двух фонарях под брезентом. Мазали салом лицо и кисти. Вязали к поясу сигнальный конец и сумку с инструментом. Боцман, застёгивая шлем, говорил ему в ухо – по слову на застёжку – старую водолазную молитву: наполовину из святых, наполовину из такелажа. Ершов смотрел на воду без выражения. Потом сказал единственное за весь вечер:
– Ножовку дайте. И зубило с мушкелем. Ножом тут делать нечего.
Ему собрали сумку с подрывного катера: ножовка по железу, зубило, мушкель. Он перебрал всё по одному, кивнул и полез за борт – тяжело, по-медвежьи, как лезут в прорубь по обещанию.
Он работал под кормой двадцать две минуты. Помпа скрипела. Качальщики менялись каждые пять. Сигнальный конец в руке у боцмана жил короткими подёргиваниями: жив. Работаю. Жив.
На пятнадцатой минуте конец замер. Совсем. Боцман выждал вдох, другой – и дал запросный дёрг. Ничего. Как раз подошла полоса зыби, «Смелого» повело, и трос у пера выбрал свой вершок – я услышал это костями, раньше всякого звука. Потом конец ожил: два злых рывка. Мешаете. Боцман перекрестился свободной рукой и больше не запрашивал.
Огарёв стоял у борта неподвижно, только губы шевелились. Слов я не разбирал. Да и не мои они были. На двадцать третьей минуте конец дёрнулся трижды: поднимайте.
Ершова вытащили серого. Ножовку ему разжимали из кулака вдвоём. Унесли вниз, в машинное тепло: спирт снаружи, спирт внутрь. Огарёв ушёл следом. Вернулся через четверть часа и молчал так, что качальщики у помпы сбились с ноги.
Трос Ершов перепилил у самого винта. Мину оттащили шестами за корму – на обрывке, с медленной, тошнотворной ленцой, – на длину каравана. Там, к рассвету, расстреляли с полусотни саженей. Столб воды встал и опал. «Смелый» дал пробный ход. Винт был жив.
Остаток ночи дожали на упрямстве. Джонки провели через колено по одной. След в след. Интервал – кабельтов. Ван на головной сидел у жаровни так неподвижно, что казался частью такелажа. Только когда последняя джонка вышла на чистую воду, он вынул трубку и что-то сказал морю – коротко, без толмача. Толмач, спрошенный после, переводить отказался: не для записи.
Караван прошёл. Крепость получила свой хлеб, свой пироксилин и свою хину. В ведомости рейса всё это значилось строкой «доставлено полностью»; Ершову в этих ведомостях графы не нашлось.
* * *
Засаду на лёжку я выставил в ту же неделю: шестеро охотников из экипажа, посменно, с приказом брать живым.
Двое суток они пролежали в снегу над гребнем – по четыре часа смена, без огня, по-японски, – и научились за эти двое суток уважать человека, которого караулили: лежать так, оказывается, было почти нельзя. На третьи сутки я снял засаду и поднялся сам.
Лёжка не дождалась гостей – дождалась нас пустой. Человек ушёл, и ушёл не вдруг: снег был прибран, циновка свёрнута, будто съезжали с квартиры. Но в затишке под камнем, придавленная голышом – то ли забытая, то ли оставленная, – лежала записная книжица в клеёнке. Столбцы цифр. Даты. Часы. Я не читаю по-японски, но морскую запись узнаю на любом языке: это были наши проводки. Обе. С курсами, с числом вымпелов, с точками поворотов.
Вечером мы разобрали книжицу с толмачом, столбец за столбцом. Даты сошлись с моим журналом до одной. Первая запись стояла от двадцать девятого декабря – за сутки до первого рейса.
За сутки. Рейс готовился четверо суток; о точке рандеву знали трое; но о самом факте – о том, что коридор существует и первый караван выйдет на днях, – знал круг куда шире: интендантство, приёмная команда, комиссия со своей описью. Кто-то сказал японцу «жди», прежде чем мой первый караван отдал швартовы, и этот кто-то читал не фальшивый лист. Он читал воздух – разговоры, ведомости, сам факт учёта. Вывод я записал туда же, куда складывал всё, чему пока не было имени. Страниц там оставалось меньше половины.
И первый караван – тот, декабрьский, с погибшей джонкой – стоял в этих столбцах весь, от выхода до приёмки.
Они видели нас с первого рейса. Видели – и не тронули. Мины легли позже, после второго выхода, когда рисунок движения устоялся. Японец не хватал первое, что увидел; он ждал, пока привычка натопчет тропу, и бил по привычке. Я узнавал руку: так работал я сам.
Вопрос «почему не тронули сразу» имел и второе дно, о котором я старался думать сухо, по-канцелярски: если пост вёл записи с декабря, то записи эти уходили к кому-то. Сколько постов? Что ещё в их столбцах? Наши дозоры? Выходы канонерок?
Ершова я навестил в госпитале на третий день – с представлением на Знак отличия в кармане и с кульком сахару от кают-компании. Он лежал распухший, обмороженный по кистям и лицу, но живой и уже скандалил, что его держат. Представление выслушал равнодушно, кулёк принял с интересом. Пальцы ему обещали сохранить все, кроме одного.
– За палец не серчайте, ваше благородие, – сказал он мне сипло. – Пилить – девяти за глаза.
Вера Алексеевна проводила меня до дверей. У порога сказала – не понижая голоса, по-рабочему:
– Из вашего свёртка вчера взяли первое. Бинты и половину склянки. – Она помолчала. – Уговор в силе. Но я предпочла бы вернуть его вам полным, лейтенант.
– Я тоже, Вера Алексеевна. Я тоже.
– И вот ещё. – Она посмотрела мимо меня, в палату, где Ершов ворочался под тремя одеялами. – Он ночью бредил. Считал что-то – до двадцати двух, и снова, и снова. Что такое двадцать два, я не спрашиваю. Я спрашиваю: у вас все люди так считают во сне?
Ответа она не ждала – ушла к своим койкам.
К Макарову я пошёл с книжицей в клеёнке и положил её на карту, как месяц назад – обрывок линя.
– Море я вычищу, – сказал я. – Тралы работают, колена запасные есть. Но воевать теперь придётся и за берег: покуда на сопках лежат чужие глаза, всякая моя тишина – бумажная. Прошу охотничью команду. Два десятка, из матросов-охотников да сибирских запасных, под мою руку. Сопки над бухтами надо сделать нашими – не флажком, а ногами.
Макаров листал книжицу долго, дольше, чем требовали столбцы.
– Берег, лейтенант, не ваша епархия, – сказал он наконец. – Была не ваша. – Он закрыл клеёнку и придвинул мне через стол. – Берите охотников. И вот что: этого – он кивнул на книжицу – в комиссию не давать. Совсем.
Охотники встали на сопки той же неделей: три поста, две смены, скрытые лёжки на гребнях – теперь уже наши. Командовал ими унтер из сибирских промысловиков по фамилии Черных. Первое его донесение пришло через двое суток и было коротким, как зарубка:
«Чужих нет. Следы старые. Сидим».
Глава 28
Соавторы
К явке я готовился, как готовятся к ночному бою: по карте, по часам и без иллюзий.
Саму явку, назначенную было на третье января, комиссия дважды отлагала без объяснения причин. Я получил лишний месяц на подготовку – и не задумался вовремя, на что этот месяц понадобился им.
Карта у меня была бумажная – в прямом смысле. Три вечера я сводил на один лист все даты этой зимы: когда какая бумага родилась, куда пошла, через чьи руки, и что после этого случалось на воде. Выходила таблица о двух столбцах. Левый – жизнь моих бумаг: опись прибывшего, ведомость расхода, запрос комиссии, ответ на запрос. Правый – жизнь японских мин и японских глаз: первая запись наблюдателя, первая закладка, вторая. Столбцы липли друг к другу, как мокрые листы. Всякий раз, как моя бумага проходила через одни и те же руки, правый столбец через два-три дня отвечал.
Через какие руки – о том таблица молчала. Бумаги комиссии проходили через многие. Но сам рисунок был красноречивей имени: штаб флота, интендантство, корабли отпадали один за другим, и оставалось единственное учреждение, через которое эти листы проходили все, – то самое, которое расследовало меня.
Огарёв повертел лист и так и этак, поглядел зачем-то на оборот:
– У норы, выходит, кот сидит, а мышь-то у него за спиной ходит. – Он вернул лист. – Ты им это в лицо понесёшь?
– В лицо. Другого случая собрать их всех за одним столом у меня не будет.
Резолюции Макарова – «Делайте. Доложить стрельбой» и вторая, свежая, о коридоре – лежали у меня в папке заверенными копиями. Щит из двух листов. Не бог весть какая броня, но и я шёл не обороняться.
Оставалась книжица. Главный мой козырь лежал в несгораемом шкафу у командующего, и командующий сказал о нём ясно: в комиссию не давать. Совсем. Накануне явки я испросил десять минут. Макаров принял меня между двумя докладами: на столе горела лампа под зелёным колпаком, стыл недопитый чай, а книжица в клеёнке уже лежала у чернильницы – он достал её до моего прихода и, пока мы говорили, держал на ней ладонь.
– Помню, что говорил, – Макаров не дал мне договорить. – И повторю. Пущу её по рукам комиссии – к вечеру о посте на сопке будет знать весь Артур, а через неделю и те, кто этот пост ставил. Они сменят манеру, и Черных будет год искать новую. Улики я вам не дам.
– Улика мне не нужна, ваше превосходительство. Нужно право на одну фразу: первая запись наблюдателя сделана за сутки до первого рейса. Без книжицы. Без поста. Дата – и всё.
Макаров с полминуты смотрел на меня из-под тяжёлых век, и я почти слышал, как он взвешивает то же, что взвешивал я три вечера: цену фразы против цены молчания.
– Фразу – даю, – сказал он. – Одну. Источник – «имел случай ознакомиться», и ни словом больше, хоть на дыбу. И вот что, лейтенант. Когда скажете – не на председателя глядите. По зале. Такие фразы кто-нибудь в зале всегда глотает криво. По тому, кто подавится, и увидите.
Комиссия заседала в том же штабном флигеле, только зала была другая – просторнее, холоднее, со столом на шестерых. Из шестерых я знал троих: председателя – грузного генерал-майора по адмиралтейству, из тех, кто дослуживает; артиллерийского полковника с лицом умного и уставшего человека; и Ставрова. Аркадий Петрович сидел сбоку, у бумаг, на месте докладчика, и перед ним лежало дело. Толстое. С закладками. С сургучом на вшитом конверте.
Письмоводитель – узкоплечий чиновник в вицмундире, тот самый, что мёрз у меня на приёмке с описью, – точил карандаши.
* * *
Начали с гладкого. Присяга, формальности, одиннадцать знакомых вопросов – я отвечал на них третий год и отвечал ровно. Комиссия скучала. Ставров ждал. Я видел, как он ждёт: не торопя, подбирая паузу, как подбирают волну под выстрел.
На двенадцатом вопросе он поднялся и попросил у председателя разрешения приобщить документ.
Сургуч хрустнул под ножом. Из конверта вышел лист – серый, нештабной, с печатью таможенного поста в Чифу и переводом, подшитым рядом. Расписка торгового дома «Ван и сыновья»: принято от русского морского офицера золотом и обязательствами банка – за доставку в течение зимы муки, медикаментов и «прочего снабжения по особому списку». Дата – двадцать седьмое декабря. За четверо суток до того, как полный план коридора лёг на стол командующего.
Вот, стало быть, чего комиссия ждала месяц: бумага шла из Чифу.
– Комиссия обращает внимание на два обстоятельства, – сказал Ставров, не повышая голоса; он вообще был нынче тих, как хирург. – Первое: офицер флота вступил в торговые сношения с территорией, занятой неприятельскими интересами, частным порядком, до всякого приказа. Второе, существенное: список закупок составлен до того, как интендантство доложило о нехватках. Лейтенант снова знал заранее – на этот раз, что у крепости кончится. Комиссия желала бы услышать: откуда?
Зала перестала скучать. Председатель надел очки.
Удар был хорош. Тетрадь Векшина он оставил в покое. Бил в свежее, в живое, в коридор. И самое скверное – наполовину он бил правдой: с Ваном я сговаривался загодя, до бумаг, потому что джонки не ждут резолюций.
– Отвечаю по порядку, – сказал я. – Замысел коридора изложен мною командующему флотом в сочельник, двадцать четвёртого декабря, и в тот же день принят штабом: докладная записка с входящим номером – при мне, заверенная копия, прошу приобщить. Тогда же командующий словесно приказал держать замысел под парами. Первый рубль торговому дому уплачен три дня спустя, двадцать седьмого. Комиссии остаётся сличить числа.
Копия пошла по рукам. Полковник читал долго, генерал – быстро; Ставров не читал вовсе: даты он знал не хуже меня. Он знал их – и всё-таки пошёл, и это следовало запомнить.
– Что до второго обстоятельства, – продолжал я, – то знание о нехватках не требует пророчеств. Требует арифметики: расход снарядов известен по стрельбам, расход муки – по числу едоков. Я делил одно на другое.
– И часто вы так… делите? – спросил артиллерийский полковник. Спросил без подвоха, с усталым любопытством человека, которому самому вечно не хватает снарядов.
– Каждое утро, господин полковник. Хотел бы перестать – обстоятельства не позволяют. Но, господа, раз уж комиссия занялась вопросом, кто и что знает заранее, – прошу приобщить и мой документ.
Я положил на стол таблицу. Два столбца, липнущие друг к другу.
– Здесь даты движения бумаг по делам снабжения – и даты японских действий против коридора. Прошу комиссию убедиться: неприятель узнаёт о наших перевозках через два-три дня после того, как о них узнаёт делопроизводство. Не раньше, господа. И не позже.
Я говорил – а глядел, как было велено, по зале. И потому увидел.
– Первая запись японского наблюдательного поста – я имел случай ознакомиться – сделана за сутки до первого рейса. О рейсе в тот день не знал ещё и экипаж. Знали – бумаги.
Перо письмоводителя остановилось. На полслове, на «имел случай»; остановилось – и пошло опять, слишком ровно, как идёт рука, которой приказали не дрожать. Я досказал – и до конца фразы смотрел уже только на это перо:
– Утечка сидит не на кораблях и не в штабе флота. Она сидит в том учреждении, через которое эти бумаги проходят все до единой. – Я выдержал паузу по-ставровски, волной. – В этом.
Артиллерийский полковник медленно повернул голову к Ставрову. Генерал-председатель снял очки, и было слышно, как дужка стукнула о сукно. Перо скрипело, единственное на всю залу, – писало, писало, писало.
Ставров сидел неподвижно. Я смотрел на него и видел то, чего не видел за два года ни разу: он считал – и не успевал. Даты, руки, копии, его собственные запросы, разлетавшиеся по канцеляриям, – вся его аккуратная машина разом обернулась к нему решетом, и сквозь дыры глядело жёлтое море. Он строил дело против меня. Выстроил – канал против крепости.
– Комиссия, – произнёс он наконец, и голос его был ровен по-прежнему, только суше на полтона, – полагает необходимым проверить изложенное. Немедленно и негласно.
* * *
За письмоводителем жандармы сели в вечер того же заседания – и четверо суток не брали: смотрели, куда потянется. Взяли тихо, на наёмной квартире у Нового города, с непереписанной ещё копией протокола и с деньгами, происхождения которых он объяснить не смог. На Ставрова он не работал: копии шли к китайцу-меняле, от менялы – дальше, а дальше начиналось море, по которому ходит тот, кто платит и молчит.
Мне об этом рассказал жандармский штабс-ротмистр, принявший дела Векшина, – рассказал скупо, служебно и с двумя дополнениями. Первое: в бумагах менялы нашлась копия старого запроса «о причинах обнаружения батареи». Осенью я гадал, отчего японец так быстро свёл таблицы на батарею Рощина. Больше не гадал. Второе ротмистр выложил, помедлив: там же лежал черновик описи бумаг, отправленных в комиссию «от доброжелателя», – и первым номером в той описи значилась расписка торгового дома «Ван и сыновья». Свою лучшую улику Аркадий Петрович получил из тех же рук, которые кормили японца.
Второе заседание собрали без присяги и без письмоводителя – протокол вёл сам артиллерийский полковник, и одно это говорило о состоянии дел больше любых бумаг. Ставров доложил сухо: делопроизводство комиссии скомпрометировано, материалы дознания переданы по принадлежности, огласка признана вредной для обороны. Потом положил перед собою чистый лист и повернулся ко мне.
– Остаётся вопрос, ради которого комиссия существовала, Андрей Николаевич. Происхождение ваших расчётов. – Он говорил без нажима, почти скучно. – Есть два способа его закрыть. Первый: признать вас автором. Тогда дело живёт, и живёт вопрос – откуда автор знал то, чего не знал никто. Этот вопрос переживёт и меня, и вас; его будут задавать другие люди, с меньшим тактом. Второй способ: признать, что автора нет. Расчёты – совокупный труд многих чинов. Совокупному труду вопросов не задают: у него нет лица, которое можно спросить.
Он выждал и добавил – единственный раз за всё заседание посмотрев мне в глаза:
– Подумайте, что вам дороже: чтобы наставления носили ваше имя – или чтобы по ним тралили.
Вилка была честная, и он знал, что она честная, и знал, что я это вижу. И имя было не пустяк, как ни поверни. Имя – это представление, которому дают ход; это разговор в штабе не с табурета; это, чего уж скрывать, строка, которую когда-нибудь прочла бы Вера Алексеевна, – на четверть секунды я увидел эту строку напечатанной. Потом увидел другое: дело, живущее год за годом, и новых людей с меньшим тактом, задающих всё тот же вопрос. Я подумал о четырёх часах утра, на которые назначены тралы.
– Пишите: совокупный труд, – сказал я.
Полковник, выводя формулу, приостановился на полуслове и посмотрел на меня – долгим, не служебным взглядом. Потом перо заскрипело дальше.
Формулу отделали к вечеру: «наставления и расчёты, послужившие к пользе обороны, суть плод совокупной работы чинов штаба, отряда и сухопутного ведомства; установление единоличного авторства признано невозможным и излишним». Излишним. Моя фамилия исчезла из дела, из наставлений, из представлений – отовсюду, кроме вахтенных журналов.
Огарёв, услышав формулу, крякнул:
– Это как же понимать? Писал ты – а вышло «мы, соавторы»?
– Так и понимать, Пётр Ильич. Зато у соавторов не спрашивают, откуда они знали. Коллективный ум – он вроде артельного котла: что туда попало, того не сыщешь.
Котёл, впрочем, распорядился по-своему: назавтра на катере Крутиков распекал молодого минёра, тыча пальцем в обтёрханный переплёт, – «в марининской книжке как писано? то-то же», – и никакая комиссия была ему не указ. Поправлять я не стал.
Со Ставровым мы столкнулись на крыльце флигеля – он выходил, я входил забирать копии. Он остановился. Постоял. И сказал – без яда, что было непривычнее всякого яда:
– Я говорил вам когда-то, что партий не играю. Помните? – Он смотрел мимо меня, на серую улицу. – Выяснилось: играют мной. Два года моё усердие возило чужую воду. – Он перевёл взгляд на меня, и в глазах его стояло незнакомое. Пересчёт. Так смотрят на человека, которому два года давали неверную цену. – Вы дурно кончите, Андрей Николаевич. Люди, которые всё считают, дурно кончают. Но кончите вы не от моей руки: мою руку, как выяснилось, дёргали за нитку. Прощайте. Комиссии более нет.
Он спустился с крыльца прямой, как всегда, и пошёл через двор. У ворот приостановился, словно что-то вспомнив, – и не обернулся.
Вечером я сделал последнее, что причиталось по формуле. Взял своё наставление о тралении – то, первое, летнее, с которого всё началось, – открыл на титульном листе и над словами «составил лейтенант Маринин» провёл чернилами ровную черту. Сверху написал, как велено: «Труд чинов штаба и отряда».
Подпись сохла долго. Я сидел и смотрел, как она сохнет. Потом закрыл переплёт и поставил на полку, между лоцией и сигнальной книгой. Корешку было всё равно, что стоит на титуле.
Тралы выйдут завтра в четыре, с ними – караван, и ни тралам, ни каравану нет никакого дела до титульного листа.



























