444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Левиафан Кейн » Лейтенант. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Лейтенант. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 15:00

Текст книги "Лейтенант. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Левиафан Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9
«Дальний»

В Артуре меня выслушали и сказали «нет».

Я приехал с Цзиньчжоу к ночи, грязный, прокопчённый, с одной мыслью – я вёз её через все полсуток хода. Шла середина мая; у японца на устройство в Дальнем оставались считаные дни, у меня, чтобы ему помешать, – и того меньше. Наутро выложил её в штабе так коротко, как умел: Дальний надо уничтожить. Весь. Док, краны, молы, склады, электростанцию, водокачку, паровозы – всё, что японец возьмёт через день-два и обратит против нас. Не оборонить – на это нет ни людей, ни времени. А оставить целым – значит своими руками подать Ноги готовую пристань под его осадные пушки.

В комнате сидели сухопутные – полковники, два генерала, штабная мелочь по углам. С краю, особняком, сидел и Макаров: дело касалось моря, и он приехал, но пока молчал, предоставив говорить мне. Сухопутные слушали меня, лейтенанта, с тем особенным терпением, с каким слушают человека не своего ведомства, который лезет не в своё дело. А когда я кончил, мне ответили всё то, что я и ждал услышать.

Что Дальний – казённое имущество на десятки миллионов рублей, и жечь его без высочайшего соизволения никто не вправе. Что приказа на уничтожение нет, а есть приказ оборонять. А ну как ещё отобьём – тогда город понадобится самим. Что паниковать рано. Что флотскому лейтенанту негоже учить сухопутное начальство, как распоряжаться тылом.

Каждый довод по отдельности был не глуп. Все вместе они вели в одно место – туда, где японец входит в целый, нетронутый порт и разворачивает в нём базу для смерти Артура. Я знал, чем это кончится, – знал так, как не докажешь. Видел однажды, как Дальний достаётся врагу исправным. Как из его гавани потом идут на Артур поезда с осадными пушками. Но «я знаю» к делу не подошьёшь, а другого доказательства у меня не было.

Поэтому я говорил то, что можно было сказать вслух. Что японец взял Цзиньчжоу и до Дальнего ему теперь полперехода. Что порт без перешейка не обороняется – это азбука, и оборонять его всё равно нечем. Что миллионы рублей, которые жалко жечь, обернутся сотнями жизней, как только из этой гавани на Артур пойдут осадные пушки. Что лучше своими руками обратить своё добро в пепел, чем подарить его врагу исправным. Доводы были верные, и я видел, что иные из сидящих это понимают. Но решаться без приказа никто не хотел. Меня выслушали и опять сказали, что приказа нет.

– Откуда такая горячность, лейтенант? – спросил от стены капитан второго ранга Ставров.

Он сидел в стороне, флотский среди сухопутных, при бумагах, как всегда при бумагах, и смотрел на меня поверх них своим ровным канцелярским взглядом. Я знал этот взгляд ещё с зимы. Ставров не спорил со мной по существу – существо его не занимало; его занимало другое. Почему этот лейтенант так уверен. Почему он всегда знает наперёд. И каждый мой верный шаг ложился ему в копилку не как заслуга, а как улика.

– Откуда вы знаете, – повторил он мягко, – что японец возьмёт Дальний? Перешеек, может, ещё устоит. А вы его уже хороните и порт жечь торопитесь. Странная торопливость.

Это был удар не по делу – по мне; попади я в эту минуту впросак, Дальний остался бы стоять. Но отвечать ему, откуда я знаю, я не стал – на это ответа у меня не было. Я ответил другим – тем, что доказывалось без меня.

– Мне не нужно знать наперёд, господа, – сказал я. – Довольно арифметики. Одиннадцатидюймовая осадная гаубица со станком весит без малого тысячу пудов. На руках по горным тропам её не унесёшь – её везут морем и снимают краном на готовый мол. Оставьте японцу целый Дальний – и через месяц он выгрузит в его гавани такие пушки и подвезёт по рельсам прямо к нашим фортам. Сожгите порт – и он будет волочь их в обход, по дурным дорогам, неделями. Удержать Дальний нам нечем, это правда. Но что ему достанется – исправная гавань или пепелище – это ещё в нашей воле.

В комнате стало тихо. Это была не моя прозорливость, а таблица умножения.

Один из генералов – тот, что постарше, с усталым серым лицом, – побарабанил пальцами по сукну и сказал, ни к кому: «Жечь своё… до чего дожили». Я его понимал: жечь Дальний было гадко. Только другого выбора нам не оставили.

Тогда заговорил Макаров.

Он сидел с самого начала в конце стола, молчал и слушал, как я бьюсь. Нарочно молчал, я понял это после: хотел, чтобы город мне отдали не по его адмиральскому слову, а по моему делу. Теперь, когда дело было сделано, он встал.

– Город беру на флот, – сказал он сухопутным коротко, как о решённом, не повышая голоса. – Подрывные команды – флотские. Старшим пойдёт тот, кто это придумал и кто вас сейчас переспорил. – Он повернулся ко мне. – Сожжёте, лейтенант?

– Сожгу, – сказал я.

– Тогда не теряйте дня. У вас его и нет.

Так я получил Дальний – не оборонять, а убить.

* * *

Город был ещё живой, когда я вошёл в него с моря.

Это было самое тяжёлое. Я шёл уничтожать не вражескую крепость, а свой, русский, выстроенный нами же за десять лет порт. Широкие прямые улицы, белые дома под черепицей, чугунные фонари. Огромная новая гавань, краны на молах, верфь, склады, набитые добром со всей империи. Дальний строили как витрину, как окно на восток; в нём всё было новое, чистое, с иголочки. И всё это мне предстояло превратить в головни и щебень – своими руками, за один день. Иначе завтра им завладеет тот, кто пришёл нас убивать.

Жителей уже гнали вон. По дороге на юг, на Артур, тянулись повозки, груженные узлами; поверх узлов сидели дети. Шли пешие, несли на руках то, что успели схватить из дома. Гурты скота, брошенная мебель на обочинах, плач, крик, конский топот. Город уходил, и я входил в него навстречу этому потоку – чтобы добить то, что они оставляли.

Я разбил своих на партии и расписал каждой её работу, как расписывал комендоров по орудиям. Минёры – на пристани и молы: рвать стенки и сваи, валить краны в воду, чтоб японцу негде было ни пристать, ни выгрузиться. Команда с пироксилином – на верфь и на электростанцию. Угольные склады – поджечь; в них лежали тысячи тонн кардиффа, того самого угля, на котором японский флот будет ходить за нашими кораблями, и этот уголь должен был сгореть. Паровозы – под откос или взорвать котлы. Водокачку, мастерские, мельницу, телеграф – всё по списку, который я составил ещё ночью, на «Бобре», когда придумывал, как убить город.

И мы стали его убивать.

Времени не было совсем. Японец шёл, и каждый час придвигал его разъезды к окраинам. Я гонял партии бегом. Заложили – отбежали – рвануло – дальше. Минёры работали по пояс в воде, торопясь обрушить причальную стенку, пока с гребней не ударили. Матросы катили к складам бочки с керосином, разбивали днища, лили, поджигали и бежали к следующим. Город занимался разом в десяти местах. Дым валил такой, что мы теряли друг друга из виду и перекликались в чаду, как в тумане.

Первой ухнула причальная стенка – глухо, тяжело, и над молом встал столб воды и обломков. За ним пошли краны: подрубленные зарядами, они кланялись медленно, почти величаво, и валились в воду, задирая к небу решётчатые стрелы. Загорелись угольные склады – не сразу, а как загорается каменный уголь, исподволь, низовым злым огнём, и над городом поднялся чёрный, жирный, неподвижный столб, какого я не видел нигде и никогда. К полудню горело уже всё, чему положено было гореть, и рвалось всё, чему положено было рваться, и Дальний весь заволокло дымом так, что солнце в нём стояло бурым пятном.

Я ходил по этому и распоряжался, и голос мой был ровен, и руки не дрожали, потому что дело надо было сделать чисто, а на чувства времени не было. Но один раз, на молу, я остановился. У самой воды стоял брошенный детский башмачок – кто-то обронил, убегая. Маленький, со стоптанным задником. Я постоял над ним секунду, потом отвернулся и махнул минёрам на ближний пакгауз. Руки и теперь не дрожали – это я проверил нарочно.

Японские разъезды показались на высотах к вечеру, когда дело было почти кончено. Они не лезли в горящий город – стояли на гребнях, смотрели, как мы дожигаем то, за чем они шли. Им досталось пепелище. Чёрные стены, разбитые пристани, погнутое железо, угли вместо угля. Базы, готовой пристани под их пушки – не досталось. За это им теперь предстояло заплатить неделями возни, времени, которого у них стало меньше, а у Артура – больше.

К ночи город умолкал по частям. Рванули котлы электростанции – и Дальний, привыкший за десять лет к электрическому свету, разом ослеп: погасли фонари вдоль улиц, погасли окна, и в темноте металось одно зарево пожаров. Замолчали мастерские, замолчал порт, телеграф отстучал в Артур последнее и оборвался на полуслове. Под конец взорвали и водокачку, которую держали до последнего – на случай, если займётся не то. К полуночи Дальний не подавал уже ни одного из тех звуков, какими живёт город: только гудел огонь да изредка глухо ухало то, до чего ещё добирались минёры.

Я уходил из Дальнего последним, с последней шлюпкой, и не оглядывался. Оглядываться было не на что.

* * *

В Артур я вернулся через день, ещё пропахший дымом сожжённого Дальнего, и прежде чем доложиться, пошёл в госпиталь.

Туда свезли раненых с Цзиньчжоу – тех, кого вынесли в те три дня; госпиталь был переполнен, лежали и в коридорах, и на полу, на носилках и на шинелях, и здесь, в этих стенах, лучше всякого штаба было видно, чего стоили выгаданные мной у Наньшаня дни. Прохорова – моего глаза на урезе, того, что встал на простреленном гребне и правил огонь флажками, пока его не сшибло, – я нашёл в дальней палате не глазами, а по голосу: он спорил.

– Мне, сестрица, разлёживаться недосуг, – говорил он, приподнявшись на здоровом локте, серый, с туго перебинтованными грудью и плечом. – Меня к пушке ждут.

– Подождут, – отвечала сестра, ровно, не повышая голоса, и твёрдой рукой, без спора, укладывала его обратно на подушку. – Месяца через два и подождут. А сядешь ещё раз – привяжу.

Прохоров меня увидел, подобрался, насколько позволяли бинты, и сдался – не позориться же при офицере. Сестра тем и воспользовалась: оправила сбившуюся повязку привычным точным движением, каким оправляют не первую тысячу повязок, и отступила, уступая мне место у койки.

– Виноват, вашбродь, – сказал он, всё ещё косясь на неё. – Доктор говорит, месяца через два опять годен буду. К пушке.

– Успеешь ещё к пушке. Навоюешься.

– А Дальний правда сожгли? – Глаза у него блеснули; по госпиталю, видно, уже шёл слух. – Наши говорят – дотла. Чтоб японцу пусто.

– Сожгли, – сказал я. – Дотла.

Он удовлетворённо кивнул, как кивал тогда, на палубе «Бобра», узнав, что колонну накрыли, и мне от этого его кивка стало легче, чем от всех штабных одобрений, вместе взятых.

Сестра вернулась скоро – видно, приглядывала издали и не доверяла нам обоим.

– Ему нельзя так много говорить, – сказала она мне, не заискивая и не грубя, как говорят с тем, от кого ждут толку. – И садиться нельзя. Вы ему скажите – меня он не слушает.

– Скажу, – пообещал я.

Глаза у неё были серые и спокойные – глаза человека, который за день видит много горя и не ожесточается от него.

Уходя, она тронула и поправила криво стоявший на тумбочке стакан – будто его непорядок был ей сейчас важнее и меня, и всех моих орудий. Вера Алексеевна. Я не видел её с весны, с той гавани, – а привычка была всё та же, и по ней одной я узнал бы её из-за любой спины.

Я просидел у Прохорова ещё с четверть часа, обещал прислать табаку и чего-нибудь к чаю – и пошёл докладываться.

* * *

Доклад я отдал коротко: Дальний уничтожен, японцу досталось пепелище.

Макаров выслушал, сказал «спасибо» так, что одно это слово стоило ордена, и отпустил. Дело и впрямь было сделано большое: я не отбил ни одной атаки и не потопил ни одного корабля, а отнял у врага удобство – сломал не полк, а замысел. Ноги шёл теперь к Артуру не на готовый порт, а на пепелище, и каждая неделя, которую он потеряет, обходя сожжённое, была неделей, выгаданной для крепости.

И вот тут, на самой верхней точке этого дня, меня и нашло то, чего я не ждал.

Уже в дверях штаба меня остановил Ставров. Он стоял у окна со своими вечными бумагами, будто и не уходил отсюда со вчерашнего, и проводил меня тем же ровным взглядом.

– Поздравляю, лейтенант, – сказал он. – Угадали. Дальний и впрямь было не удержать – японец уже на подходе. Удивительно, как точно вы всё рассчитали. – Он чуть помолчал. – За день до того, как это стало видно всем.

Он сказал это негромко, при свидетелях, и вернулся к своим бумагам – не обвинив, а будто пометив у себя что-то, чего я не увидел.

Я выдержал его взгляд и промолчал. Крыть было нечем. Я выиграл Дальний, выиграл Артуру недели – и тем же выигрышем подложил под себя улику крупнее всех прежних. Ставров не торопился её предъявлять. Он положил её к остальным и стал ждать, когда их наберётся довольно.

Глава 10
«Кольцо»

Морские орудия снимали с кораблей и волокли на сухопутные форты.

С утра до темноты над гаванью стоял один и тот же звук: скрежет железа о железо, мерный человечий выдох «взяли!», тяжкий стук орудийных станков о настил. Пыль над береговой дорогой не оседала совсем.

Вот он был, тот перелом, ради которого я жёг Дальний и держал отливную полосу. Отвести его я не сумел. Только отсрочил. Японец встал под Артуром. Не подошёл, не показался разъездами – встал: занял окрестные высоты, перерезал железную дорогу на север. Кольцо, о котором я знал наперёд, смыкалось теперь день за днём.

Война, которую я знал, – миноносцы, ночные набеги, простор открытого моря, – кончилась за одну эту неделю. Начиналась другая, которой я боялся больше всякого боя. Осадная. Врытая в землю. Считающая не на дни – на месяцы.

Из Артура ушёл на север последний поезд – и больше поездов не будет. Проскользнули последние пароходы, пока японец не запер выход, – и пароходов не будет тоже. На пустом вокзале ветер гонял по перрону бумажный сор. В лавках за неделю вдвое поднялась мука; купцы прятали товар по подвалам – чуяли, что дальше будет дороже. И пахло в городе по-новому: угольной гарью и сухой глиной с перекопанных склонов.

Флот это почуял первым. Море заперли с суши – и корабли в гавани из охотников сделались осаждёнными, вместе со всеми. Алексеев слал из своего безопасного далека телеграммы: беречь суда. Макаров был здесь и рассудил по-своему: пока эскадре не дают большого дела, пусть её пушки повоюют на суше. Но брал он не со всякого корабля и не всё – и комендорам, сходившим на форты, велено было помнить своё орудие в лицо: вернуться на борт по первому сигналу.

И с башен, с казематов, с батарейных палуб начали свинчивать орудие за орудием – шестидюймовые, стодвадцатки, скорострелки. Тащили волоком, на катках, упряжками матросов – на форты и редуты сухопутного обвода. Корабль ради крепости разбирали на части.

И не одни пушки. Следом на берег сходили комендоры при них, пулемётные команды, просто матросы с обездвиженных кораблей – девать их было больше некуда. Флот, не отстояв моря, врастал в сушу: становился к орудиям на фортах, ложился в окопы, делался пехотой. Из гавани в гору тянулся нескончаемый поток тельняшек и бескозырок. Шли молча; только скрипели ремни да глухо стукались приклады. Я шёл против потока и думал: вот так же, по частям, растаскивают сейчас всё, на что я положил эти месяцы.

Одну из орудийных партий вёл Рощин.

Столкнулись мы на дороге к Восточному фронту, у поворота. Его упряжка застряла на размытом подъёме: человек сорок матросов, облепив станок и тросы, в три приёма выдирали шестидюймовку из грязи. Катки чавкали, тросы звенели, матросы ухали в лад. От упряжки несло мокрой пенькой и дёгтем. Сам он стоял сбоку – красный, потный, без фуражки – и кричал что-то ободряющее и непечатное. Плотный, румяный, с залысинами, какие завёл ещё в мирное время от привычки думать лбом. Так похож на себя прежнего, что у меня впервые за много дней отлегло.

– Маринин! – заорал он, увидев меня. – Живой! А мне сказали, ты в Дальнем сгорел вместе с городом, герой.

– Не дождёшься, – сказал я и слез к нему.

Мы обнялись, испачкав друг друга глиной. Ладони у него были в ссадинах от троса. Он отодвинул меня за плечи, оглядел.

– Похудел. И смотришь чёрт-те как – будто покойников считаешь. – Он не ждал ответа; он никогда не ждал ответа на главное, и тем был хорош. – А я, видишь, в сухопутные пошёл. Дали мне морскую батарею на форту, и пушки дали корабельные, и людей корабельных, и сиди теперь на горе, лейтенант, жди, пока японец полезет. Скучно после моря-то, да деваться некуда.

Он ворчал привычно, легко, и я отдыхал на этой воркотне. Рощин знал меня ещё до войны. Для него я был просто Маринин, не «тот, который всё угадывает»: угадки мои он валил на везенье да на мой скверный характер. С ним одним можно было не сторожиться.

Тем и горше было то, что я о нём знал. Он стоял в шаге, вытирал шею рукавом и щурился на своё орудие. Единственный, при ком я мог снять маску, – и его-то мне не сберечь. Я видел уже и форт, где ему велено сидеть, и осень, и навесной огонь, который на этот форт ляжет. Сказать было нечего. «Берегись» – от чего тут беречься. «Уйди» – куда.

– Глядеть в оба, Глеб, – сказал я только. – Когда полезут – не геройствуй раньше времени. Доживи.

Он засмеялся, хлопнул меня по плечу.

– Ты-то сам себя послушай сперва, – сказал он. – Доживи он мне советует. Сожгатель городов.

Упряжка наконец взяла подъём. Шестидюймовка качнулась и поползла вверх. Рощин полез следом, обернулся, крикнул что-то весёлое – и скрылся за поворотом. Снизу уже подпирала следующая упряжка. Потный, красный, живой. С чужой смертью в кармане, о которой знал один я.

* * *

Первый раз японец достал крепость с суши не вдруг. Он подбирался неделями: окапывался, подтягивал на высоты батареи. И лишь когда они подползли на дальность, над Артуром впервые провыло и ухнуло из-за хребта. Голуби сорвались с крыш всем городом разом.

Я был в это время в госпитале – отнёс Прохорову обещанный табак, задержался. Тут и началось. Сперва дальний, утробный, ни на что не похожий звук – будто за горами разом ухнули в землю огромным молотом. Потом нарастающий вой. Первый снаряд лёг где-то у гавани. Здание вздрогнуло, с потолка палаты посыпалась извёстка. На подоконнике подпрыгнула и легла набок склянка.

Японец бил через хребет, навесом, с закрытых позиций, по площадям. Не целясь. Снаряд за снарядом – в город, в крепость, в гавань. Чтоб всякий знал: ты в кольце. Не частил – клал размеренно, в свою цену. Удар. Пауза. Долгий вой. Опять удар. Где-то рушилось, где-то занималось, по гавани катился железный грохот.

Считать их было незачем. Ложились вслепую, куда придётся. Любой мог лечь сюда, в палату, под нас. Это была ещё не та осада, что придёт осенью с настоящими гаубицами, – проба.

Кто мог – сползал с коек на пол, под койки. Кто не мог – лежал и смотрел в потолок, ожидая своего снаряда. Двое контуженных в углу забились в крике. Под койками белели лица. По полу каталась и звенела упавшая кружка. Пахло извёсткой, карболкой и тем кислым потом страха, который я знал.

И в этот вой, в сыплющуюся с потолка дрянь вошла сестра – та самая, Вера Алексеевна. И не пригнулась.

Она шла по палате ровно, не быстрее и не медленнее обычного. Косынка сидела на ней так же гладко, как всегда. Говорила негромко – тем голосом, который не повышают: его и так слышат.

– Лежите. Лежите все. Кто на полу – поднимайтесь обратно, простудитесь. Сюда не попадёт: над нами ещё два этажа, прежде чем до нас дойдёт, сто раз промахнутся.

Это было неправдой – попасть могло куда угодно, и она знала это лучше меня. Но она буднично поправляла сбитые одеяла, поднимала с полу тех, кто послабее, – и палата поверила. Не словам. Человек ходит под этим воем не сгибаясь – значит, можно.

Крик в углу стих. Контуженных она усадила, дала воды из жестяной кружки, придержала за плечи, пока их не отпустило.

У окна молодой солдат с забинтованными глазами всё спрашивал, не разбирая своего голоса от чужого: «Сестрица, это штурм? Это уже штурм?» Пальцы его перебирали край одеяла. Она, проходя, всякий раз отвечала ровно одно и то же: «Не штурм. Постреляют и перестанут. Лежи». Он затихал. Через минуту спрашивал опять. Она опять отвечала – не теряя терпения, будто и заботы у неё было что один слепой мальчик.

Снаружи ухало и выло, сыпалась извёстка. А в палате понемногу устанавливался порядок. Кто-то из старых солдат уже задремал, отвернувшись к стене. Её порядок.

Я стоял у стены, ненужный. Храбрость я повидал – на мостике, на отливной полосе, на простреленном гребне. Там кровь горяча, и можно хоть стрелять в ответ. Тут отвечать было нечем и бежать некуда. Она просто делала своё – чтобы страх не сожрал остальных.

Снаряд лёг совсем близко. Стекло вылетело из рамы, брызнуло на пол. Она переждала, наклонив голову, как пережидают дождь под навесом, – и пошла дальше. Вдоль коек, к тем, кому хуже всех. Под её каблуками хрустело стекло.

Обстрел кончился так же вдруг, как начался: японец отстрелял свою норму и замолчал. Над Артуром повисла особенная тишина, в которой каждый прислушивается к себе – цел ли. Долго она не простояла. С улицы уже несли первых раненых. Ещё не всерьёз, для пробы – а кого-то уже достало.

Их клали прямо в коридоре, на полу. Пахло уже не палатой – кровью и уличной пылью. Вера, едва смолк вой, пошла туда – резать одежду, зажимать, бинтовать, не дожидаясь докторов; докторов на всех не хватало. Проходя мимо, она задержалась на миг – будто только теперь заметила, что я всё это время торчал у стены.

– Вы бы шли, – сказала она. – Тут вам делать нечего. А под обстрелом стоять столбом – последнее дело: убьёт ни за что.

– Я смотрел, – сказал я.

– На что?

Я не нашёлся, что ответить. Сказать «на вас» было нельзя, да и не то. Я смотрел на то, чего у меня самого не было, – на спокойствие безоружного. Она не дождалась. Поправила на тумбочке сбитый взрывом стакан – поставила прямо, хотя кругом всё лежало вверх дном. И пошла дальше, вытирая ладони о фартук.

* * *

На улице обстрел ещё не отпустил. Я вышел из госпиталя и попал в него целиком – не в свист и вой, а в то, что от воя оставалось на земле.

Прямо у ворот, на углу, была водоразборная будка – из тех, к каким сходится по воду половина слободки. Очередь стояла тут, верно, с утра: бабы с вёдрами, коромыслами, две девчонки с бидоном на двоих. Снаряд лёг не в саму будку – рядом, в мостовую, шагах в десяти. Будку и не тронуло. А очередь легла.

Я подошёл не сразу. Сперва не понял, на что смотрю: у чугунной колонки, из которой всё так же, никого не спрашивая, бежала на камни тонкая струйка, лежали на боку вёдра, коромысло, чей-то платок. Вода из опрокинутого ведра текла к канаве и по дороге делалась розовой – не сразу, а как разбавляют вино. По этому я и понял.

Их было трое. Двух баб уже накрыли – кто чем, одну рогожей, другую собственной шалью, из-под которой торчали разбитые в кровь ноги в растоптанных котах. Третью не накрыли: над ней сидел на корточках старик, держал её за руку и не то уговаривал, не то бранил – тихо, без слёз, тем ровным голосом, каким говорят с лошадью, которую уже не поднять. Девчонок с бидоном я не увидел. Может, отбежали. Может, повезло.

Старик поднял на меня лицо. Не искал помощи – просто искал, кому сказать.

– За водой пошла, – выговорил он, будто это и было самое несуразное во всём. – С утра. За водой всего.

Он снова наклонился к своей бабе и повторил ей то же, что мне: за водой, мол, всего-то. Ему нужно было уложить это в голове, а оно не укладывалось. У них тут не было моей книжки с итогом. Утром была вода, очередь, обычный вторник; в полдень с неба прилетело железо и разбило это надвое – и понять, за что, было нельзя, потому что не за что. Я-то знал, за что и почему. От этого знания легче не делалось никому – и мне первому.

Бидон стоял на своём месте, у самой колонки, – пустой, целёхонький, с отскочившей крышкой. Кто-то, уходя, споткнулся об него ногой; он звякнул о камень и покатился, дребезжа, как дребезжат пустые вёдра на всю улицу. На этот дребезг обернулись все – живые и раненые, – будто он был громче снаряда.

Я стоял и считал. Не тела – их считать было незачем. Я считал вперёд. Один снаряд, три бабы у водокачки, июль. И весь длинный счёт впереди: август, сентябрь, октябрь – до той зимы, в какую этот угол, эта будка, эта слободка сойдут на битый кирпич и мёрзлую глину. Для старика с рогожей это был гром среди ясного неба, случай, кара небесная, – на что не находится ума. Для меня – первая строка в столбце, в котором я знал итог, но не знал, как долго его будут выводить.

Кто-то тронул меня за рукав. Дворник, в фартуке, с метлой – уже с метлой, будто без неё нельзя.

– Ваше благородие, отойдите. Опять зачнёт – тут открыто.

Я отошёл. Идти помогать было незачем: доктора рядом, за стеной, а от меня тут пользы – как от той метлы. Дворник постоял, поглядел на мокрый розовый камень, потом всё же принялся мести – от угла, спокойно, будто убирал палую листву. Мёл к канаве, куда стекала розовая вода. Другого дела у него не было, а какое-то было нужно.

Струйка из колонки всё бежала. Её так и не закрыли – некому и незачем. Она била в подставленную кем-то давно кружку, переливала через край и текла дальше, к канаве, ровно, безразлично, как текла вчера и позавчера. Единственное на всём углу, что обстрел не сбил с заведённого хода.

Уходя, я завернул кран. Сам не знаю зачем – вода в осаждённом городе была нужна пуще прежнего, и правильней было бы набрать её, а не запирать. Но смотреть, как она без счёту хлещет на камни, рядом с накрытыми рогожей, было выше меня. Ручка подалась туго, взвизгнула. Струйка сорвалась в две капли, потом в одну, потом кран задержал последнюю на срезе – и та повисла, не падая. Я пошёл. За спиной шаркала метла дворника – ровно, из угла к канаве, из угла к канаве. Он один тут делал сейчас дело, у которого был виден конец.

* * *

Домой я шёл пешком, через весь город. Спешить было некуда, а ногам после всех этих дней хотелось простой работы. Сапоги, ссохшиеся за день от глины, стучали по мостовой, как деревянные.

Артур жил странной жизнью кануна. На Пушкинской ещё торговали лавки, хоть и втридорога; в витринах лежал товар, которого через месяц не достать будет ни за какие деньги. Кое-где дворники мели с мостовой битое стекло – звон стоял мирный, будто после грозы. На бульваре, у моря, играл оркестр; медь ловила закатное солнце. Нарядные барышни гуляли под руку с офицерами, кто-то смеялся. Пахло пылью, акацией и морем – как пахло тут всякий мирный вечер.

А наискось через всё это, от гавани к заставе, тёк другой Артур: матросы с разоружённых кораблей – пешие, с винтовками, с пулемётными лентами через плечо. За ними, скрипя, ползли в гору упряжки с корабельными пушками; на лафетах засыхала та же рыжая глина. Два города шли по одной улице навстречу друг другу и будто не видели один другого.

Я шёл между ними и видел оба разом. И ещё третий – которого не было пока ни на одной улице, а был только во мне: тот Артур, в какой всё это обратится к зиме. Оркестр смолкнет. Барышни наденут серое и пойдут в сёстры – может, к той же Вере. Дома на Пушкинской лягут под навесным огнём грудами битого кирпича.

За гаванью, над городом, лысой спиной горбилась сопка – пока ничем не приметная, одна из многих на горизонте. Я поглядел на неё мимоходом, как глядят на знакомого, которого другие в толпе ещё не узнают.

К зиме она станет самым страшным местом на свете. Японец возьмёт её – большой кровью, но возьмёт. Втащит наверх корректировщика с телефоном. И тот наведёт через весь город на запертую в гавани эскадру одиннадцатидюймовые гаубицы – и перетопит её прямо у причалов, как слепых щенят в луже. Сопка звалась Высокой. Для всех кругом – горб на горизонте. Для меня – могила эскадры.

А по другую сторону города, на Восточном фронте, на форту номер два, стоял ещё живой человек, которого мне было отмерено сберечь.

Кондратенко. В лицо я его не знал. Знал только, что он – душа всей сухопутной обороны, ось, на которой держится крепость. Без него ей зимы не достоять. И что второго декабря в каземат, где он будет стоять, ляжет японский снаряд и убьёт его.

Это был не бой, который выигрывают пушкой. Один человек, одна дата, один каземат – и целая зима впереди, чтобы из лейтенанта, жёгшего порт, сделаться тем, кто уведёт генерала из-под этого снаряда. Как – я покуда не представлял. Но это было единственное во всей огромной осаде, что приходилось мне по руке; всё остальное было больше меня. И его, Кондратенко, я решил сберечь – как сбережён был, не моими руками, но всё же, Макаров.

Домой я добрался затемно. В гавани и за полночь визжали тали, глухо ухали о землю снимаемые с кораблей орудия: флот по частям сходил на берег и врастал в сопки. Я постоял у калитки, послушал этот скрежет – звук флота, сдающего пушки на берег: в долг, как я надеялся, а не в наследство. Ночь была тёплая; из-за хребта, где днём били японские батареи, не доносилось теперь ни звука. Я пошёл спать. Время до зимы у меня ещё было. И впервые за всю войну то «наперёд», от которого темнело в глазах, оборачивалось не одним проклятием. Оно было ещё и сроком: временем, которого хватит, если не потратить его впустую.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю