Текст книги "Короли и Звездочеты"
Автор книги: Лана Туулли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)
– Морда его мне сразу не понравилась, – поведал Теплаков. – Это ж плюнуть хочется. На шее цацки, палка, опять-таки, в руках дурацкая… Мы ему – давай, друган, выпьем, в преферанс сыграем… А он как заорет на нас!… Дурной, совсем дурной…
– А что он орал? – отважился спросить Саша, в голове которого, как будто на семинаре у Гугони, зашевелились смутные догадки. – Случайно, не про «Шпацех уэш, саг'лиэ бъяу»?
– Во-во! – обрадовался Теплаков. – Ты что, тоже его слышал? А где? Это ты у нас в кладовке шуршал? ты? – тут что-то замкнуло в умной голове, украшенной растрепанной ярко-рыжей шевелюрой; и руки ученого вдруг обрели силу и огромными кулаками сжались в непосредственной близи от лица Саши: – Ты, гад, наши консервы ополовинил? Ты, сволочь пушистая, нашу сгущенку вместе с банками сожрал?!! ты, паразит мышеядный, анисовую рассаду проредил?! А как анисовку без аниса делать, ты подумал?!!
От всей широкой души пьяный ученый прокатил вусмерть перепуганного и полузадушенного аспиранта спиной по ближайшим мониторам, лампам и рациям, тряханул несколько раз – халат милосердно разошелся по швам, так что Саша выпал на диван. Попробовал уползти – не тут-то было, Теплаков поднял его за шиворот и принялся, сверкая безумными глазами, громко, бесполезно и обидно лупить несчастного Глюнова свернутой тетрадкой, выговаривая за весь самогон, который пришлось пить просто так, без закуси…
Когда от порога кабинета раздалось хитрое, интригующее мяуканье, Саша понял, что кто-то сошел с ума. По крайней мере, Теплаков – точно, а Глюнов будет следующим. Потому что, увидев сидящего на пороге Черно-Белого Кота, Юрий Андреевич выпустил из ослабевших рук аспиранта, нервно сглотнул, торопливо извинился, что прощения просим, в ходе эксперимента малость одичали, живого человека с кошачьим стервецом перепутали, подхватил деревянную линейку, выпавшую из рук перепуганного Глюнова, – и с воплем истинного апача, вышедшего на тропу войны, бросился в погоню за Котом.
Кот бросился наутек.
Когда счастливая парочка чокнутых пробегала мимо кабинета 103, как по заказу, дверь распахнулась, и появилась недоумевающая Петренко в кружевном прозрачном пеньюаре.
– Кружавчики?!! – на секунду притормозил Теплаков. Петренко завизжала и сделала попытку прикрыть руками просвечивающие сквозь розовые кружева прелести.
– Простите, – торопливо извинился Саша, пробегая мимо. Его измученная Гринписом совесть требовала попытаться спасти Черно-Белого Кота от страшной расправы.
Петренко завизжала еще громче. Позади нее послышался топот, и в коридорчик выскочил романтичный Сытягин, угрожающе потрясая пистолетом и громко требуя предъявить нарушителя периметра, он его тут же пристрелит, чтоб не повадно было.
Угроза, возможно, воспринималась бы намного серьезнее, не будь Сытягин одет лишь в юбку Петренко и ее же алую помаду, поцелуйчиками разбегающуюся по всему мускулистому торсу охранника.
Не получив от визжащей Петренко точной информации, что же происходит, Сытягин побежал следом за Глюновым, громко топая голыми пятками по бетонному полу корпуса А.
Забежав в кабинет Монфиева, Кот рванул на свободу через форточку. Теплаков, с опозданием в четыре секунды, прошел за ним сквозь окно – технично и глубоко интеллектуально предварительно выбив стекло монфиевским креслом, и чуть притормозив на подоконнике, оглушенный врубившейся по всему Объекту сигнализацией. Глюнов бросился следом, с упорством классического невротика стараясь держаться подальше от взбешенного Сытягина, агрессивно размахивающего оружием. Чуть отставая, бежала Петренко, успевшая надеть украшенные розовым пухом домашние туфельки и накинуть на плечи серую камуфляжную куртку Сытягина. Секретарша панически требовала объяснить ей, что происходит.
Перепрыгнув через подоконник фирменным прыжком «айда, девчонки, на дискотеку», Сытягин притормозил и выстрелил по спешно улепетывающему Коту.
Это было совершенно излишне – звук выстрела растворился в завывании сирены, топоте сбегающихся к плацу «волчат», в грохоте открываемых и захлопываемых дверей, с которым вырывались из недр Объекта техники и прочие работники вспомогательных научных специальностей, громких вопросах тети Люды, немедленно требовавшей объяснить ей, как повлияют ночные беспорядки на работу столовой, воплях Кубина и Волчановского, взаимно обвиняющих друг друга в невозможности наладить нормальную работу… Просвистевшая мимо остроухой кошачьей головы пуля объяснила Черно-Белому всю серьезность намерений ближайшей части человечества, и он рванул, включив свой, животный форсаж, прямиком к таинственному изделию физиков.
Вскарабкался по металлической раме, повернулся, чтоб нахально мявкнуть на преследователей, увидел, что Теплаков с маниакальным упорством преследует его, а Сытягин, растягивая узкий подол, добросовестно отрезает пути отхода, залезая с другой стороны…
Тут свершилось маленькое профессиональное чудо: должно быть, Зиманович совершил жертвоприношение Системе маленькими танцующими человечками, нарисовав их в нужной последовательности, а может быть, просто, наконец, нашел нужный код. Так или иначе, вдруг вспыхнули в полную энергоемкость фонари, освещавшие Объект по ночам, окна общежития и рабочих кабинетов в корпусе А, к звукам сработавшей сигнализации ненадолго прибавился вой большой сирены, которую обычно включали раз в три месяца, репетируя глобальные учения по противопожарной безопасности…
И физический агрегат непонятного назначения, чтоб его, тоже включился. Глюнов догадался по характерному ощущению – будто несется мимо тебя, сквозь тебя и вместе с тобой горячий сухой ветер; а через секунду «коллайдер» взбрыкнул искорками заработавших приборов, потом замелькал огоньками последовательно включающихся команд. Огоньки и искорки притягивались друг к другу, неслись со скоростью ветра – сухого, горячего ветра, порождая пыльную бурю – ураган – огни неслись друг за другом по кругу и сливались в единые сполохи – раскрываясь полярным сиянием – и вдруг…
Посреди неправильной окружности, обрисованной железными стояками и свисающими проводами-приборами, завертелся серый плотный туман. Он кружился всё быстрее и быстрее – Глюнов, пораженный до глубины души, мысленно похвалил Кубина за правдивость: действительно, оно вертится…
Правда, у висящих в непосредственной близости от эпицентра событий Теплакова и Сытягина – особенно у Сытягина, он ведь был трезвый, – представившееся зрелище заработавшего агрегата положительных эмоций не вызвало. Они дружно заорали и вцепились каждый в свою перекладинку, чтобы не свалиться. Черно-Белый Кот заорал громче, чем два человека вместе взятые, сорвался с высоты железной конструкции и брякнулся вниз.
В этот самый момент серое облако тумана расступилось, и глазам пораженных очевидцев открылись горы… Другие горы. Яркие, как будто наступил полдень, а не полночь, залитые солнечным светом поросшие зелеными кустиками, цветочками, благосклонно качающимися под знойным летним ветерком. И огромный синий дракон, парящий над этими самими склонами.
Дракон висел неподвижно, застыв, будто нарисованный на книжной обложке – ведь не может огромный ящер вот так, долгие пять… десять… двадцать секунд держаться в воздухе, распластав во всю ширину огромные кожистые крылья, чуть повернув украшенную шипами голову – будто рассматривая то, что сейчас находится перед ним. Он же нас рассматривает! – вдруг дошло до Глюнова. Это на нас, вдруг появившихся из ниоткуда, дракон смотрит любопытным золотым глазом!
Кот, который оказался к дракону ближе всех, вдруг заорал дурным голосом – Сашке почудилось мольба «Спяуситеееееее!». Дракон отмер и начал медленно, а потом все быстрее и быстрее поворачивать голову; он взмахнул крыльями, выравнивая полет, еще раз; отвел голову назад, ноздри его задрожали, втягивая воздух, раскрылась и пасть, между огромными темными клыками шевельнулось оранжевое пламя…
Поток огня – жгучего и неистового, которым и должен быть драконов огонь, – вырвался из пасти дракона и, расцветая ядерным взрывом, стремительно полетел прямо на застывших людей.
Пронзительно завизжали Петренко и тетя Люда. Теплаков молча разжал руки и рухнул вниз с трехметровой высоты, Сытягин, к которому по проводам и креплениям побежали жадные огненные струйки, бросился вниз с оглушительным воплем. Кот, прижав уши, саженными прыжками помчался в подвалы Объекта – сам, без принуждения и долгих уговоров.
Все, что держалось на железном каркасе физического агрегата, вспыхнуло, заискрило, завоняло жженым пластиком, и казалось, что вот дыхни второй дракон второй раз – вскипит даже сталь, даже воздух… Воздух, в котором слышится шорох драконовых крыльев, воздух, несущий смерть, воздух, пахнущий смертью, воздух, превращающийся в бушующий, безумный, неудержимый огонь…
Огонь! Надо бежать! Помочь!
Но зачем? – спросила смерть. Ведь я уже рядом.
Он повернулся – но вокруг был только камень. Камень – и она…
Глюнов пришел в себя, когда его похлопал по плечу Волков.
– Эй, парень, ты жив?
– Дыдыды… ддыддыддды… – показал пальцем на догорающее физическое нечто Саша.
Волков сделал попытку увести аспиранта в сторонку. Не получилось – Сашка накрепко вцепился в пульт, с которого Зиманович целую вечность назад подавал сигналы сабунинской «игрушечке», – весь трясся, как в приступе падучей, дрожал челюстью и очками и вообще являл собой на редкость жалкое зрелище.
– Пошли, парень. спокойно, спокойно. Сейчас доктор Лукин приедет, тебе поможет…
– Я в порядке, – мигом отмер Сашка. – Не надо Лукина.
– Надо, надо. Сытягин правую ногу сломал, Теплаков – левую, Петренко голос сорвала, у Людмилы Ивановны сердечный приступ, у Монфиева приступ печеночной колики плюс перспектива объяснений с начальством…
Саша посмотрел на Волкова, и ему показалось, что «штабс-капитан» хищно улыбается, наслаждаясь чужими неприятностями.
– Дыды…дыддддыды… – снова повторил Саша, показывая на место в середине догорающего физического прибора, откуда на них едва не спикировал огнедышащий ящер. – Дракон…
– Ты прав, – с неестественным смешком Волков шлепнул Сашку по плечу. – Хорошая вещь – эти новые огнетушители, не зря их изобретали; просто зверюги, просто драконы! Любой пожар за пять копеек потушат.
И верно – бравые «волчата» поливали догорающую физическую конструкцию из шлангов густой смердящей пеной, подавляя стойкое сопротивление последних огненных демонят.
– Пошли, парень, – Волков потянул Глюнова за собой. Тот послушно принялся переставлять – одну за другой – трясущиеся коленями ноги.
Навстречу им попался перепуганный Зиманович:
– Саша?! Это ты его выключил? Саша! как тебе удалось?!
– Не знаю… там дракон был, – пролепетал Саша. – А я захотел, чтобы он перестал быть… Там дракон был! Кирилл, ты мне веришь?
Лицо у Зимановича сразу стало заботливым, печальным и сочувствующим. И все вокруг были такими же – заботливо подсаживая Сашу в внедорожник, укрывая теплым одеялом, печально обещая, что будут ждать его возращения; а самым сочувствующим был Евгений Аристархович – легко вонзив в локоть Саше иголку шприца и пообещав, что ему надо всего лишь отдохнуть после пережитого стресса…
Заботливые, понимающие и сострадательные лица людей, разбирающихся с последствиями ночного происшествия, в результате которого пострадали сразу три сотрудника, смешались для Саши в единое смазанное пятно – очки Лукин с него снял, чтоб не разбились, когда пациент заснет. Но не лицо Витьки, лаборанта из генетической лаборатории доктора Журчакова.
Саша увидел его, когда внедорожник затормозил за оградой. Ноздрянин и Бульфатов что-то сказали Лукину, тот что-то ответил, и спустя пять минут принесли Витьку. Его положили сзади, почти сразу же укрыли брезентом, но Саша успел рассмотреть – кровавые рваные раны, свежая, еще не застывшая кровь на белом халате, и лицо. Застывшее, одухотворенное, бледное лицо человека, убедившегося в том, что нет ничего прекраснее смерти.
V. КРЕПОСТНАЯ БАШНЯ
Саша лежал на кожаном диване и делал вид, что рассматривает позицию «белых» на шахматной доске. Доверие, которое оказывал Евгений Аристархович своему свежеиспеченному пациенту было просто фантастическими – пожалуйста, Саша, проходите в кабинет, может быть, чаю, Саша? Марина Николаевна велела вам кланяться. Вы не обидитесь, если вам придется меня подождать с полчасика? Не скучайте, Саша, полюбуйтесь на орхидеи, они успокаивают, или вот попробуйте решить шахматную задачку из последнего номера журнала…
Редко кому из пациентов психиатрички, размышлял Глюнов, приходиться убеждать доброго доктора, что тот может смело заниматься своими делами…
После лекарств Саша проспал как убитый до девяти утра. заботливая Леночка накормила вкусным завтраком и велела не болтать глупостей: ты, Сашка, раньше времени в пациенты не записывайся, тебе даже пижама больничная не положена. А та, что на тебе – так насчет нее Марина Николевна лично распорядилась, чтобы ты почувствовал себя в теплой домашней обстановке. Если пристраивать в палаты всех, кого потряхивает и потрухивает пребывание на Объекте, палат не хватит… Сейчас успокоишься, с Евгением Аристарховичем шашками своими поиграете (Лена именно так и сказала. Она вообще терпеть не могла азартных игр) и пойдешь дальше…
– Лена, что там с Игорем? – спросил Саша. – Он нашелся?
Лена прекратила профессионально-оптимистичное щебетание, подхватила поднос и быстро, чтоб Глюнов не успел заметить выступившие на покрасневших глазах слезы, убежала прочь.
Потом пришел Журчаков и все объяснил. Игоря нашли.
– Как Витьку, – хмуро продолжил Саша, уже зная ответ.
– Да. Игорь был убит также, как и Витя. Как и те пятеро ребят.
– Это не волки, – сказал Глюнов. Кто угодно, только не волки. Бедные серые зверюги, которых с такой охотой и рвением перестреляли «волчата», оказались абсолютно не причем.
– Совсем не волки. Это сделал псих, – объяснил Журчаков. И в ответ на невысказанный вопрос Саши продолжил объяснять, непоследовательно и сбивчиво, что вчера ночью – за полчаса или даже меньше, как поступил вызов с Объекта о пожаре, – Серов, Хвостов и Догонюзайца нашли в горах одного типа. Прямо у тела Игоря нашли. Они его чуть не пристрелили, – помолчав, добавил Алексей. – Хвостов точно собирался, но Серов настоял, чтобы всё было по справедливости. Справедливости… – фыркнул генетик. – Справедливости… Ты бы видел Галку, когда ей сказали об Игоре. Мы с Леной просто не знали, что сказать, что сделать…
Журчаков опустил плечи, ссутулился и нервно сжал переплетенные в замок пальцы.
– Это просто ужасно. Я видел мельком того психа ночью, когда его привезли – по виду обыкновенный ролевик, одет с претензией на фантазию и историческое соответствие, мордатый, крепкий, здоровенный детина. Честное слово, – вдруг встряхнулся Журчаков. – Я иногда завидую отморозкам наподобие Бульфатова или Хвостова. Отсутствие стойких принципов иногда бывает самым высшим проявлением морали.
Сейчас Сашка лежал в кабинете Лукина, уютно устроившись на удобном диване, рассматривал издали яркие пестрые орхидеи и меланхолично размышлял о том, что он, оказывается, такой же псих, как и тот, другой, которого подозревают в убийствах. Драконов он видит, как же… Псих он, и голова у него чугунная. Родители переживать будут, предавался самобичеванию и ипохондрии Саша, добавляя побольше черноты и пессимизма в картину будущей своей жизни. Машка… может, порадуется, что не успела замуж за повернутого выпрыгнуть, а может, тоже посочувствует. кто ее знает… Женщины загадочнее сфинксов…
Лукин задерживался, и Глюнов, перевернувшись на бок, стал смотреть на шахматные фигуры, снова – в который раз! – испытывая восхищение перед буйной фантазией мастера, сотворившего подобное чудо. Тоже, наверное, псих был…
Вот-вот, вмешался в процесс самоуничижения прежний, самоуверенный Глюнов, студент-отличник и будущий великий криптоморфолог, представь, каких изумительных мультяшных динозавриков ты будешь рисовать, когда сбрендишь окончательно! А ведь тебя, после вывешенных на сайтах работ, действительно звали консультантом в какое-то научно-популярное кино! И плевать, что рисовать умеешь относительно – ни одного психа подобное ограничение еще не останавливало…
– Как чувствуете себя, Саша? – спросил Лукин, заходя в кабинет.
– Плохо, – тяжело вздохнул Глюнов.
– Это вы бросьте, – жизнеутверждающе и бодро отмахнулся Лукин. – У вас просто стресс, обычное физиологическое состояние человека, пережившего чрезвычайную ситуацию. Пара дней в тишине и спокойствии, положительные эмоции, крепкий сон, свежий воздух, – и вы будете как огурчик.
– Такой же зелененький и в пупырышках? – уныло уточнил Саша. Лукин хмыкнул:
– Чувство юмора – верный признак душевного здоровья. Так что, решили задачку? – спросил Евгений Аристархович, кивая на шахматную доску.
Саша, тяжкими вздохами и предполагаемыми стенаниями показывая, как ему плохо и муторно, перешел из лежачего состояния в сидячее и навис над шахматной доской.
– Да черт ее знает, эту задачку. У белых слон заблокирован – если пойдет так, – Саша подхватил массивную резную фигурку и показал, какой ход имеет в виду, – то получается размен слонов; король черных делает рокировку… Это так, это вот так, – деревянные шахматы с глухим добротным стуком перемещались с клетки на клетку, – и в итоге у черных нет сильных фигур, но у белых потеряна инициатива. Пат.
– Мда… – протянул Лукин, рассматривая сложившую ситуацию. – Вечный спор между королями и звездочетами снова зашел в тупик…
Сухие, морщинистые руки доктора принялись расставлять фигуры в правильном порядке. Глюнов некоторое время наблюдал за этим нехитрым занятием, а потом неожиданно для себя взорвался:
– Мы что, так и будем играть в шахматишки?! Евгений Аристархович!
– Да, Саша. Я вас внимательно слушаю, – кивнул Лукин, не прерывая своего занятия.
– Почему вы не спрашиваете меня о драконе?
– А почему я должен спрашивать вас о драконе? – послушно, раз пациент требует, спросил доктор, внимательно рассматривая слона-»друида».
– Потому, что я его видел! Вчера в полночь, когда Система выдала свой супер-глюк, там, посреди той хр… фиг… штуковины, которую три дня назад опробовали Зиманович и прочие ребята из физической лаборатории, закружилось серое облако, а потом оно открылось, и показались горы – с острыми вершинами, покрытые плотными зелеными зарослями и, между прочим, освещаемые полуденным солнцем – хотя на часах было 23.42, я незадолго до того смотрел, когда с Теплаковым разговаривал… У Юрия Андреевича спросите! – осенила Сашку счастливая мысль найти свидетеля своего безумия. – Он же висел на этой самой конструкции, которая самопроизвольно начала показывать кино про дракона! Ни в жизни не поверю, что Теплаков мог не запомнить ту тварюгу, которая чуть его живьем не спалила. А кстати, что там с Юрием Андреевичем? Он, кажется, ногу сломал.
– Если вас так интересует состояние доктора Теплакова – позвольте успокоить: обыкновенный перелом и обыкновенное высоконаучное пьянство, – пожал широкими борцовскими плечами Лукин. Повернул клетчатую доску так, чтобы лучше видеть «лиловую» сторону. Поправил пешку-»волка», поставив ее рядом с ладьей-»мегалитом». – Вы, Саш, продолжайте, продолжайте, я вас внимательно слушаю.
– Так вот, Евгений Аристархович, заявляю со всей ответственностью: эпицентром того горного пейзажа был дракон, самый настоящий дракон. Синий с серебристыми линиями прожилок на крыльях, с серебряными краями шипов на голове и вдоль хребта, на лапах когти кажутся посеребренными…
– Ага, ага… – Лукин поменял местами пешку-»волка» и пешку-»гидру» – так строй «лиловых» пешек смотрелся, на взгляд доктора, красивее. – Слово «эпицентр» обычно употребляется в другом контексте, но я вас понял и внимательно слушаю.
– И что, вам совсем не интересны мои шизофренические фантазии? – оскорбился Глюнов и надулся на психиатра, как мышь на крупу.
– Мне очень, очень интересно, – сделал честное и заинтересованное лицо Лукин. При этом Сашке показалось, что добрый доктор в глубине души помирает со смеху и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться вслух. – Саша, не сочтите за досужее любопытство: а что вы сейчас читаете?
– «О людях и драконах» читаю. Автора не помню, но сюжет убойный – значит, там на остров высаживается семейство драконов и начинает терроризировать население, требовать жертв, но годы идут, драконы потихоньку адаптируются к человечеству и прочее; а когда соседний король посылает рыцарей разобраться, с ними угнетенное население начинает драться и защищать драконов, потому, что они типа стали их богами. А чего? – с подозрением спросил Глюнов. Лукин, еле сдерживая улыбку, попросил назвать, а что Саша читал до того. – Этого читал, «Песнь Пламени» называется. Там, значит, пришел завоеватель верхом на драконе, всех завоевал, потом его дракон умер, и завоеватель впал в депрессию и тоже умер, но обещал вернуться, когда настанут тяжелые времена; и вот они настали – дракон возродился, но половина не верят, что это тот же самый дракон, а… Чего вы смеетесь? – не сдержал возмущенного вопля пациент.
Доктор вытер выступившие от смеха слезы:
– Саша, мальчик мой, всякий раз, когда мы с Мариной Николаевной, уезжая в отпуск, оказываемся в книжных магазинах, я спрашиваю себя: кто ж читает все эти книги в обложках, на которых изображены пациенты с мускульной гипертрофией и ментальной гипофункцией. Спасибо, что просветили – оказывается, их читает такое же, как вы, наивное поколение…
Сашка обиделся. Евгений Аристархович просмеялся и продолжил гораздо серьезнее:
– Не сердитесь, Саша – сорок лет назад я тоже любил подобное чтение. Давайте вернемся к вашему дракону…
– Давайте вернемся.
– Которого вы якобы вчера видели.
– Видел, точно видел! – воспрянул духом Глюнов. – Без всяких «якобы». Синий такой…
– С серебряными прожилками, шипами на голове, узорчатым гребнем, широкими крыльями, я понял, – подхватил Лукин. – Саша, а вы уверены, что видели самого настоящего дракона?
– Видел! Вы Теплакова можете спросить, и Сытягина, и Анну Никаноровну, и других – они все его видели…
Лукин как-то хитро прищурился, потер переносицу, и Сашка догадался, о чем его сейчас спросят. И сам поспешил озвучить приблизительный ход рассуждений:
– А раз все его видели… то, выходит, дракон был настоящий?
Повисла нехорошая, полная тревожных размышлений пауза. Лукин принялся, в который уже раз, поправлять шахматные фигуры, и Саша автоматически сделал то же самое, вернув точно на середину клетки пешку-»шута» и пешку-»менестреля». Казалось, «шут» – фигурка изображала тощего мужчину с перекошенным хитрой усмешкой лицом, потрясающего погремушкой, – подмигивает и предлагает поприветствовать наступающее безумие напрашивающегося из рассуждений пациента вывода задорной веселой песенкой, которую напоет обнимающий пузатую лютни «менестрель».
– Ну, если брать конкретно Теплакова, – Лукин задумчиво рассматривал коня-»кентавра». – То он обладает редким, но чрезвычайно важным для ученого Даром – он потрясающе доказывает любые теории, даже если они абсолютно завирательны и неестественны. Жаль, что вы не слышали, какую речь он толкнул в защиту своего эксперимента по социоэкологоизоляции прошлым летом. Я-то, грешным делом, думал, что вся эта бодяга по пребыванию в замкнутой экологической системе ограниченным социальным контингентом нужна Теплакову, Поспелову и Аладьину для того, чтобы вдоволь наиграться в преферанс и сбежать от своих дражайших половин. А, послушав доклад Юрия Андреевича, был вынужден изменить свое мнение: это была прямо-таки поэма, ода будущим космическим полетам и подводным городам… Даже я, уж на что человек предубежденный и трезвомыслящий, ощутил желание идти и срочно спасать белых акул на побережье Австралии, которые будут охотиться на кашалотов, которые, в свою очередь, готовятся атаковать плотины, защищающие Марианскую впадину и спрятанные на ней колонии пришельцев от излишнего подтопления. Его развивающийся алкоголизм, если рассуждать с научной точки зрения, абсолютно типичен и малоинтересен, но вместе два указанных качества делают Теплакова крайне ненадежным свидетелем, если вы по-прежнему настаиваете на том, что он может подтвердить ваши слова. Кстати, я задержался именно из-за того, что беседовал с Юрием Андреевичем – и он очень подробно рассказал мне, как ваш черно-белый питомец, оказывается, добрался до припасов их «экспедиции». Как долгих четыре недели они с коллегами питались одной тушенкой и остатками картофельных клубней, припасенных до будущего урожая, как, в отчаянии и муках голода, он совершенно непонятным образом проснулся у холодильника Монфиева… Раз уж об этом зашла речь, то по его версии, Юрий Андреевич был разбужен странным научным вьюношем в белом халате, с деревянной линейкой и бешенством в очкастых глазах. А потом, спасаясь от юноши, который был пьян и потому пытался нашего несчастного Юрия Андреевича избить сборником шахматных этюдов, он залез на какую-то железную арматуру, потом его шибануло током, и больше он ничего не помнит.
– Наглая ложь! – возмутился Саша.
– Самое обидное, – согласился Лукин, – что мне, чего доброго, придется удостоверить его временную физическую недееспособность, а значит, выписать больничный, который, без сомнения, будет одним из доказательств необходимости продлить эксперимент по социоэкологоизоляции на неопределенный срок… Саша, послушайте совет человека, который старше вас на сорок с лишним лет – не пейте с Теплаковым. У вас печени не хватит, – заботливо попросил Лукин.
– А Сытягин? – поразмыслив над словами доктора, спросил Саша.
– У него другая отмазка: репетировал спасение заложников. Увлекся, вошел во вкус, упал, ничего не помнит.
– И вы этому верите? – возмутился борзой фантазии охранника Глюнов.
– Приходится, – пожал борцовскими плечами психиатр. – Я уже три с лишним года наслаждаюсь тем, как лихо Догонюзайца придумывает своим коллегам оправдания на половину случаев жизни. Самое главное – этот классический финал: «упал, ничего не помню». На мое счастье, Догонюзайца плохо знаком с фармакологией, и не знает, какие существуют препараты для лечения разных форм амнезии, а то действительно начал бы бить коллег по головам, чтоб симуляция казалась достоверней.
– А Петренко что говорит? Что помогала Сытягину в его эксперименте и изображала заложницу?
– Не-еет, как вы могли такое про Анечку подумать! Скажи она, что Сытягин ее связывал, надевал наручники и требовал запретного, Монфиев устроит ей сцену ревности. Он для пущей убедительности два года назад специально у Курезадова кинжал купил. Красивый, кстати сказать, кинжал – рукоятка с камушками, ножны с гравировкой, лезвие такое все изогнутое, как язык пламени. У Петренко оправдания простые до идиотизма: услышала шум, побежала протоколировать.
– И что? – не понял Саша.
– И всё, – развел руками Лукин. – Протокол прилагается. Если хотите, можете попробовать расшифровать Анечкину, с позволения сказать, стенограмму.
Версия, что дракон существовал на самом деле, разваливалась на глазах. В отчаянии Саша возопил, что же говорит тетя Люда, неужели она тоже…Да ведь этого дракона полсотни человек должны были видеть! Они же все на плац выскочили, на фиговину эту физическую, которая искрить пошла да ветер нагонять, рты от удивления разинули…
– У Людмилы Ивановны самый настоящий гипертонический криз, – объяснил Евгений Аристархович, – и вокруг меня Ноздрянин, Серов и Догонюзайца хороводом бегают, чтобы я прописал ей что-нибудь укрепляющего, а то они боятся помереть с голоду… А кроме шуток – все действительно видели сияние вокруг металлического каркаса, и ветер почувствовали…
– А потом? Они должны были увидеть, как дракон на нас огнем плюется!
– Увы, Саша. Все наперебой рассказывают, как конструкция, смонтированная по личному проекту академика Сабунина, коротнула и вспыхнула, – Лукин помолчал. Потом добавил с непонятым нажимом в голосе. – И также дружно все восхищаются вами, Саша – ведь не выключи вы этот прибор, кто знает, к каким последствиям привело бы несчастное короткое замыкание.
– Вы шутите, – пробормотал Глюнов. – Вы просто смеетесь надо мной…
И он принялся переставлять золотистые фигуры армии Короля, чтоб успокоить расшатанные нервы. Сейчас Саша заметил, что пешки «меняла» и «купец» донельзя похожи на Курезадова – только резчик создавал фигурку «менялы», взяв за образец Курезадова, отдающего деньги, а значит, кислого, унылого и печального; а фигурку «купца» ваял с Курезадова, чующего прибыль. И лицо деревянного человечка было счастливое, довольное и лоснящееся. Два охотника застыли в разных позах – один целился, выпрямившись во весь рост, другой будто присел, прячась за деревом; два кузнеца несли тяжелые молоты на плечах… Пробежавшись по рядам пешек, но так и не найдя фигурки, которая была бы похожа на него самого, Глюнов решился задать другой вопрос, от ответа на который заранее сводило зубы мифической болью:
– Выходит, я сумасшедший, Евгений Аристархович?
– Ну-у… – протянул Лукин, откидываясь на спинку кресла, пристраивая руки на подлокотники, – Можно, конечно, рассуждать о том, что, во-первых, вы абсолютно не знакомы ни с психиатрической терминологией, ни с клиническими проявлениями сумасшествия. Ваше нарушение я бы охарактеризовал как острую невротическую реакцию, вызванную пережитым стрессом. Это не сумасшествие, это всего лишь специфическая фантазия, возникшая как защитная реакция и оберегающее ваше внутреннее Я от сверхсильных переживаний извне.
– Спасибо, – выдохнул обрадовавшийся Саша.
– Но разновидность и содержание вашей фантазии заставляют задуматься, насколько глубокие корни пустила ваша неуверенность в себе и заниженная самооценка. Это будет пунктом «во-вторых» в нашей увлекательной дискуссии. Знаете, если позволите использовать для истолкования вашей сегодняшней фантазии тот материал, который мы сумели накопить за предыдущие сорок встреч… Давайте поговорим о том, почему вы, Саша, уверены, что видели именно дракона, а не, скажем, кентавра или многоголовую гидру.
– Давайте, – согласился Глюнов, сам поражаясь вреднючему, ехидному тону, с которым дал согласие.
– Вы, должно быть, слышали, что образ Дракона в мифической и околомифической – так называемой фэнтезийной – литературе есть образ энергии, могущества, власти, – принялся рассуждать доктор Лукин. – И совершенно неслучайно Дракону всегда приписывается обладание самой мощной и непонятной для человека стихией – Огнем. Огнем разрушающим и созидающим, огнем мистическим и крайне утилитарным – огнем, с подчинения которого, если я правильно помню лекции, которые нам читались в институте – и начиналась человеческая история. Таким образом, в результате рассуждений мы можем получить очень интересный вывод, – Чувствовалось, что тема доктору нравится, и он готов говорить о ней часами. Благо, пациент не возражает… – Что образ Дракона – это, как ни парадоксально, образ Человека, обладающего Огнем. Да, вы можете возразить, что Дракон во всех мифах есть животное, то есть подчиненное лишь двум страстям – выживанию и продолжению рода – существо, что оно зверообразно и дико, что оно отрицает цивилизацию, все те ограничения, которые люди придумывают, чтобы умерить свои собственные животные инстинкты и найти возможность сосуществования с себе подобными… Но это только подтверждает мою теорию: для Человека, действительно познавшего тайну Первостихии, действительно подчинившего себе Огонь, а значит, приобретшего подлинную Власть, нет и не должно быть ограничений, которые нужны остальным неумехам.
