Текст книги "Ведьмы Шервудского леса (СИ)"

Автор книги: Ксения Шкуренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Я толкнула дверь. Она оказалась не заперта.

– Уверенность в собственной безопасности, – прошептала Сара. – Как наивно.

– Учитывая, что Хелен Дункан одна из самых влиятельных ведьм Англии? Да и чего ей боятся? Она буквально последняя женщина в Великобритании, которую когда-то официально судили за колдовство.

– Все чего-нибудь боятся, Люси, – произнесла Кэмпбелл. – Даже влиятельные ведьмы.

Аудитория была большой, с высокими окнами, через которые едва пробивался лунный свет. Вдоль стен тянулись книжные стеллажи, а в центре стоял длинный стол для заседаний. Справа от входа мы заметили деревянную лестницу, уходящую на второй ярус, где в небольшой башенке скрывалась спальня директрисы.

– Кабинет слева, – сказала Сара, кивая на массивную дверь.

Я подошла и нажала на ручку.

– Заперто, – прошептала я.

– Открывай, – Кэмпбелл кивнула на дверь. – Ты же отличница.

Я вздохнула. Придется колдовать тихо и без лишнего шума. Я прижала ладонь к замочной скважине и четко произнесла;

– Замок, что спрятан, замок, что нем. Отворись, на радость всем.

Замочная скважина щелкнула. Я толкнула дверь и скользнула внутрь.

В просторном кабинете директора стоял запах старого пергамента и кофе. Здесь все было строго, никаких лишних вещей. Письменный стол, шкафы с папками, стеллаж с книгами, в углу старый платяной шкаф.

– Не включай свет, – прошептала я, доставая из кармана фонарик. Луч скользнул по столу, полкам, стенам. – Ищи что-то с именами. Запоминай как вещь лежит, чтобы вернуть ее в то же положение.

– А то я не знаю, – цокнула Сара, вынимая из-за пояса камуфляжных джинс декоративную свечу на батарейках.

Мы принялись рыться в вещах. Я выдвинула ящик – старые отчеты, счета за электроэнергию, меню обеденного зала. Ничего интересного. Сара осматривала полки, иногда дергаясь, когда на нее падала пыль.

На столе Дункан, под стеклом, лежала старая фотография, уголки и края которой уже потрескались от времени. На фотокарточке была сама директор, она стояла перед главным входом в Институт в окружении нескольких студентов, облаченных в выпускные мантии.

– Это же мой отец, – прошептала я.

– Ты что-то нашла? – Сара среагировала незамедлительно.

Я покачала головой:

– Нет, лишь старое фото. Ничего интересного.

Едва не проглядев, я заметила, что у письменного стола был еще один ящик. Ручка на нем была отломана, от чего ящик легко не увидеть в полумраке кабинета. Подцепив ногтями щель, я потянула на себя. Дерево неохотно поддалось.

Внутри ящика все было разложено аккуратно, я бы даже сказала трепетно.

Первым в глаза бросился небольшой блокнот в потертой кожаной обложке. Надеюсь, Том Реддл оставил в нем какие-нибудь интересные записи. Однако открыв дневник ко мне тут же пришло разочарование. Вместо каких-либо пометок на страницах были приклеенные купюры разных годов и стран.

Под дневником лежал кейс с кассетой. Я продвинула ее часть, чтобы прочитать название.

– Неукротимая Хильда. Кэмпбелл, ты знаешь что-нибудь про неукротимую Хильду?

– По-моему есть такой мини-сериал, – ответила Сара. Она оторвалась от полок и перешла к шкафу. – Кажется, моя бабушка смотрела что-то такое, когда я была маленькой. Что-то про куртизанку и послушника.

– Мило, – сказала я, возвращая кассету на место.

Кроме прочего хлама в ящике оказались французские марки, пустые конверты, какие-то заколки и просроченные румяна.

– Сюда, – вдруг прошептала Сара.

Я подошла к ней и посветила фонариком в небольшое пространство между стеной и шкафом, возле которого моя напарница держала свечу. К задней стенке шкафа была приклеена картонная папка. Сара протиснула руку, с трудом открепила свою находку и протянула ее мне.

– Эксперимент «Резонанс». Список добровольцев. 2005. – Я прочитала выведенные от руки слова на потрепанной временем обложке.

Мы с Сарой одновременно переглянулись. Я открыла папку.

Фамилии. Много фамилий.

Какие-то были мне знакомы, а какие-то я видела впервые. Некоторые вычеркнуты, другие же обведены толстым слоем чернил.

– Смотри, – Сара ткнула пальцем в одну из них.

По коже пробежали мурашки. В Англии есть одно интересное выражение: кролик пробежал по могиле. Звучит странно, но на деле же означает, что если человека внезапно бросает в дрожь, значит кролик, гусь, или еще кто-то, прошелся по земле, где этот человек однажды будет похоронен.

Холодок прошелся по моей спине не только по вине какого-то кролика, и не из-за того, что обведенная фамилия была моей. А потому, что ей предшествовала заглавная буква «Д», обозначающая имя. Имя моего отца.

Я пробежалась глазами, ища объяснения. Среди неизвестных фамилий я нашла еще две знакомые.

– «Грегори Барнс», – произнесла я вслух. – А здесь написано «П. Девоншир». «Девоншир» – это девичья фамилия Пенелопы Барнс – матери Присциллы.

– А какая девичья фамилия у твоей мамы?

– Клиффорд, – моментально ответила я. – Реджина Клиффорд.

– Здесь такой нет, даже среди вычеркнутых.

Я еще раз пробежалась глазами по списку.

– Кавальере тоже нет. Не удивительно, ведь его отец учился в Италии. Ты случайно не в курсе, какую фамилию носила мать Киллиана до брака?

В коридоре послышались шаги.

Сара замерла. Я выключила фонарик.

– Лезь, живо, – выдохнула я, кивая на старый шкаф.

Сара юркнула внутрь, затаив дыхание. Я собиралась последовать за ней, но вдруг поняла, что шкаф был забит под завязку. Плотные ряды одежды на вешалках, чемоданы, какие-то саквояжи и громоздкие коробки. Места для второго человека попросту не было. Черт.

Убедившись, что Сара смогла уместиться, сев прямо на чемодан, я плотно закрыла дверцы, стараясь не шуметь.

Я осталась одна в темном кабинете.

Адреналин разогнал сердце так, что его бит начал отдаваться в висках. Я сжимала папку с документами, оглядываясь в поиске места, где можно спрятаться. Под столом? Тогда стул не задвинется, если кто-то решит сесть за стол. Может встать за шторой? Нет, Дункан словно нарочно подрезала их, чтобы они выдали мое местоположение по торчащим ногам.

А шаги тем временем приближались.

Метлу мне в зад! Я теряю время впустую!

Я не придумала ничего лучше, чем встать в тень за шкафом и надеяться, что ночной гость не станет включать яркий свет. Но именно в тот момент, когда я собралась сделать шаг в сторону, дверь распахнулась.

В проеме стоял Киллиан Кавальере.

В руке он держал такой же фонарик, как у меня. Луч света скользнул по моему лицу, и Киллиан по-хищному улыбнулся.

– Принц, – произнес он тихо. – И почему я не удивлен?

Я сжала папку крепче. Сердце заколотилось, как у бешеного вепря.

– Ты что здесь делаешь? – прошептала я.

– То же, что и ты. Ищу правду. – он прикрыл за собой дверь.

– Правду? – я старалась говорить ровно, чтобы голос не дрожал. – Ты – последний, кто имеет право искать правду.

– Почему? – он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила к стене. – Потому что ты считаешь меня убийцей?

– А разве нет? – процедила я, – В твоей блондинистой голове отнюдь не добрые мысли.

– На мой взгляд, – перебил он. – Ты слишком много на себя берешь.

Его глаза скользнули от моего лица вниз и остановились на папке, которую я так крепко сжимала, боясь уронить.

Неожиданно Кавальере хмыкнул, словно обдумывая что-то, а затем произнес:

– Кажется тебе удалось найти что-то стоящее, – Киллиан протянул руку. – Дай-ка это мне.

– Нет.

– Принц, не глупи. Или хочешь повторить исход недавнего факультатива?

– То была случайность, – произнесла я, вспоминая свой проигрыш. – А сейчас тебе следует уйти, ибо присутствие здесь лишь подтверждает твою причастность к происходящему.

Он не ушел. Вместо этого Киллиан сделал еще один шаг и резко выхватил папку у меня из рук. Я попыталась ее вернуть, но Кавальере прижал бумаги к груди.

– Это моя находка! – шикнула я.

– А я нашел тебя, – парировал он. – Значит и бумаги теперь мои.

Киллиан развернулся и вышел из кабинета. Я бросилась за ним, но за рукав моего пальто схватилась вывалившаяся из шкафа Сара.

– Пусти! – прошипела я.

– Поздно, – Сара крепко держала меня за руку. – Он уже ушел. И если ты сейчас будешь шуметь, то рискуешь разбудить Дункан.

Я выругалась сквозь зубы.

– Ладно, идем.

Мы выскользнули из кабинета. Я наложила на дверь запирающие чары. Затем мы бесшумно пересекли аудиторию и спустились вниз. До жилого кампуса шли молча. А поднявшись на женский этаж, прежде, чем разойтись по комнатам, Сара обратилась ко мне:

– Плевать, что папка не у нас. Важно другое: мы теперь знаем, где копать.

– Хочешь сказать, что эксперимент «Резонас» имеет отношение к убийствам?

Сара закусила нижнюю губу, задумавшись, а после произнесла:

– В папке были зачеркнутые фамилии, так? А вдруг это те, кто не пережил эксперимент?

Это меняло все.

В 2005 году мои родители учились здесь на шестом курсе. Но отец никогда не упоминал, что принимал участие в каких-то секретных экспериментах. Особенно в таких, где кто-то умирал.

– Понятия не имею, – ответила я. – Но уверена, что в архивах нашей библиотеки информации о «Резонансе» явно не будет. Попробую подобраться к папке через Шона.

– Хорошо. Будь осторожна. Если Кавальере и Дункан работают сообща, он вполне может доложить ей о нашем взломе. Или он как минимум перепрячет папку, если та в чем-то их дискредитирует.

Я кивнула, и Сара свернула к своей комнате в западном крыле.

Присцилла все еще спала, маска на ее глазах мягко светилась розовым в свете ночника, когда я вошла в нашу спальню.

Я разделась, легла на кровать и уставилась в потолок.

Чем занимался здесь мой отец? Знает ли об этом эксперименте мама? И зачем папка потребовалась Киллиану? Чтобы уничтожить улики?

Я должна все выяснить.

Глава 5.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Мабон. Осеннее равноденствие. День, когда магия становится осязаемой, как сырая земля под ногами. Пару раз мать привозила меня на Мабон к бабушке с дедушкой, но я был совсем еще юнцом и поэтому плохо запомнил, что там было.

В Италии же Мабон никто не празднует, но зато у нас есть Опалии – праздник урожая и изобилия, посвященный древнеримской богине Опс. В день Опалии мы со всеми отцовскими родственниками уезжали ближе к Альпам, брали в прокат лошадей, вплетали им в гривы всевозможные цветы, а затем устраивали скачки. Вот это было развлечение! Мабон же больше напоминает семейное застолье, с которого хочется поскорее сбежать. Ну, по крайней мере мне.

Дождь моросил с самого утра. Мелкий, холодный, въедливый он забирался под воротник пальто, лип к коже и превращал волосы в мокрые пряди. Но никто не спешил прятаться. На территории Института были разбиты шатры – белые, с золотыми кисточками, которыми в восточной культуре украшали ковры. Все вместе это походило на шапито бродячего цирка. Под шатрами выставили длинные столы, заставленные тыквенными и лимонными пирогами, печеными яблоками и графинами с горячим сидром.

Пары отменили. Вместо занятий по плану пиршество и встречи с семьями.

Я стоял у ворот, засунув руки в карманы брюк, и ждал родню. Мать я заметил издалека. Невысокая, миниатюрная, в коричневом пальто, она почти терялась на фоне леса.

Чтобы добраться до Института Кроули, приходилось ехать по окружной дороге, перекрытой для смертных. Любой простой человек при въезде увидит знак, запрещающий дальнейшее движение. А вот для ведьмы никакой знак не помеха. Дорога уходит в лес и заканчивается примерно в пятнадцати милях от Института. Дальше автомобиль приходилось оставлять на обочине и идти пешком еще около получаса.

То еще удовольствие для матери, которая в отличие от меня не сильно жаловала лес. Конечно, она могла бы выбрать добираться поездом, но тогда путь до Института Кроули увеличился бы на целых час.

Завидев меня, мать заметно оживилась и ускорила шаг. Еще несколько шагов и она подошла к калитке.

– Киллиан, здравствуй, – мать коснулась моей щеки прохладными пальцами, оставив после себя запах дорогих духов. – Ты выглядишь уставшим. Не высыпаешься?

– Все в порядке, – ответил я, отстраняясь. – Как дорога?

– Сносно.

Она огляделась и прищурившись.

– Это место нисколько не изменилось. Я возненавидела Институт Кроули на старших курсах, а теперь я одна из его инвесторов. Забавно, правда, милый?

Я не ответил. От слов, вылетевших из ее лживого рта, меня затошнило.

Мы двинулись к шатрам, среди которых копошились учащиеся со своими родственниками, словно муравьи на земляной куче. Неожиданно мать остановилась, вглядываясь в толпу.

– О, – выдохнула она. – Не может быть!

Я проследил за ее взглядом. С другого конца двора в сторону нас шли трое. Красивая брюнетка в строгом платье и пальто, выглядела, как настоящая английская леди из сороковых. Женщина плавно шагала по газону, придерживая за локоть высокого рыжеволосого мужчину.

Впереди шла Люсильда Принц, одетая в темно-красное пальто. Она улыбалась, оглядываясь на пару, и что-то рассказывала, активно жестикулируя. Принц выглядела так счастливо и безмятежно, что на мгновенье я даже позабыл о том, что она умеет злиться и ненавидеть. Лишь от одной искренней улыбки на пухлый губах она вся расцвела, как прекрасная водяная лилия.

Моя мать шагнула им навстречу, и я нехотя последовал за ней.

– Джереми, – произнесла она, и в ее голосе появилось что-то, чего я никогда не слышал. Неожиданное тепло.

Мужчина замер. Рука женщины сжала локоть мужа еще сильнее.

– Элеонора, – ответил он сухо. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Да, мы покинули Италию и перевели сына в этот институт, – мать кивнула в мою сторону. – Киллиан, это Джереми Принц и его жена, Реджина. А это их дочь, Люсильда, я полагаю? Когда директор Дункан помогала мне устроиться в совете попечителей, она упомянула юную Принц. Гордость Института. Как и ее отец, когда-то.

Люсильда посмотрела на меня так, будто увидела привидение. В ее взгляде читалось все: недоумение, подозрение и что-то еще. Что-то, что она пыталась скрыть. Уверен, что Люсильда выглядела именно так, я себя ощущал – смущенно.

Молодец, Элеонора, среди стольких родителей, приехавших на праздник, ты решила выбрать для беседы именно тех, чья дочь меня не перевариваривает.

– Рад знакомству, мистер Принц. Я много слышал о ваших успехах в Институте Кроули, – отозвался я.

Джереми Принц вежливо улыбнулся и пожал мою руку. Его глаза были точно такие же, как у Люсильды. Большие и зеленые.

– Взаимно, – произнес он, и мне даже показалось, что в этом слове не было ни капли лукавства.

Затем я почтительно обратился к Реджине:

– Миссис Принц, теперь я вижу, в кого Люсильда такая красавица.

– Благодарю, – сухо ответила она, не задерживая на мне взгляд.

Кажется, мне не удалось произвести на Реджину Принц желаемого впечатления. Впрочем, а на кой черт мне вообще сдались родители Люсильды? Я не был знаком ни с одним из родителей своих пассий. И уж точно никогда не пытался понравиться семье девушки, с которой даже не делил постель.

Что на меня нашло? Какое-то помутнение, не иначе. Теперь она будет знать, что я нахожу ее внешность красивой. Черт.

Моя мать посмотрела сначала на юную Принц, затем на меня.

– Вы однокурсники? Какое совпадение.

– Совпадение, – повторил мистер Принц с таким выражением, словно пробовал это слово на вкус. – Да, наверное.

Все это время Реджина холодно смотрела на мою мать. Но Элеонора, кажется, этого не замечала или делала вид.

– Нас уже ждут, – произнес мистер Принц. – Всего хорошего.

Они ушли. Люсильда бросила на меня последний взгляд – в нем была привычная ненависть, но я заметил и растерянность. Она, как и я, не понимала, что происходит между нашими родителями.

– Ты знакома с четой Принц, – посмотрел я на мать.

– Да, мы учились вместе, – ответила она, провожая взглядом уходящего Джереми.

– Ну, и кто же он тебе?

– Старый друг.

Элеонора замолчала, и я не стал давить. Не потому что был деликатным, а потому что ее прошлое меня не сильно интересовало.

Мы сели за столик под отдельным шатром, стоявший особняком от остальных. Мать положила мне в тарелку кусок тыквенного пирога. Я посмотрел на него с немым осуждением. Она бы знала, что я терпеть не могу тыкву, если бы почаще вспоминала о материнстве, когда я был еще ребенком.

– Как тебе Институт? – спросила она, отрезая себе маленький кусочек пирога.

– Нормально.

Я наполнил наши кружки горячим сидром.

– Нашел друзей?

– Нет.

– Хотя бы знакомых?

– Шон Маккартни. Мой сосед, – произнес я, делая глоток. – Мы общаемся.

– Сын Дженнифер и Льюиса? – мать приподняла бровь. – Я знала его родителей, они были очень хорошими. Жаль, что погибли. Кажется, мальчику тогда было лишь семь.

Я промолчал.

Какое право эта женщина имеет оценивать их? Можно подумать она знает, как себя ведут хорошие родители. Даже если так, тем омерзительнее мне разговаривать с ней об этом.

– А девушки? – спросила она, и в ее голосе появились лукавые нотки. – Кто-то тебя заинтересовал?

– Нет.

– Врешь, – она отложила вилку. – Я видела, как ты смотрел на дочь Принц.

– Я на нее не смотрел.

– Смотрел. И она на тебя. Вы учитесь на одном курсе. Значит, будете часто видеться. Это хорошо.

Я не понимал, что она имеет в виду, да и не хотел понимать. Ее внезапный интерес к моей личной жизни раздражал.

– В любом случае это не твое дело.

Мать откинулась на спинку стула. На ее лице на секунду мелькнула тень, но она тут же спрятала ее за привычной невозмутимостью.

Был бы здесь вместо нее отец, мне было бы проще. Да, мы не были близки с ним, он всегда много работал и редко проводил со мной время. Но я по крайней мере всегда чувствовал его присутствие в моей жизни. Все мои счастливые воспоминания были связаны исключительно с ним, тетей Донной и собаками.

Последние годы мать активно пыталась создать видимость заботы и любви. На деле же все являлось притворством, вытканным чувством вины.

Зачем Элеонора Кавальере пришла на праздник? Чтобы показать всем лицо нового инвестора, чей якобы любимый и единственный сын учится в Институте Кроули, как и она почти двадцать лет назад. Или сыграть перед окружающими в семью, которой у нас никогда толком не было.

– Ты злишься? – заметила она.

– Нет.

– Ты всегда врал хорошо. Как и я.

Мне показалось, что она хочет сказать что-то еще, но не решается.

Я не стал ее подталкивать. Хотя мог бы попытаться узнать, что ее девичья фамилия «Айвори» забыла в списке какого-то непонятного эксперимента Дункан. Однако я был уверен, что что бы не скрывало за собой слово «Резонанс» – мать не расскажет мне правды. К тому же, тогда мне пришлось бы объясняться перед ней. У матери точно возникли бы вопросы, а признаваться в ночном проникновении в кабинет директора я не хотел. Отложу этот разговор на другой раз.

Возможно, у Люсильды было бы больше шансов разговорить ее отца. Но даже если Принц что-то и выяснит, я вряд ли узнаю об этом первым. Еще на рассвете, я вернул папку на место, сделав себе копию. Сомневаюсь, что Люсильда смогла запомнить столько фамилий за несколько минут. Значит, рано или поздно она придет ко мне за этим знанием. Тогда я решу, сколько стоит нужная ей информация.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Мабон был почти таким же, как и всегда.

По всей территории персонал Института расставил невероятно красивые шатры. Если в прошлом году они были простого белого цвета, лишенные каких-либо украшений, то в этом году сразу становилось очевидно, что у директора Дункан появилось больше финансовых возможностей. Нынешние шатры создавали впечатление, будто мы не на территории Института, а на какой-нибудь американской ярмарке, на которую приехали циркачи. Крыши шатров переливались золотым, когда на них попадали редкие лучи солнца. Ткань обтягивала металлический каркас, а место входа для железных балок закрывали мягкие кисточки, прямо как на ковре-самолете Алладина.

На прозрачных банкетных стульях лежали подушки в шитых узорчатых чехлах и небольшие пледики, которые можно накинуть на спину, если станет холодно.

В воздухе смешались ароматы выпечки, корицы и пряностей, из-за которых во рту вырабатывалась слюна, а желудок предательски сводило.

Даже моросящий дождь к этому часу стих, и из-за туч наконец выглянуло солнце.

Вокруг все смеялись и болтали за столиками. Люди выглядели по-настоящему довольными жизнью, радуясь встрече со своими родными. Ну, или почти все.

После странной встречи с Кавальере, родители какое-то время подозрительно молчали. Положение спасла Пенелопа Барнс, которая первой заметила нас и помахала рукой. Она и Присцилла сидели в окружении Шона и его опекунов – тети Мэгги и дяди Генри. Шон остался без родителей еще ребенком. После их смерти его забрал к себе брат матери и увез на ферму. Возможно, именно поэтому Шон вырос таким, каким я его знаю. Пережитая утрата не озлобила его, а наоборот, научила ценить тепло и заботу. Он не понаслышке знает о жестокости мира, поэтому сам всегда выбирает путь милосердия.

Ведьмы и колдуны бессмертны.

Никакие вирусы и бактерии не вызывают в нашем организме инфекций, а наши клетки не мутируют и не превращаются в опухоли. Мы очень медленно стареем и можем осознанно останавливать физическое развитие по эстетическим соображениям. Но бессмертие имеет одно неприятное свойство: оно не делает нас неуязвимыми. Ножевые ранения, огнестрельные, различные травмы, несовместимые с жизнью обычного смертного, вполне способны оказаться несовместимыми и с нашей.

Но даже бессмертие однажды может наскучить. Кто-то устает от долгой жизни, кто-то ищет посмертного признания и славы, а кто-то просто желает эффектно уйти. Ирландская певица Долорес О'Риордан, например, предпочла уйти путем утопления. А американский колдун Джим Джонс основал секту, убедил своих последователей совершить массовое самоубийство, а после вышиб себе мозги, став виновником масштабной трагедии, о которой говорят до сих пор.

Родители Шона погибли в автокатастрофе, когда он был ребенком. Не представляю, как Шон смог пережить такое. Должно быть тетя Мэгги и дядя Генри приложили немало усилий к его воспитанию.

– Реджина, дорогая! Как давно мы не виделись! – воскликнула Пенелопа Барнс, обнимая мою маму. – Ты все так же прекрасна.

Пенелопу смело можно было назвать роковой женщиной. Глядя на нее, не трудно догадаться, чьи гены унаследовала Силли. Та же стать, та же расчетливость во взгляде, та же манера держать голову высоко поднятой, словно весь мир принадлежит ей.

Короткая стрижка светлых волос ничуть не убавляла ей женственности. Наоборот: в сочетании с юбочным костюмом и перчатками она выглядела по-королевски.

В прошлом году на Мабоне был только мистер Барнс, а Пенелопа не смогла приехать из-за какого-то совещания. В этот раз все было наоборот. Родители Силли приезжали на праздник вдвоем около трех лет назад, когда Тео еще был жив. Полагаю, приезжать сюда вдвоем после смерти сына для них слишком тяжело, поэтому это бремя они несут по очереди.

– А ты все так же мне льстишь, – мама улыбнулась миссис Барнс, а затем ее взгляд обратился к отцу. – Джереми, ты помнишь Генри и Маргарет? Мы познакомились с ними в прошлом году.

Отец пожал руку дяде Генри и вежливо поцеловал тыльную сторону ладони тете.

– Конечно, помню. Как поживаете?

– Отлично, спасибо, – ответил дядя Генри. – Шон нам столько о вас рассказывал, что мы уже чувствуем себя с вами старыми друзьями.

Опекун Шона поправил вязаный джемпер и приобнял Мэгги за плечи. Тетя Мэгги отличалась от моей мамы или матери Силли. Она была простой домовладелицей, далекой от страстей большого мира. Шон говорил мне, что тете трудно дается выбираться на публику. Наверное поэтому дядя Генри все время оставался рядом, не позволяя ей чувствовать себя здесь чужой.

Когда я смотрю на отношения своих родителей или Мэгги с Генри, я всегда вижу любовь. Нетленную и настоящую. В детстве я всегда представляла , что однажды такое случится и со мной. Я хотела влюбиться. По-настоящему. Без остатка. Отдать человеку все, что у меня есть, и не пожалеть об этом ни на секунду. Я отчаянно пыталась понять, что именно люди называют любовью. Почему ради одного человека способны менять планы, города и самих себя. Почему смотрят друг на друга так, будто мир вокруг перестает существовать.

Однако со мной этого не произошло ни в детстве, ни сейчас. И вряд ли когда-нибудь произойдет.

Когда мы наконец сели, я отрезала себе большой кусок тыквенного пирога. Мабон можно было любить хотя бы за это. Пожалуй, пирог из тыквы был одним из немногих блюд, которые я могла есть до тех пор, пока меня не начинало тошнить. Повара Института всегда готовили его безупречно, почти на том же уровне, что и моя мама.

Забавно представить, как ради тридцати таких пирогов сотрудникам кухни Института пришлось бы тащится через весь лес к дороге, а потом обратно. А если ливень? Пожалуй, многие тыквы пали бы смертью храбрых, так и не успев добраться до кухни. А лес был бы усеян оранжевыми кишками из мякоти и семечек, если бы тот, кто нес тыквы споткнулся бы о корень или поскользнулся на мокрой листве.

Но, к счастью, кладовые и холодильники Института Кроули по волшебству заполняются необходимыми продуктами каждую ночь. Повара оставляли на кухне список того, что требовалось, а к утру все уже лежало на своих местах. Жаль, что таким образом можно пожелать лишь еду, да и магическая бумага вещь не дешевая.

– На твоей маме лица нет, – шепнула Силли, сидевшая слева от меня. – Что-то случилось?

Я бросила взгляд на маму. Она старалась много улыбаться, но улыбка получалась измученной и не настоящей. И я не могла понять, как одна мимолетная встреча способна настолько испортить настроение.

– Мы наткнулись на мать Киллиана. Они вместе учились, и похоже воспоминания у них остались не самые приятные.

Присцилла хотела спросить что-то еще, но миссис Барнс шикнула на нее и кивнула в сторону дяди Генри, который как раз увлеченно рассказывал какую-то историю.

– Именно, – кивнул он моему отцу. – Наш старший, Кристофер, видел во сне Вельзевула. Вот у наших соседей мать от Люцифера, отец от Маммона. А сыну приснился Люцифер. Так тот бедный ребенок так перепугался, что писался по ночам еще несколько месяцев!

Если оба родителя происходят от одного демона, ребенок обычно наследует ту же линию. Но если родители от разных предков, то до пяти лет ребенку во сне является тот демон, который признает его своим.

Взрослые вскоре продолжили говорить о политике и новостях в магическом сообществе. Спустя время Шон вступил в разговор о разведении лошадей, чем вызвал одобрение у своего дяди. Я слушала вполуха. Чтобы не смотреть на родителей с немым вопросом в глазах, я уставилась на купол шатра, на его швы и складки, на то, как свет просачивается сквозь ткань. Делала все, лишь бы не думать о том, что я хочу, но не могу спросить.

Я никак не могла выбросить из головы одну мысль.

Что связывает моих родителей и Элеонору Кавальере? И почему она смотрела на отца так, будто он был ее несбывшейся мечтой?

Я бы столько хотела узнать и спросить, но обстановка была неподходящей.

Сев вполоборота я начала разглядывать гостей, ища знакомые лица. Людей было столько, что мне легко могло сделаться дурно, окажись я среди них одна. Если бы родители не приехали, я бы стащила пирог с какого-нибудь стола и оккупировала комнату отдыха. Открыла бы трактат Антона Лавея, и сидела бы у камина наедине с пирогом.

Вдалеке я заметила семейство Кэмпбелл. Сара помахала мне, когда наши взгляды встретились. Она выглядела счастливой.

Справа я нашла глазами Хелен Дункан, нарядившуюся в отвратительный серый костюм и голубое пальто. Старомодный фасон и ужасное лекало превращали и без того пышные формы директора в нечто напоминающее большую грозовую тучу. Да и выражение лица женщины было суровым, словно она вот-вот извергнет из себя скоп молний.

Я пододвинула стул ближе к Присцилле, чтобы увидеть собеседника директора. Напротив Дункан стоял Август Берч в вместе с отцом. И если Август хотя бы попытался выглядеть прилично, сообразив впервые надеть белую рубашку и плащ, о существовании которого я даже не подозревала, то Мистер Берч выглядел так, будто всю ночь то ли разгружал уголь, то ли пил за него из бутылки. Разговор этой троицы явно нельзя было назвать приятным.

Где-то в три часа дня к нашему столу присоединился Джордж Гордон Байрон, и я поняла, что моя встреча с отцом потеряла какие-либо шансы на разговор, касающийся «Резонанса». Когда отец и Байрон встречались, их воссоединение предвещало долгие беседы и ностальгию по учебе в Оксфорде.

Когда Байрон опустился на свободный стул, я сразу заметила, как расслабились плечи отца. С лордом Байроном он всегда становился другим – моложе, живее, будто вновь превращался в безответственного мальчишку. Их дружба могла бы служить наглядным пособием для многих.

Я улыбнулась, представляя, как однажды буду сидеть здесь с Присциллой и ее семьей и вспоминать наши собственные глупости, случившиеся за годы в стенах Института Кроули.

– Джереми, – произнес Байрон, наливая себе сидр. – Ты отлично сохранился, выглядишь так, будто сейчас пойдешь спорить с профессором Мориссоном.

Отец по-доброму погрозил Байрону пальцем:

– Моррисон был упертым, как старый осел. Помню, мы спорили с ним три часа об экономике. Он в итоге признал, что я прав, но поставил мне «удовлетворительно» из принципа.

– Потому что ты уничтожил его любимый аргумент, – Байрон отпил сидр, и в глазах сверкнуло озорство. – Я сидел на задней парте и наслаждался зрелищем. Моррисон тогда побагровел так, что я уже начал опасаться за его давление.

– Он был хорошим преподавателем, – отец грустно вздохнул. – Просто не любил, когда студенты знали больше него.

– Выходит, быть лучшим в Институте тебе было мало? – не удержалась я.

– Вот-вот, – подключилась Присцилла. – Дурной пример заразителен.

– Не соглашусь, – возразила я. – До отца мне еще далеко.

Отец посмотрел на меня с той мягкой улыбкой, которая появлялась только когда он гордился мной.

– Твой отец, – ответил за него Байрон. – был лучшим на факультете международных отношений. Я портил статистику, а он ее улучшал.

– Ты просто не любил слушать на парах, – возразил отец.

– А ты любил, получается? – Байрон хитро прищурился. – Помнишь ту ночь, когда мы украли его жабу?

Я подняла бровь.

– Жабу? – оживился Шон.

– У Моррисона в кабинете жила жаба в террариуме, – пояснил Байрон, и в его голосе проступила почти мальчишеская радость. – Он называл ее Консулом. Мы с Джереми решили, что она должна быть свободна. Я стоял на лестнице и караулил, пока Джереми открывал окно и выпускал ее в сад.

– Вы ее украли? – спросила я, не веря своим ушам.

– Мы ее освободили, – поправил отец. – Есть разница.

Я перевела взгляд на маму. Она искренне улыбалась, качая головой.

– А я тем временем сидела дома с ребенком на руках… – произнесла мама, укоризненно глядя на Байрона. – И, судя по всему, совершенно зря ждала, когда мой муж наконец повзрослеет.