Текст книги "Ведьмы Шервудского леса (СИ)"

Автор книги: Ксения Шкуренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Я перевела дыхание и шагнула к двери, ощущая, как внутри вместе с надеждой поднимается небывалая решимость.

– Нортон должен знать правду. Я все ему расскажу, – я обернулась к Присцилле. – Дневник, план Тео, все это... Он должен знать, что за убийствами стоял дух твоего брата. Олимпия была жертвой, а не убийцей, которую все так отчаянно ищут.

– Нет! – Присцилла метнулась ко мне и с силой схватила за руку. Ее глаза были красными, но в них горела мольба, а не злость. – Пожалуйста, Люси, не надо. Не сейчас!

– Силли, да что с тобой?! Мы не можем скрывать это! Люди погибли! Шон чуть не погиб! Я сама могу оказаться следующей!

Я одернула руку.

– Знаю, – Присцилла едва сдерживала новую волну слез. – Я знаю, что он сделал. Но если ты расскажешь Нортону, то об этом узнает не только он… Еще родители! Да весь Институт! Имя моего брата будет опозорено навсегда! Как я могу допустить такое? Он все еще мой брат! Мой старший брат!

– Силли…

– Пожалуйста, – повторила она, и я увидела, как по ее щеке скатилась слеза. – Пожалуйста, дай мне сделать все самой. Я попрошу родителей забрать меня сегодня вечером. Скажу, что мне страшно и я больше не могу здесь оставаться. Я выберусь тайком на кладбище, в фамильный склеп, и сожгу его кости. Сама.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри меня сталкиваются желание сделать так, как будет правильно для всех, и желание сделать то, чего просит моя лучшая подруга.

– Ты уверена, что сможешь? – тихо спросила я.

– Да. Я обязана это сделать, и я это сделаю, – твердо ответила она, а большего мне и не было нужно, чтобы согласиться. – Я хочу закрыть эту главу. Хочу перестать жить в трауре. Хочу, чтобы Тео больше никому не смог навредить. И если я сделаю это сама, может быть, я наконец смогу отпустить его. Пожалуйста, Люси. Дай мне эту возможность.

Я посмотрела на Киллиана. Он стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с явным неодобрением.

Я перевела взгляд на Сару. Она пожала плечами и, как на духу, сказала:

– Я бы сожгла его кости к чертям собачьим, но это не мне решать.

Затем я вновь посмотрела на Присциллу. Ее глаза были полны слез, а лицо мокрым от плача.

– Хорошо, – сказала я наконец. – Ты сделаешь это, и никто никогда не узнает о тех грехах, которые совершил Теодор Барнс. Даю слово.

Присцилла кивнула, вытирая слезы.

– Спасибо... Всем вам... Спасибо.

Я обняла Присциллу, стараясь хоть как-то утешить ее и облегчить ту боль, которую принесла ей эта правда. Но порой правду необходимо сжечь, чтобы защитить тех, кто не сможет ее вынести. Именно это Силли и намерена сделать уже в эти выходные, отправившись в фамильный склеп.

Глава 14.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Прошло больше недели с тех пор, как Силли уехала. Она ответила на мой звонок лишь один раз. Сказала, что дело сделано и теперь ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности. Позже я узнала от директора, что семья Барнс решила оставить своего единственного живого ребенка дома, пока все не уляжется. Однако когда именно наступит это многообещающее «уляжется», я понятия не имела.

Я чувствовала себя паршиво, постепенно осознавая, что Нортон не позволяет мне навестить Шона вовсе не потому, что тому нужно время. Он по-прежнему считал Олимпию убийцей, которая бродит на свободе и до сих пор представляет опасность для студентов за пределами Института. Сомневаюсь, что нам было безопасно даже в собственных спальнях, вокруг которых теперь дежурили члены Ордена.

Но ужасной подругой я была не только из-за того, что даже не пыталась выбраться из Института в больницу. Хуже было другое: я так и не позвонила Шону. Ни разу. Я звонила дяде Генри почти каждый день и спрашивала, как себя чувствует его племянник. Я знала, что Шон жив и восстанавливается, но учитывая все, что произошло, жутко трусила говорить с ним.

Я бы не смогла лгать и изворачиваться. Не смогла бы утаить от Шона тот факт, что человек, которым мы оба когда-то восхищались, встал на путь, который никогда и ни за что не принял бы ни один уважающий себя колдун.

Стоило мне представить наш телефонный разговор, я тут же впадала в панику. Руки начинало трясти, сердце болезненно сжималось, в груди становилось тесно, будто мне вдруг переставало хватать воздуха. Шон, как и я, всей душой любил Теодора Барнса. Тео, нашего Тео, чье имя теперь будто застревало у меня в горле.

Но сильнее страха был лишь мой стыд перед Шоном. Стыд за то, что я подпустила Киллиана к себе настолько близко, что теперь не могла прожить и дня без его присутствия, внимания и поддержки. Стыд за то, что при виде этого парня мое сердце срывалось с привычного ритма, легкие тяжелели, а желудок сводило и начинало крутить похлеще, чем на американских горках. Стыд за то, что этим парнем был Киллиан Кавальере, но никак не Шон Маккартни.

Нет, я чувствовала себя не просто ужасным другом, а жалким человеком, который впервые познал желаемое и не хотел расставаться с этим чувством. Однако что думал по этому поводу сам Киллиан, одному Люциферу было известно. И я была рада прозябать в неведении, оставаясь при этом рядом с Кавальере. Разговаривая с ним, обмениваясь мыслями и тревогами, обедая с ним и Кэмпбелл за одним столом. Круг моих друзей в Институте и без того стремительно сужался, и компания Сары и Киллиана помогала не пасть духом окончательно.

Обеденный зал встретил меня гулом, но теперь он стал значительно тише. Студентов стало меньше, и пустые места с не занятыми столами служили лишним напоминанием о том, что здесь произошло.

Я взяла поднос, поставила на него суп с фрикадельками и прихватила несколько яблок, которые выложили в большую плетеную корзину для фруктов. А затем направилась к друзьям.

– ...и я ему говорю: «Еще раз назовешь меня деткой, и я непременно превращу тебя в жабу и отправлю в чей-нибудь котелок!», – звонкий голос Сары донесся до моих ушей, когда я оказалась достаточно близко к столу. – Нет, ну ты представляешь?! Какой идиот!

Стоило мне опуститься на свободный стул, как Сара укоризненно ткнула в меня ложкой.

– Я понимаю, что мистер Диккенс в тебе души не чает, но пусть хоть на обед отпускает, что-ли, – возмущенно сказала она, отправляя в рот фрикадельку.

– Ты пропустила весьма интригующую историю о подкатах парня с четвертого курса, – Киллиан подвинул свой поднос, освобождая место для моего. – Мне даже жаль этого несчастного.

– Не знаю, что должно произойти, чтобы у Сары появился парень, – произнесла я, обернувшись к Кэмпбелл. – Ты вообще давала хоть когда-нибудь, хоть кому-нибудь зеленый свет?

Щеки Сары начали краснеть.

– Может мне нужен кто-то конкретный, Принц.

– Боюсь, Вигго Мортенсен, при всем моем уважении, уже слишком стар для тебя.

Сара хотела что-то ответить, но Киллиан не дал ей возможности открыть рот, подхватив мою мысль:

– Ага, а Дженсен Эклс, как и Джаред Падалеки, уже счастливые семьянины, так что...

– Да ну вас, – закатила глаза Сара.

Забавно было наблюдать, как Киллиан с каждым днем становился все больше похож на обычного, совершенно нормального, социально адаптированного студента. Еще несколько месяцев назад я и предположить не могла, что у Сары появится друг мужского пола, и уж тем более не представляла, что этим другом станет Киллиан Кавальере. Все-таки в Институте в этом году произошло хотя бы что-то хорошее.

– Держи, тебе взяла, – сказала я, перекладывая яблоки со своего подноса на поднос Киллиана.

На его лице появилось неподдельное удивление.

– Мне? Но зачем?

Теперь готова удивляться была уже я. Может я что-то напутала? Не так запомнила? Может он вообще яблоки терпеть не может? Черт, что? Что не так?

– Ну как же, ты ведь говорил, что яблоки – твой любимый фрукт, – напомнила я, стараясь держаться непринужденно.

Губы Кавальере медленно растянулись в глупой улыбке, от которой его прекрасное лицо вдруг стало почти мальчишеским.

Прекрасное?

Ясно, Люсильда Принц окончательно сошла с ума. Я буквально запала на Киллиане Кавальере, как последняя пубертатная девчонка.

– А, ну, да, точно, – сказал он каким-то мечтательно-рассеянным голосом – Спасибо.

Я улыбнулась, а затем тут же уткнулась в тарелку, думая о том, как неловко выглядела эта сцена.

Дурацкие яблоки. Дурацкий Кавальере. Гораздо проще было его ненавидеть.

После обеда наша троица отправилась на факультатив Лорда Байрона. Он постоянно норовил со мной поговорить, но я ловко ускользала от очередных попыток покопаться в моих мозгах.

Однако когда «Искусство искушения» подошло к концу, незаметно уйти не вышло. Байрон словно прочитал мои мысли и намеренно встал около выхода, чтобы поймать меня.

– Полагаю разговора мне сегодня не избежать, – простонала я, запрокидывая голову к потолку.

С губ Байрона сорвался довольный смешок.

– Правильно полагаешь, – довольно произнес он, жестом указав на дверь своего кабинета.

– Нам подождать тебя? – поморщилась Сара.

– Нет. Идите без меня, – произнесла я так, словно меня собирались отвести на каторгу. Впрочем, по меркам Байрона это было бы недалеко от правды. – С первым лучом солнца, я приду на пятый день, с востока...

– Удачи тебе, Гэндальф, – сказала Кэмпбелл, с сочувствием потрепав меня по голове.

Кабинет Байрона встретил меня привычным запахом старой бумаги, жасмина и табака. Я опустилась в кресло, чувствуя, как мягкая обивка проминается подо мной. Байрон не спешил начинать разговор. Он подошел к небольшому столику, где стоял чайник, и принялся заваривать свой любимый чай.

Я принялась разглядывать кабинет, который и без того отлично знала с детства.

На стене, среди множества фотографий, особенно выделялась одна. На ней была я. Рядом со мной стоял Байрон, на снимке он выглядел почти так же, как сейчас. Та же теплая улыбка, те же добрые янтарно-зеленые глаза, смотрящие прямо в душу. Друг семьи, который не изменился с годами. А если присмотреться к вздернутому носу и темным волосам, можно было подумать, что Лорд Байрон и есть мой отец. Или, по крайней мере, брат-близнец моей матери, что звучало еще забавнее. От этой мысли я улыбнулась.

Байрон поставил передо мной чашку с жасминовым чаем и опустился в кресло напротив.

Я перевела взгляд на кружку, взяв ее в руки. Простая, с трещинкой на боку, она была точной копией той, что держал Байрон. Я подарила ему этот набор на свой самый первый учебный день в Институте. В те времена мы были близки...

Я посмотрела на самого Байрона. Его коричнево-фиолетовый костюм выглядел старомодно, но утонченно, а на шее болтался отвратительный ежевичный галстук в полоску. Этот галстук ему подарила я вместе с набором. Тогда он казался мне верхом элегантности.

Внезапно мне стало невыносимо грустно и до боли стыдно за то, как я обошлась с Байроном, чье сердце всегда было для меня открыто. Как в один день перестала делиться с ним своими секретами от родителей, как перестала приходить на чай по субботам, как перестала звать его на прогулки в лес, которые мы так тщательно скрывали от Дункан. Как перестала быть в его жизни. Как сама превратила его в своих глазах в очередного преподавателя Института, стараясь обмануть саму себя.

– Ты давно не заходила ко мне просто так, – сказал он, наконец, то, что вертелось у него на языке последние годы.

Я пожала плечами, стараясь не смотреть на него.

– Было много дел.

– Дел, – повторил он, качая головой. – Люси, я знаю тебя с тех пор, как ты появилась на свет. Проблем с памятью у меня нет, и я отлично помню, что ты всегда находила причину заявиться в мой кабинет. Даже во время особо трудных сессий, малышка.

Я сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Это помогло хотя бы ненадолго отстраниться от «малышки», которой он всегда называл меня в дни, когда мы были добрыми друзьями.

– Я не хочу говорить о том, что случилось, – сказала я, глядя на чаинки, плавающие на дне чашки.

– Прошу заметить, что я ни о чем тебя в данный момент и не спрашиваю.

– Но ты явно что-то от меня ждешь.

От такого неформального обращения мне стало не по себе. Годы засухи в наших отношениях сделали свое дело.

– Я всегда этого жду.

Он замолчал, и в кабинете повисла тишина. Я смотрела на свои руки, на трещинку в кружке, на обруч света, падающий на пол от настольной лампы.

– Ты злишься на меня, – сказала я твердо, как неоспоримый факт.

Я разбила сердце Байрона, вычеркнув его из своей жизни. Конечно, он имел полное право злиться и даже ненавидеть меня.

– Нет, – вдруг возразил Байрон. – Я на тебя не злюсь.

Лжец.

– Тогда почему ты не заставляешь меня говорить о том, что тебя волнует? Ты всегда заставлял меня. После того случая. С Оливером Берчем.

На лице Байрона тут же расцвела гротескная печаль. Та самая печаль, зародившаяся в его душе пять лет назад.

– Потому что ты уже взрослая, Люсильда. Я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Я могу только находиться здесь и ждать. Каждый день, месяц. Хоть годы. Для меня это ничего не меняет.

Я почувствовала, как мое проклятое сердце сжалось. Я не ожидала этих слов. Я действительно считала, что Байрон снова начнет расспрашивать, копаться, искать причины и выгрызать из меня ответы. И лучше бы так было. По крайней мере тогда я бы не чувствовала этой боли, стыда и вины, которые накрыли меня после его дурацких слов.

– Я заперлась от тебя, – произнесла я, держась изо всех сил, удерживая слезы. – Ты пытался помочь, а я закрылась.

Байрон медленно поставил кружку на столик.

– Да, знаю.

– И ты не злишься?

– На что? На то, что ребенок, переживший насилие, пытался защититься единственным доступным ему способом, а я этого не понимал? – Байрон поднес сжатый кулак к губам, словно ему сейчас было не легче моего от этого разговора. – Нет, малышка. Я не злюсь на тебя и никогда не злился. Я боялся, что ты никогда не позволишь себе снова доверять кому-то. Что ты проведешь всю жизнь за стеной, которую сама же и построила, а я ничем не могу тебе помочь.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком. Я хотела что-то сказать, но слова застревали внутри.

– Я не хотела, чтобы меня жалели, – выдавила я.

– Знаю.

– Я не хотела, чтобы ты пытался меня починить.

– Знаю.

– Я просто… я не знала, как сказать тебе, что мне страшно.

– Знаю, – повторил он. – Я всегда знал это, Люси.

Голос Байрона звучал, как теплое одеяло, согревающее в морозную ночь, как лучи весеннего солнца, проникающие сквозь ароматные ветви сосен, как самый оранжевый закат, выглядывающий из-за шпилей институтских башен.

И тогда я сломалась.

Слезы хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдержать. Я оставила чашку и, уткнувшись лицом в ладони, заплакала. Рыдать каждый день похоже вошло у меня в привычку.

Байрон дал мне несколько секунд, словно начал осторожничать со мной, сомневаясь в каждом своем действии или слове. А потом я услышала, как скрипнуло кресло, как приблизились шаги, как он опустился передо мной на колени. Руки Байрона легли на мои плечи.

– Люси, малышка, – сказал он тихо. – Посмотри на меня.

Я нехотя подняла голову. Его лицо было совсем близко, и я вдруг увидела, что в его глазах блестят слезы. У Байрона получалось гораздо лучше сдерживать их.

– Прости меня, – прошептала я. – Прости, что я была такой глупой и эгоистичной.

– Не ругай себя, ругай меня, – сказал он. – Ты была ребенком, которому причинили страшную боль. И ты сделала то, что считала правильным. Это не было ни глупостью, ни эгоизмом. Это была самозащита, малышка. Прости меня. Тогда я этого не понимал.

– Я оттолкнула тебя. Ты так отчаянно пытался мне помочь, а я захлопнула дверь перед твоим носом.

– Но я ведь все равно остался, – ответил он. – Я всегда буду здесь, Люси. Что бы ты ни сделала. Что бы ни случилось. Я всегда буду здесь. И всегда буду за тебя.

Я смотрела на Байрона, в его успокаивающие глаза, чувствуя, как меня начинает медленно отпускать. Как будто я годами держала на плечах камень, а теперь впервые позволила себе его сбросить.

– Я влюбилась, – сказала я вдруг, сама не ожидая, что произнесу это.

Байрон чуть отстранился, и на его лице появилось выражение, которое я не могла прочитать. Удивление? Радость? Настороженность?

– В кого?

– В Киллиана Кавальере, – ответила я без заминки.

Байрон молчал, и мне тут же захотелось провалиться под землю в самые глубины Преисподней. Я вспотела, пока наблюдала, как он переваривает эту информацию.

– Что ж, – начал он наконец. – В какой-то степени это было даже ожидаемо.

– Ожидаемо?!

– Помимо зависти и ненависти, глядя на него, я всегда замечал в твоих глазах интерес. А после турнира от первых двух чувств, судя по всему, почти ничего не осталось. – Байрон улыбнулся, возвращаясь в свое кресло напротив. – А уж о его взгляде я вообще молчу. Этот мальчик не так прост, как кажется.

– Он не мальчик, – сказала я, и тут же сама удивилась тому, насколько обиженно это прозвучало.

– Для меня все вы – дети, – Байрон пожал плечами. – Теперь я вижу, что он для тебя много значит. И я скажу тебе одно: не бойся этого.

– Но я боюсь, – призналась я. – Я боюсь, что он разочаруется во мне и уйдет.

Страх, едва облаченный в слова, тут же осел на коже неприятным холодком и мне захотелось поскорее от него избавиться.

– Пора перестать считать себя какой-то не такой, Люси, ты не сломанная вещь, требующая починки, – медленно произнес Байрон, и я впервые за вечер поймала его на магическом воздействии Асмодея, которое накрывало меня умиротворяющей аурой. – Ты боишься, что тебя снова обидят. Но если ты не рискнешь, то никогда не узнаешь, что означает быть по-настоящему счастливой. Уж поверь моему опыту.

Я на минуту задумалась о об этом опыте. Я знала о стольких романах Байрона, что смело могла бы называть его антисоветчиком в любовных делах.

Он никогда не скрывал своих похождений. Наоборот, говорил о них с той же легкостью, с какой читал мне сказки перед сном. Я помнила, как на одном из семейных застолий он обмолвился, что за один карнавальный сезон в Венеции крутил роман с двумя десятками женщин. Тогда я решила, что он преувеличивает, однако позже поняла, что, скорее всего, он еще и преуменьшал.

Его жизнь до учебы в Оксфорде и знакомства с моим отцом, была чередой скандалов. Он женился на Аннабелле Милбенк, женщине, которую сам же назвал «принцессой параллелограммов» за ее страсть к математике. Брак продлился год, а затем Аннабелла ушла от него, не объяснив причин, и публика тут же придумала сотню версий, каждая грязнее предыдущей.

В Италии он жил с графиней Терезой Гвиччиоли, замужней женщиной, которая бросила ради него мужа и дом. Ее муж, кажется, был не против. Байрон поселился в его палаццо и писал там «Дон Жуана», пока Тереза играла ему на пианино.

А еще была Маргарита Коньи, венецианская любовница, но она ушла от мужа к Байрону без его согласия, и он не смог ее выгнать. Маргарита устраивала сцены, дралась с другими женщинами, срывала маски с благородных дам, если те позволяли себе слишком много.

Кажется , Байрон любил их всех. И вместе с тем не сумел задержаться рядом ни с одной из них надолго.

– Ты сам то был когда-нибудь счастлив? – впервые спросила я у него.

– Каждый день с момента знакомства с твоими родителями. А прежде это чувство забегало лишь временами ко мне на чай, и исчезало так же внезапно, как и появлялось.

– Тогда почему ты советуешь мне рискнуть?

– Потому что эти моменты, даже если длятся совсем недолго, все равно стоят всего остального, – Байрон допил чай и поставил чашку на блюдце. – Я не жалею ни об одном из них, даже о тех что закончились плохо. Особенно о них… И о том, что осмелился и попробовал.

Байрон замолчал, и ко мне вдруг пришло осознание, что он говорил не только о женщинах и любви. Он говорил о жизни, выборе, о том, что страх – это единственное, что действительно крадет время даже у бессмертных ведьм, у которых этого времени навалом.

– Спасибо, – прошептала я.

– Всегда, пожалуйста, – ответил Байрон и, поднявшись с кресла, потянулся за чайником.

Я улыбнулась, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, а сердце вновь открывается тому, кого я обожала и любила с самого детства.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Факультатив Байрона закончился позже обычного. Поскольку всего нас осталось девять человек, Байрон мог уделить достаточно времени каждому. Из-за задержки, к тому моменту, как мы вышли из башни и оказались в коридоре, учебный корпус почти опустел. Все студенты уже давно сидели в обеденном зале, либо разошлись по своим комнатам, как испуганные зайчата.

Я шел рядом с Сарой, слушая ее очередную перепалку с какой-то девчонкой. На каждую реплику у Кэмпбелл находилось свое, филигранно подобранное ругательство. Несмотря на образ отменной грубиянки, за этим фасадом скрывалась на удивление яркая и интересная личность. Сара изучала эльфийский язык, созданный Толкином, и валирийский, который для сериала «Игра престолов» разработал лингвист Дэвид Питерсон. Бабушка Кэмпбелл была уроженкой СССР, поэтому Сара умела и любила читать русскую литературу, которую ей привозили из России. Она даже пересказала мне книгу о голой девушке, восставшей из могилы. Наверное что-то из русской классики.

Еще Сара была мастером игры Dungeons Dragons. Правда сокомандников в реальной жизни ей найти не удалось, и теперь она строила большие надежды на меня и Принц. Сара безупречно разбиралась в IT-сфере, но поступать планировала все равно на режиссерский факультет, мечтая стать вторым Джеймсом Кэмероном. И все это я успел узнал за неделю общения с ней.

Мы почти дошли до выхода из учебного корпуса, когда из-за угла появился профессор Бен Джонсон.

«Алхимия пороков» – факультатив для потомков Вельзевула и Маммона, который я, по понятным причинам, никогда не посещал. Однако о такой истеричной личности, как Бен Джонсон, был наслышан, наверное, весь Институт.

Он был из тех людей, которых природа создавала в спешке, не особенно заботясь о пропорциях. Худой, высокий, с вытянутым, как у гончей, лицом, мистер Джонсон возвышался над толпой студентов, словно маяк, предупреждающий о приближающейся катастрофе. Если встретить профессора в темноте, можно было и правда испугаться: настолько он походил на персонажа из старого малобюджетного хоррора. Кожа на его лице обвисала, собираясь в складки у подбородка и под глазами, отчего казалось, что он никогда не спал. А может, и не ел. Глаза были глубоко посаженными и впалыми, с темными кругами, придававшими ему вид колдуна, который давно смирился с тем, что мир его не понимает.

Грязные коричневые волосы торчали клоками в разные стороны, словно их обладатель только что пережил удар током или просто принципиально не пользовался расческой. Профессор постоянно поправлял их длинными, костлявыми пальцами, но это не особо помогало. Одет мистер Джонсон был в вечно помятый коричневый пиджак с заплатками на локтях, из карманов которого торчали колбы с мутными жидкостями и засаленные тряпки.

Но самое неприятное в нем был взгляд. Безумный, лихорадочный, он встречал им каждого с одинаковой смесью раздражения и обиды на весь мир. Казалось, Джонсон считал, что все вокруг ему что-то должны: уважение, внимание, признание. И когда не получал этого, он начинал жаловаться, брызгать слюной и махать руками.

Сегодня он был особенно взвинчен. Профессор Джонсон вцепился в руку директора Дункан, которая шла ему навстречу.

– Хелен, это переходит все границы! – воскликнул он, сотрясая голосом стены коридора. – Барнс прогуливает мои занятия с самого начала учебного года! А теперь она вообще решила бросить учебу! Изнеженная лентяйка! Я требую, чтобы вы приняли меры!

Дункан что-то тихо ответила ему, но я не разобрал слов. Джонсон не унимался, он махал руками и топал ногами, как ребенок которому отказали в сладком. Мы с Сарой прошли мимо, стараясь не привлекать внимания, и я услышал, как Дункан устало вздохнула.

– Я поговорю с ней, Бен. Обещаю.

Когда мы вышли на улицу, Сара фыркнула:

– Бедная Силли. Она, конечно, та еще стерва, но Джонсон – это что-то с чем-то. Он может вывести из себя даже святого, что уж там говорить о такой, как Барнс.

– Бедная Дункан, – вздыхая, поправил я.

Мы пересекли двор и вошли в жилой кампус. Я направился к лестнице, но заметив, что Сара идет за мной, минуя свой этаж, остановился.

– Разве тебе не на второй?

– Мне нужно кое-что взять, – неуверенно пробормотала Сара, глядя на ступени.

Я пожал плечами. Мы поднялись на третий этаж, и я уже собирался попрощаться, как Сара остановилась у двери моей комнаты.

– Киллиан, – позвала она тихо.

Я посмотрел на Сару и вдруг понял, что она нервничает. Сара Кэмпбелл никогда не нервничала. Она всегда была громкой, дерзкой и уверенной в себе хулиганкой. Но сейчас Сара стояла, теребя край черного худи, и явно не решалась сказать то, ради чего поднялась сюда.

– Что?

– Можно я войду? – спросила она. – Мне нужно… взять кое-что.

– В моей комнате? Что именно?

– Кофту Шона, – сказала она, и я заметил, как ее щеки чуть порозовели. – Одну из его кофт.

Я смотрел на нее и чувствовал, как в голове начинают складываться кусочки пазла.

Сара Кэмпбелл, которая без веской причины никогда не сунулась бы в мужское крыло, стояла перед дверью моей комнаты и просила кофту Шона. Не книгу, не конспект, не какую-то обыденную вещь. Кофту.

Я открыл дверь и пропустил ее внутрь.

– Ты ведь понимаешь, что он еще вернется, да? – спросил я, закрывая дверь.

– И что с того? – она сразу напряглась. – Кавальере, я просто хочу взять кофту! Мне... мне холодно.

– В Институте топят.

– Значит, плохо топят!

Я усмехнулся, но не стал давить. Видимо, у Кэмпбелл действительно образовался дефицит одежды в шкафу.

Сара подошла к кровати Шона и остановилась. Я видел, как она смотрит на его вещи: на вязаную коричневую кофту, которую он часто носил, на книгу, лежащую на тумбочке, на его подушку с новой наволочкой, которую я натянул вместо испачканной.

– Ты можешь не врать мне, Кэмпбелл. Я не слепой, и уж точно не тупой.

– О чем ты? – она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнула знакомая мне злость.

– О том, что ты неравнодушна к Маккартни.

– С чего ты взял?! – вскрикнула она, скрестив руки на груди, и я понял, что попал в цель.

Что-что, а врать Кэмпбелл не умела.

– Прости, но это очевидно.

– Очевидно? – она фыркнула. – Ты вообще ничего не знаешь, Кавальере! И ты не можешь знать, что я чувствую!

– Тогда объясни, – я сел на кровать.

Сара молчала. Я понимал, что вероятнее всего сейчас она хочет уйти, хлопнуть дверью, или грубо отшутиться. Но что-то ее сдержало.

– Никто не знал, – сказала она наконец, тише обычного. – Ни для одного человека во всем мире это не было чем-то очевидным, кроме тебя.

Кэмпбелл отвернулась от меня и снова посмотрела на кофту.

– Ты не ошибся. Он нравится мне с пятнадцати лет. Тогда я была просто глупой девчонкой, которая не знала, как подойти к парню. Я думала, что у меня еще есть время. Что я успею. А потом он подружился с Люсильдой. И я поняла, что ловить мне нечего.

Сара взяла кофту и прижала к своей груди.

– Они не вместе, – пояснил я.

– Я в курсе.

– И Люси никогда не ответит ему взаимностью.

Надеюсь.

– Возможно, – с горечью произнесла Сара. – Но это не значит, что он перестанет ее любить. Она – Люсильда Принц. Умная, красивая, она та, с кем он хочет быть. А я просто Сара. Взвинченная и вечно кричащая на всех ведьма, у которой проблемы с общением и неконтролируемой агрессией.

– Неправда, – зачем-то возразил я. – Ты многогранная личность, которой не хватает немного смелости. Маккартни наверняка считает тебя хорошей и классной.

– Правда? – она посмотрела на меня с надеждой в глазах. – Самое стремное то, что я не могу даже злиться на Люси. Потому что она моя подруга. Единственная, кого я считаю подругой. И я не хочу вставать между ней и Шоном, понимаешь? Я не знаю, что там между ними происходит, не знаю, что она чувствует, но я не хочу быть той, кто вмешивается в чужие отношения, пускай и односторонние.

Кэмпбелл замолчала, и в комнате повисла тишина. Я смотрел на нее, но видел себя.

– В том то и дело, что ты не вмешиваешься, – сказал я. – Ты просто ждешь. И это самое тупое, что можно делать в такой ситуации. Ты говорила с ней?

– С кем? С Люси?

– Да.

– Нет, – Сара покачала головой. – И не буду. Я не могу.

– Почему?

– Потому что это поставит ее в неловкое положение, – понурила плечи Сара. – Она либо соврет, чтобы меня не ранить, либо скажет правду, и тогда я буду чувствовать себя еще хуже. И потом мы обе будем делать вид, что ничего не произошло. А я не хочу этого, и не хочу терять ее.

– Ты не потеряешь ее, – уверенно произнес я. – Она не из тех, кто бросает других.

– Откуда ты знаешь? Вы знакомы то всего несколько месяцев.

Я вспомнил, как Принц бросилась помогать Бронвин на турнире. Она могла пройти мимо, и никто бы ее не осудил. Но она остановилась и заставила меня вправить плечо девушке, которую видела впервые в жизни. Просто потому, что не смогла поступить иначе.

Я вспомнил Айлин. Тело в лощине. Люсильда не прошла мимо даже тогда. Она вырубила меня, чтобы заключить сделку с полтергейстом, рискнула собственным телом, собственным рассудком, и все ради того, чтобы сообщить о смерти той, кто предала ее.

Я знал Люси Принц. Знал, что она не бросит Сару. Никогда. Даже если это будет больно. Даже если это будет глупо. Даже если это будет опасно для нее самой.

– Я знаю достаточно, – коротко ответил я. – Я видел, как она смотрела на Шона. Слышал, каким тоном произносила его имя. Видел, как она плакала из-за него. Видел, как держала его за руку, когда он умирал. И знаешь, что я понял?

– Что?

– Она действительно любит его. Но не так, как ты думаешь. Она любит его как друга и брата. Как человека, который всегда был рядом.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я видел, как она смотрит на меня, – сказал я, и только произнеся это вслух, понял, насколько самоуверенно это прозвучало.

Сара смотрела на меня несколько секунд, а потом вдруг рассмеялась.

– Ты самодовольный ублюдок, Кавальере.

– Я знаю. Потомок Люцифера, что поделаешь.

Она выпрямила спину, расправила плечи и вздернула подбородок.

– Так ты советуешь мне поговорить с ней?

– Я советую тебе не решать за нее. Ты боишься, что она отреагирует не так, как тебе нужно. Но ты не знаешь, как она отреагирует. Ты придумала худший вариант, поверила в него и теперь живешь внутри него.

Сара молчала, обдумывая мои слова.

– Поговори с ней, – продолжил я. – Что бы она ни сказала, это не изменит того, что вы друзья.

– А если изменит?

– Тогда пусть мой лживый язык покроется бородавками.

Сара все еще держала кофту Шона, прижимая ее к себе.

– Спасибо, – сказала она. – Серьезно. Ты не такой уж и говнюк, каким хочешь казаться.

– Ты тоже, – ответил я, не сдержав смешок.

Она фыркнула и направилась к двери, но на пороге Сара обернулась.