Текст книги "Ведьмы Шервудского леса (СИ)"

Автор книги: Ксения Шкуренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Эй, Кавальере.

– Что, Кэмпбелл?

– Если ты когда-нибудь сделаешь ей больно, я тебя прикончу.

– Не сомневаюсь.

Сара ушла, и я остался один в комнате. Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Впервые за долгое время я чувствовал себя частью чего-то... чего-то большего. Впервые в жизни я почувствовал себя своим. Это было необычное, но приятное ощущение.

И, как ни странно, мне это нравилось.

Глава 15.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Разноцветные листья, налетевшие на лужайку двора из леса, уже пожухли, потускнев и потеряв прежнюю яркость. Они прилипали к подошве и сбивались кучками у крыльца и лавочек. Мое любимое время года почти закончилось, а я даже не успела им насладиться. Хэллоуин впервые прошел без осеннего бала и хоть какого-нибудь торжества. Серый ноябрь казался мне бесконечным, из-за чего я еще сильнее хотела оказаться в декабре, обещавшем быть более жизнерадостным. В году я любила лишь два месяца: октябрь за Хэллоуин и декабрь за Рождество. Первый был испорчен, но, надеюсь, второй сможет меня удивить.

Выйдя во двор из учебного корпуса, я потуже затянула свой серый клетчатый шарф: бушевавший ветер явно пребывал не в духе. И, кажется, я поняла почему. На одной из влажных от прошедшего ночью дождя лавочек сидела наша староста – Элизабет Уоррен, а рядом с ней сидело жуткое чудище, гогочущее на весь двор – Кларисса. Ее ужасный смех, похожий на визг свиньи, которую отправили на убой, разносился ветром по всей территории Института. Их лучшие подруги уехали отсюда, и теперь им приходилось скрашивать одиночество друг другом. Лично я назвала бы этот тандем дуэтом королевской кобры и канализационной крысы.

Я шла через двор, стараясь не смотреть в их сторону, жаль это не делало меня невидимой перед Клариссой. Ее смех оборвался, и я заметила боковым зрением, как она толкнула Элизабет локтем. В тот же миг я почувствовала, что их взгляды впились в меня, и ускорила шаг.

– О, смотрите-ка, кто идет, – произнесла Кларисса, от этого голоса мои уши готовы были свернуться в трубочку. – Наша ходячая энциклопедия. Скажи, Принц, ты вообще когда-нибудь улыбаешься? Или ты слишком занята тем, чтобы всех вокруг считать идиотами?

Я не остановилась. Продолжала идти, глядя себе под ноги.

– Может, тебе кто-то сказал, что это выглядит умно? – продолжила она, и я услышала, как Элизабет тихо хмыкнула. – Носить одно и то же пальто два месяца, смотреть на всех сверху вниз, ходить с таким лицом, будто мир тебе что-то должен. Думаешь, тебя за это полюбят?

Я сжала пальцы в кулаки, но не обернулась. С такими, как Кларисса, выгоднее всего именно молчать. Если вступить в перепалку, она получит то, чего добивается. Если же воздержаться от комментариев и не опускаться до ее уровня, то рано или поздно Клариссе надоест и она затихнет. Хотя бы на какое-то время.

– А может, дело не в тебе, – продолжила Кларисса еще более ядовитым голосом, когда их лавочка осталась позади. – Может, ты просто проклята, а? Вокруг тебя все мрут, как мухи. Даже твоя лучшая подруга сбежала от тебя при первой возможности. Тебе это ни о чем не говорит?

Я не хотела останавливаться, но ноги сами отказались идти дальше.

– Может, ты и есть причина всего этого, – сказала Кларисса, и я услышала в ее голосе довольную улыбку. – И именно поэтому ты всегда одна. Никто не хочет быть рядом с тобой. Никто не хочет рисковать.

Слова Клариссы впились в меня, обожгли, словно крапива. Эта мерзкая злобная дрянь не знала правды. Кларисса не знала истинной причины отъезда Присциллы, не знала, какую миссию та увезла с собой.

Но почему же она не вернулась ко мне? Кости Тео сожжены, он больше не представляет угрозы, в Институте безопасно. И все ж Силли все равно предпочла остаться вдали от этого места. Вдали от меня.

Я продолжила идти и уже почти дошла до главного входа в жилой кампус, когда дверь открылась и на пороге появился Киллиан.

Он на ходу натягивал свое очередное пальто, на этот раз синего цвета. Заметив меня Киллиан остановился. Его взгляд скользнул по моему лицу, и я поняла: он сразу заметил, что со мной что-то не так.

– Ты чего такая? – напряженно спросил он.

– Ничего. Просто новая подружка твоей недобывшей считает верхом интеллекта и тактичности лишний раз напомнить всей округе, о том, какая я убогая и никому не нужная, – ответила я, кивая в сторону лавочки.

Он не спросил, что именно мне сказала Кларисса, лишь посмотрел на них, потом снова на меня. А затем сделал то, чего я совсем не ожидала.

Киллиан Кавальере окликнул их и подняв руку, показал Клариссе и Элизабет средний палец. Спокойно, без эмоций, глядя мне прямо в глаза. Я не видела, но могла поклясться в том, что Элизабет ахнула, а Кларисса чуть не свалилась с лавочки, сидя все это время на ее спинке.

Но на этом внезапные выходки от Кавальере не закончились.

Я не успела ничего сказать. Все произошло так быстро, что мне не хватило времени даже понять, что он собирается делать. Киллиан притянул меня за шарф и поцеловал. Специально. Напоказ. Так, как мужчины целовали своих женщин в фильмах. Словно этот поцелуй значил для Киллиана что-то большее, чем просто поцелуй. Словно это было не прикосновение губ, а публичное заявление.

Он целовал меня долго и упорно, а я отвечала на каждый его поцелуй, будто была сбившимся с дороги путником, а Киллиан долгожданным оазисом, из которого теперь жадно пила. В этот момент я жалела лишь об отсутствии кровати и приватности.

Когда он резко отстранился, я уже не могла дышать. Щеки горели, а в голове было пусто.

Киллиан посмотрел на меня с той самой напыщенной ухмылкой, которую я ненавидела и, кажется, любила одновременно. А затем, как ни в чем не бывало, ушел в сторону учебного корпуса, оставив меня с ощущением голода, которое этот поцелуй только разжег, и полнейшей растерянностью.

Черт бы его побрал.

Но зачем? Зачем Киллиан это сделал? Чего он хотел добиться? Позлить Элизабет? Или это был своеобразный дружеский жест поддержки? Ради семи смертных грехов, что бы он ни хотел этим сказать – это было волшебно.

Я огляделась. Во дворе почти не было студентов, лишь несколько компаний, которые разбрелись по разным частям территории. Мало кому нравилось гулять под надзором сотрудников Ордена, которых Нортон выставил по всему периметру. И если уж под взглядами взрослых дядь кому-то дискомфортно просто гулять, то нечего и говорить о том, как неловко в их присутствии целоваться.

Я сделала над собой усилие и заставила ноги довести меня до кампуса. Колени, как и руки, дрожали, хотя на улице было не слишком холодно, а оделась я тепло. Необходимо срочно выбросить из головы этот треклятый поцелуй и уж точно перестать воображать, чем могло бы закончиться его продолжение, окажись мы сейчас в спальне.

Войдя в жилой кампус, я сразу увидела Сару и улыбнулась ей. Она сидела на диванчике слева от входа и болтала ногами. Я настолько привыкла к ее бордовым волосам, что их новый зеленый цвет, напоминавший морскую капусту, казался мне чудным и инородным. Метаморфозы – отличный предмет. Особенно, если ты обожаешь яркий цвет волос, но живя у черта на рогах не имеешь возможности покупать новую краску каждый месяц.

Однако улыбка моя пропала вскоре после того, как я увидела чемодан и дорожную сумку, стоявшие на полу за диваном.

– Куда-то собралась? – спросила я, обходя Сару, чтобы убедиться в том, что чемодан мне не привиделся.

Кэмпбелл откинулась на спинку дивана, сползая вниз, и похлопала рядом с собой, предлагая мне сесть рядом. Я приняла это предложение, чувствуя неладное.

– Прежде, чем ты меня возненавидишь, требую заметить, что я специально ждала тебя, – Сара смотрела то на меня, то на угол под потолком, покрытый толстым слоем колышущейся паутины. – И я бы дождалась тебя в любом случае, поскольку уехать не попрощавшись со своим другом – это отвратительно. А ты, Люсильда, мой друг. И надеюсь, что им ты и останешься.

У меня отпала челюсть.

Уехать? Нет, кто угодно, но точно не Сара Кэмпбелл. Если кто-то и смог бы увести Сару из Института, так это жнец смерти, который в последнее время и без того часто к нам заглядывал.

– Уехать? – переспросила я.

Лицо Сары покраснело, а глаза остекленели. Она быстро заморгала, прогоняя непрошеные слезы.

– Родители решили забрать меня, – раздраженно сказала Сара. – Насильно, как последние варвары! Они сказали, что Институт Кроули перестал оправдывать свою репутацию, что я должна вернуться домой и бла, бла, бла! Они уже даже почти приехали, отложив ради этого все свои гребанные дела!

Я смотрела на Сару, и с каждой сказанной ею фразой меня словно все сильнее и сильнее душила невидимая рука. Я чувствовала, как внутри меня все сжимается.

Только не это, пожалуйста.

Сара, не сдавайся, не уезжай. Не оставляй меня.

Родители хотели забрать ее. Мои хотели того же. Как и родители большинства оставшихся студентов. Хотя правильнее теперь будет сказать меньшинства. Институт пустел с каждым днем, а те, кто оставался, оставались либо из-за ненадобности родителям, либо по каким-то своим причинам: из-за друзей, любимых, учебы...

– Но я узнала от Нортона, – продолжила Сара, повернувшись ко мне, – что Шона отпустили домой. Его опекуны забрали его обратно на ферму. И они не планируют возвращать Шона в Институт, пока он не восстановится.

Сара замолчала, вцепившись обеими руками в собственные бедра. Она нервничала, вот только я не могла понять почему. Пунцовое лицо Сары в сочетании с новым цветом волос делало ее похожей на арбуз, который вот-вот лопнет.

– Я позвонила Шону, – сказала она наконец. – Потом его тете с дядей. А после уже и своим родителям.

Сара явно что-то придумала, но по какой-то причине боялась рассказать об этом мне. В чем же дело, Кэмпбелл?

– Я сказала предкам, что не вернусь домой. Но впарила им другой вариант, который в целом их тоже устроил. В общем, я поеду на ферму семьи Маккартни.

Я пыталась собрать мысли в кучу и сказать хоть что-то, но Кэмпбелл уже понесло:

– Да, я знаю, как это выглядит! Я знаю, что это странно! Но я хочу быть рядом с ним! Даже если он не замечает меня! Даже если он никогда не посмотрит в мою сторону! Я просто хочу быть с ним... Я знаю, что это, наверное, глупо, и ты, наверное, сейчас думаешь, что я сошла с ума, и, может быть, ты права, но я…

Сара говорила все быстрее, и быстрее. Я видела, как ее пальцы впиваются в ткань, как костяшки белеют, а между ними начинает проступать дым. Сара сжигала джинсы, сама того не замечая. Ее магия начала выходить из-под контроля.

Она замолчала, но только потому, что я взяла ее за руки.

– Подожди, – сказала я, желая во всем разобраться. – Выдохни.

Я показала Кэмпбелл, как пользоваться носом и ртом, проведя ее через несколько простейших дыхательных упражнений.

– Так тебе нравится Шон? – переспросила я, когда руки Сары перестали дымиться. – Я правильно тебя поняла?

Сара коротко и резко кивнула. Это признание далось ей с трудом.

– Больше, чем просто нравится, – уточнила, тут же спохватившись: – Вот дерьмо! Прости, я...

Такая неожиданная информация просто не хотела укладываться у меня в голове. Я была готова поверить в то, что это розыгрыш, или в то, что настоящий убийца не дух Теодора Барнса, а Сара Кэмпбелл, чем в то, что она настолько сохнет по Шону, что готова переехать к нему жить.

И чего же она хотела от меня? Одобрения? Разрешения?

Сара явно боялась, что я озлоблюсь на нее. Она сидела передо мной, готовая к удару, но я не чувствовала ненависти. Я не чувствовала ничего, кроме странного пугающего облегчения.

Шон любил меня. Он был моим маяком, сильным плечом и последним оплотом. Тихой и теплой исповедальней, к чьим стенам я была готова прирасти, лишь бы не выходить за ее пределы.

Но я никогда не хотела, да и не смогла бы провести всю жизнь в храме, каким бы безопасным и уютным он не был. Мне нужна не исповедальная комната с лучшим в мире священником. Мне нужно иное место и иной человек. Иной колдун. И Сара, сама того не зная, дала мне разрешение наконец признаться в этом самой себе.

Если она любит Шона, то так сильно, как я не смогла бы полюбить в ответ. Сара хочет быть рядом с ним, она готова ждать, готова бороться, рисковать собой. Я – нет. Именно поэтому я не заслуживаю Шона. И никогда не заслуживала. Я без сожалений отдала бы свою жизнь за него, но это был бы максимум моих возможностей.

– Сара, – сказала я, приводя мысли в порядок. – Ты не должна извиняться.

– Должна, – она покачала головой. – Я знаю, что вы с Шоном… Ну, вы близки. И я не хочу вставать между вами. Я не хочу...

– Между нами ничего нет, – перебила я. – Шон – мой друг. Но между нами никогда ничего не будет.

– Ты серьезно?

– Серьезно, – уверенно произнесла я, глядя в ее блестящие карие глаза. – Я люблю Шона, он часть моей семьи. Но я никогда не сделаю его счастливым, так что...

– Ты не представляешь, насколько охрененно слышать это от тебя! А он? Он тоже… ничего не чувствует?

Я замялась. Я не могла сказать «не знаю» – это было бы слишком удобной ложью. Но и отмахнуться от этого я тоже не могла.

– Он... – начала я, подбирая слова. – Он испытывал ко мне что-то. Раньше. А что он чувствует сейчас, я не знаю. Мы давно с ним не говорили... Но я знаю, что он заслуживает того, чтобы кто-то был рядом. И я уверена, что этим человком должна стать ты.

Сара посмотрела на меня с такой детской надеждой, что у меня заболело сердце.

– Ты правда так думаешь?

– Правда, – сказала я. – И если ты поедешь к нему, будешь рядом, скажешь то, что сказала мне, возможно, он наконец увидит того, кто все время маячил у него перед носом.

Сара выдохнула, и я почувствовала, как ее пальцы наконец-то расслабились в моих ладонях. Она больше не сжигала себя изнутри.

– Я буду писать тебе. Каждый день! И не волнуйся, я скажу ему. Скажу правду о Тео. Для меня брат Барнс был обычным студентом, но для тебя он значил нечто большее, так что можешь больше не думать об этом, хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Спасибо, – прошептала я, заключая Сару в объятия.

Я не хотела, чтобы Сара уезжала, но не из-за всей этой Санта Барбары с Шоном, а потому, что она была моей подругой. Все эти месяцы, все эти дни, с самого начала учебного года Сара была рядом, даже тогда, когда я этого не замечала. Когда считала ее просто знакомой, приятельницей, шумной проблемной девчонкой с которой можно перекинуться парой фраз.

Я ошибалась.

Сжав Сару крепче я почувствовала, как она выдохнула, сбросила груз, который слишком долго тащила на себе. Мы сидели так, наверное, минуту, а может и дольше. А потом Кэмпбелл отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

– Ну все, хватит соплей, Принц, – сказала она, вставая с дивана. – А то я сейчас размякну, а мне еще чемоданы тащить и личную жизнь налаживать.

Я улыбнулась, видя перед собой привычную Сару. Она поцеловала меня в макушку и подхватив свои вещи и направилась к выходу.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Поцелуй с Принц вскружил мою голову и задал всему оставшемуся дню прекрасное настроение. Жаль лишь, что оно непременно испортится, когда я переступлю порог кабинета директора.

Это был наш первый прилюдный поцелуй. Первый поцелуй, когда мы оба оставались под воздействием только собственных чувств, а не чужой магии. Я хотел ощутить Люсильду своей хотя бы на короткое мгновение. Но больше всего я хотел, чтобы все вокруг узнали, что она моя. Хотел, чтобы и сама Принц хотя бы на секунду представила это. Представила нас.

Прежде я сторонился подобных мыслей, вытравливал их из головы, словно болезнь. Но со временем я так устал лгать самому себе, что просто смирился со своими чувствами. С тем, что думаю о Принц каждую минуту. С тем, что голос ее звучит в моей голове даже когда ее нет рядом. С тем, что когда она смотрит на меня, я забываю обо всем на свете.

Я медленно поднимался по лестнице на третий этаж, когда увидел через окно Сару, которая тащила сумку и чемодан в сторону ворот, куда за ней должен приехать дядя Шона. Вот же вредная ведьма. Я просил ее подождать меня, чтобы помочь донести вещи, но кто же я такой, чтобы Сара Кэмпбелл слушалась. Она неисправима.

Кабинет Дункан был последним местом, где мне хотелось сейчас находиться.

Мать приехала в Институт час назад. Она позвонила директрисе и попросила о встрече, а та, разумеется, не смогла отказать одному из главных инвесторов. Дункан выделила свой кабинет для «семейного разговора». Как будто то, что нас с матерью связывали узы крови, автоматически делало нас семьей.

Я заставил себя открыть дверь и зайти в кабинет. Директора внутри не оказалось. Ее кресло за столом стояло нетронутым, а чашка с кофе одиноко поблескивала на краю стола.

Зато возле стола стояла она.

Мать.

Элеонора Кавальере выглядела безупречно, как и всегда. Коричневое пальто, застегнутое на все пуговицы, идеальная укладка, легкий макияж, подчеркивающий ее холодную красоту. Она улыбнулась, когда я вошел. Эта улыбка была такой же фальшивой, как и все остальные, которые я видел за свою жизнь.

– Киллиан, – мягко произнесла она, старательно изображая ласку. – Наконец-то мы встретились, дорогой.

Я остановился на пороге. Не хотел подходить ближе, не хотел чувствовать запах ее духов и вспоминать то, что старательно пытался забыть.

– Где Дункан? – спросил я, обводя глазами кабинет еще раз.

– Я попросила ее оставить нас наедине, – ответила мать, и ее приторная улыбка стала еще шире. – Нам нужно поговорить без свидетелей.

Элеонора плавно и грациозно подошла ко мне, раскрывая объятия.

Я отступил.

Мать замерла. Ее руки повисли в воздухе, а в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на раздражение.

– Зачем ты здесь? – спросил я, не тратя времени на любезности. – Ты никогда не приезжаешь просто так.

Она опустила руки и, вернувшись к столу, присела на край столешницы.

– Я приехала забрать тебя, конечно же, – непринужденно сказала она.

Я рассмеялся от ее наивности.

– Нет, – сказал я.

Мать театрально подняла бровь.

– Прости?

– Я сказал «нет». Я не поеду.

Элеонора не привыкла к отказам, особенно когда отказывал ей я.

– Киллиан, это не обсуждается, – ее голос стал жестче. – Я имею полное право решать, что для тебя лучше.

– Ты имела право, – поправил я. – Когда я был ребенком. Когда я не мог сам решать. Сейчас я совершеннолетний, и сам решаю, что для меня лучше.

Мать замолчала. Я видел, как ее лицо меняется: фальшивая улыбка исчезает, уступая место холодной маске, которую она носила все эти годы. Маске, которую я ненавидел больше всего на свете.

– Здесь опасно. Здесь убивают студентов.

– Да ну, правда? Скажи, это не вызывает у тебя некоторой ностальгии?

Элеонора замерла, ее глаза расширились, словно я сказал что-то, чего говорить не должен был.

– О чем ты? – в голосе матери появилась настороженность.

– О «Резонансе». Об эксперименте, в котором ты участвовала. О том самом эксперименте, во время которого погибли студенты. Здесь, в этом Институте двадцать лет назад.

– Откуда ты знаешь? – кажется, я впервые услышал в ее голосе страх.

– Это неважно, – ответил я. – Мне плевать, что ты делала. Мне плевать, почему ты участвовала. Но не смей приходить сюда и говорить мне об опасности, когда ты сама была частью того, что стоило жизни двенадцати студентам.

На лицо Элеоноры легла тень паники. Она отвела взгляд и посмотрела на старый ковер, лежащий на полу. Моя мать выглядела жалко, как никогда в жизни. Интересно, она хоть немного сожалеет о том, что про ее грехи узнал родной сын? Или ее волнует лишь собственное благополучие? К сожалению, многие вопросы в жизни остаются без ответов.

– Я не хотела, – сказала она наконец. – Я не знала, что все так закончится.

– Но ты предпочла трусливо молчать, – безжалостно ответил я. – Ты подписала договор на крови и молчала двадцать лет. Ты позволила всем думать, что виной всем трагедиям была магическая холера. Ты позволила родителям погибших жить с ложью. Ты позволила Дункан продолжать управлять этим местом, как будто ничего не случилось.

– Киллиан...

– Я не закончил, – перебил я. – Не думай, что я остаюсь здесь потому, что мне нравится опасность. Я не такое чудовище, как ты. Я остаюсь в Институте, потому что здесь есть человек, который мне нужен. И потому что я не собираюсь убегать, поджав хвост, как последняя трусливая шавка.

– Почему? – Элеонора прищурилась. – Из-за той девушки, да? Из-за Люсильды Принц?

Я замер. Она знала? Конечно, она знала. Но откуда? В Институте десятки девушек, но Элеонора угадала с первого раза.

– С чего ты взяла? – спросил я, стараясь не выдавать волнение.

Из накрашенных малиновой помадой губ матери вырвался самодовольный смешок. Она смотрела на меня так, будто знала что-то, чего не знал я. Будто держала в руках козырь, который собиралась выложить на стол.

– Мне так жаль тебя, дорогой, но все, что ты чувствуешь к этой девушке – ложь.

По позвоночнику поползло что-то холодное и липкое, будто между лопаток пустили слизня. Не помню, когда в последний раз я так сильно переживал.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я была молодой, я любила одного человека, – медленно начала мать, и в ее голосе появилась какая-то пугающая торжественность, словно эта история годами ждала своего часа. – Джереми Принц. Я любила его так сильно, что готова была на все. Даже стать участницей бесчеловечного эксперимента обезумевшей директрисы. Но он выбрал не меня. Он выбрал Реджину. И тогда я сделала то, что делают глупые девчонки. После выпуска я наслала на Реджину проклятие. Я хотела, чтобы она разлюбила моего Джереми. Я хотела, чтобы он остался со мной.

Я слушал, чувствуя, как холод внутри медленно добирается до пальцев. Какова вероятность что отец вашей возлюбленной был любовью вашей чокнутой матери? Люцифер милостивый... Да какого черта?!

– Однако я не знала, что Реджина была беременна, – продолжила мать голосом, лишенным всяких эмоций. – Отворот не сработал так, как я хотела. Он отразился. Он не разорвал их связь, а наоборот укрепил ее. А часть проклятия перешла на ребенка. На твою Люсильду Принц.

– Такого рода магия всегда требует оплату. Какую цену ты заплатила? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Я знал его еще до того, как она открыла свой грязный рот.

– Ты прав. Откат за ворожбу должен был куда-то уйти. И он ушел в тебя, дорогой, ведь не одна Реджина в то время ждала ребенка. Когда ты родился, я заплатила за свою ошибку тобой. Твоими свободой и чувствами. Думаешь ты просто так за всю жизнь ни разу не влюблялся? Не заводил друзей?

– Ты хочешь сказать, что я влюблен в Люсильду Принц из-за тебя?

– Да, именно так, – сказала она. – Ты наверняка почувствовал некое притяжение к ней, как только увидел. Да? Но не расстраивайся, то колдовство должно было отразиться не на одном тебе, а вас обоих.

Я смотрел на Элеонору, и мне хотелось задушить ее собственными руками. Размазать ее лицо о стол директора, вырвать из нее хотя бы часть той боли, которую она оставила во мне. Мерзкая тварь. Жалкое ничтожество.

Я наконец-то понял, чем заслужил нелюбовь матери. Я был лишь ценой, которую она когда-то согласилась заплатить, и живым напоминанием о собственной неудаче.

Внутри меня начало все рушиться. Все, что я чувствовал, все, о чем я думал, все, во что я верил: все это могло быть ложью. Магией. Гребанной ворожбой моей матери, последствия которой спустя годы добрались до нас с Люсильдой.

Ярость поднялась во мне горячей волной, но я не дал ей выхода. Я не хотел уподобляться Элеоноре.

Я не чудовище.

– Мне плевать, – заявил я.

Мать удивленно вскинула бровь.

– Что?

– Мне плевать, – твердо повторил я. – Мне плевать, всему виной магия или нет. Плевать на то, что ты сделала и как это отразилось на нас с Принц. Я все равно не изменю свое решение. Я не поеду с тобой, а останусь здесь. С ней.

Элеонора смотрела на меня долго. Мы словно играли в идиотские гляделки, и в конце концов отвела взгляд именно она.

– Тогда ты останешься один, – угрожала мне мать. – Без семьи. Без поддержки. И без меня.

– Я уже давно один. Ты просто не хотела этого замечать.

Она встала, поправила пальто, и посмотрела на меня с тем самым снисходительно-уничижительным выражением, которое я ненавидел.

– Я уезжаю завтра утром, – сказала она. – Если ты не передумаешь, я не стану тебя заставлять. Но не жди, что я вернусь.

– Я и не жду, – сказал я, стиснув зубы. – У меня никогда не было мамы, а такая, как ты мне без надобности.

Элеонора прошла мимо меня, сохраняя на лице легкую улыбку, и вышла из кабинета, так и не обернувшись. Дверь закрылась за ней с глухим стуком.

Я остался стоять посреди пустой комнаты, чувствуя, как ярость медленно утихает, оставляя после себя боль и ту пустоту, к которой я, казалось, уже привык. Когда я коснулся щеки, пальцы оказались влажными.

Гребанная Элеонора!

Мне хотелось разнести кабинет Дункан к чертовой матери, но я не мог этого сделать. Хотелось что-нибудь разбить, кого-нибудь ударить, заставить мир хоть на секунду почувствовать то, что происходило внутри меня. К счастью, Люцифер не обделил меня благоразумием.

«Все, что ты чувствуешь к этой девушке – ложь.»

Я прокручивал слова матери в голове снова и снова, как заезженную пластинку. Моя мать, женщина, которая должна была защищать меня, оберегать, любить. Вместо этого она влезла в чужую жизнь, а потом заплатила за собственную ошибку моей.

Я не хотел верить в это. Это не могло было быть правдой.

Но в глубине души я знал, что Элеонора не лгала. Я люблю Люсильду Принц. И любовь эта возникла не сама по себе, а как данность, как связь между откупом и проклятой душой.

Я должен ей все рассказать. Люсильда имеет право знать.

Но я не мог. Не сейчас. Не тогда, когда она только начала мне доверять, когда наконец-то впустила меня в свою жизнь.

Трус! Жалкий трус!

Я вышел из кабинета, разъяренно хлопнув дверью, и направился к лестнице. Мне нужно было увидеть Люсильду.

Я вышел во двор и направился в жилой кампус, затем поднялся на второй этаж и остановился перед дверью ее комнаты. Я поднял руку, чтобы постучать, но замер.

Что я скажу ей?

«Привет, давно хотел сказать: я люблю тебя. Но не волнуйся, все это магия!»

Или:

«Привет, помнишь я предположил, что ты асексуальна? Отлично! Так вот, я ошибся, поскольку твое тело реагирует лишь на меня благодаря моей любимой мамочке!»?

Нет.

Я понятия не имел, что следует говорить в такой ситуации. Поэтому просто стоял и смотрел на дверь, а потом развернулся и ушел прочь.

Вечер прошел незаметно. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как дождь барабанит по стеклу, мечтая лишь о том, чтобы все это оказалось кошмарным сном.

Но это был не сон. Это была моя жизнь.

В дверь постучали. Я не ответил. Постучали снова. Настойчивее. Люцифер милостивый, да что же это?! Если это Элеонора, на сей раз я ее точно убью.

– Открыто, – сказал я, поднимаясь.

Дверь открылась, и на пороге появилась Люсильда.

Она была в своей обычной одежде: широкие черные брюки и красный лонгслив с пауком, который мне совершенно не нравился. Волосы Люсильды были как всегда растрепаны, а бледная кожа щек приобрела розовый оттенок. Она запыхалась, словно бежала сюда.

– Ты в порядке? – растерянно спросил я.

Люсильда не ответила. Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Она пристально смотрела на меня и мне стало неуютно.

– Что не так, Принц?

– Сегодняшний поцелуй, – сказала она наконец. – Это была дружеская услуга? Или за ним стояло что-то большее?

Мое сердце забилось быстрее, а губы сами собой растянулись в улыбке, которую я не сумел сдержать.

– Разве друзья так целуются? – спросил я.

Принц чуть наклонила голову, делая вид, что не понимает моих намеков.

– Тогда почему ты так резко оборвал поцелуй? – сказала она, медленно приближаясь ко мне.

– Когда мальчику очень нравится девочка, – начал я. – Тело мальчика может дать специфическую реакцию. Которую нежелательно демонстрировать посреди двора. Смекаешь, Принц?

– Правда? – спросила она, остановившись передо мной на расстоянии вытянутой руки.

В зеленых глазах Принц плясали самые настоящие чертики. Она специально провоцировала меня.

– Если ты будешь задавать тупые вопросы, я буду вынужден продолжить то, что так грубо прервал днем.

Принц сделала еще один шаг, и я почувствовал запах яблок. Ее запах. Тот самый, который преследовал меня с первой нашей встречи.

– Ради этого я и пришла, – сказала она и поцеловала меня.

Я ответил ей, притягивая Принц к себе, запуская пальцы в ее волосы.

Она, не отрываясь от моих губ, торопливо расстегнула пуговицы моей рубашке. Я же вынужденно прервал наш поцелуй лишь раз, чтобы стянуть с Люсильды дурацкую кофту. Кровать скрипнула под нами, когда Люси села на меня. Все, что было в моей жизни прежде в этот миг потеряло смысл. Словно все, чем я жил, все, ради чего тянул это существование, привело меня именно сюда.

Когда мы наконец остались без какой-либо одежды, Принц посмотрела на меня без страха и сомнений. И я понял, что она не отступит.

– Ты прекрасна, – прошептал ей в губы я.

– Заткнись, Кавальере, – сказала она и тут же поцеловала меня снова.