Текст книги "Берег тысячи зеркал (СИ)"
Автор книги: Кристина Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)
– Борт "147". Механизация положения ноль. Шасси убраны. Высота перехода.
Выравниваю штурвал, улавливая, как невозможно ярко солнце слепит глаза. Сразу становится легче дышать, а в груди развязывается узел. Я дома.
– Воздушное пространство Италии требует смены эшелона на триста пятидесятый по восточному направлению. Удачного полета и мягкой посадки, борт "147".
– Принято. Благодарю.
Джеха ухмыляется, всматриваясь в небосвод. Он знает, как я не люблю плавный взлет. Моя машина способна взлететь резко и вертикально. Так стремительно, что воздух замирает в легких, а кровь остывает на доли секунд, будто ты паришь в невесомости. Она гудит, тело застывает, а в ушах стоит гул. Точно с таким же чувством, я брал Веру. Проклятье. Однако стоит вырваться за облака, как глаза компенсируют потерю чувствительности сполна.
Однажды побывавший в небе, не забудет его никогда… Оно говорит через взгляд. И как ни странно, а возможно, и в наказание, весь полет до Гонконга, оно говорит взглядом Веры. Даже после дозаправки и нового взлета, ничего не меняется. Оно по-прежнему говорит ее глазами. Смеется в окнах закатными лучами. Оказывается, у них есть голос. Или я просто рехнулся окончательно. Ведь спустя восемь часов полета, злость уходит, а раздражение сменяет нестерпимая тоска. Взгляд все чаще возвращается к крестику на щетке. Он дрожит в такт работы приборов, пока прищурившись, я допиваю шестую по счету чашку кофе. Его вкус стал необычно противен. Видимо, я выпил слишком много, если во рту горчит все сильнее.
– Отдохни хоть немного. Я справлюсь, пупсик, – Джеха возвращает в реальность, и, наконец, я решаюсь нарушить тишину, наплевав на самописец.
– Она замужем, – сухо и тихо произношу, вызывая немой шок на лице друга.
Он, молча, осматривает меня, видимо не в состоянии постичь, какой его "пупсик" бесстыжий и похотливый зверь.
– Да ты шутишь? – наконец, подает голос Джеха. – Тогда почему… Нет, стой. Не говори ничего. Это слишком даже для такого животного, как я. Ты вообще, что ли?
– Он летчик. Военный, – продолжаю, цепко мазнув взглядом по приборам. Автопилот в порядке, датчики давления и высоты тоже. Потому я спокойно делаю новый глоток горькой отравы. Именно таким, за эти несколько часов, становится кофе, который всегда любил. – И он разбился.
Добиваю Джеха, добавив последний аргумент. Друг в немом ступоре не может проронить и слова. Лишь спустя некоторое время, он пришибленно выдыхает, произнося:
– Тэба-а-а. *(Ничего себе) Да, это же… судьба? Как так-то? Он погиб, что ли? Я уже ничего не понимаю.
– Не погиб. Он прикован к постели, Джеха. Едва ли не в вегетативном состоянии, – заканчиваю холодным шепотом.
– Обалдеть, – продолжает друг, а я решаюсь задать главный вопрос:
– Я не могу понять ее поступка. Он мне мозг и все мысли выел. Не могу больше. Она сбежала. Просто удрала утром, как только узнала, что я тоже… пилот, – предусмотрительно останавливаю себя, едва не выдав военную тайну. – Это странно и жутко неприятно. Понимаешь? Я не могу понять ее. Ведь…
– Ты и не поймешь. Не старайся даже, – вдруг ядовито замечает Джеха. – Ты черствый, молчаливый и скрытный. Как с тобой говорить? Я бы побоялся на месте женщины проводить допрос такому, как ты.
– Ты не лучше, – парирую.
– У меня хотя бы чувство юмора есть. А ты этим не обременен.
– Ты ответишь, или будешь язвить, как аджумма? – Кошу взгляд, улавливая такой же холод в глазах Джеха.
– А ты сам не понимаешь, – почему? Тебе надо разжевать? Я хоть и не знаток в белых женщинах. Но тут дело вовсе не в этом. Страх, пупсик. Она испугалась того, кто ты. Это же очевидно, и дураку понятно.
– Видимо, я хуже, чем дурак. Потому что не понимаю, – кисло бросаю.
– Значит, Сара и здесь успела наследить, – прежде, чем взяться за штурвал, замечает Джеха. – Уверен, ее рук дело. Я еще на банкете заметил ее странные выходки.
– Это уже не имеет значения, – спокойно отвечаю. – Я все равно не понимаю поступка Веры.
И видимо, больше не представится возможности спросить ее лично. Тогда смысл в этих самокопаниях? Его нет. Мы не встретимся с ней, а то, что произошло, либо уничтожит меня, и я действительно останусь до конца один, либо я сумею справиться, и найти женщину. Хотя и понимаю, что после такого, у меня вряд ли выйдет проявить искренность.
– Борт "147" Борт "147" Отзовитесь. Говорит диспетчер аэропорта Ин Чхон, – в наушниках раздается голос диспетчера.
– Борт "147" слушает. Говорит командир борта Кан Чжи Сан, – немедленно отвечаю, а переглянувшись с Джеха, замечаю тревогу в его глазах.
– Ин Чхон закрыт из-за плотного грозового фронта и шквального ветра. Низкая облачность. Не сесть. Как слышно?"
– Слышно хорошо. Мы заняли триста пятидесятый эшелон. Ваши указания? – отвечаю, убирая чашку, и сверяя слова диспетчера с приборами.
– Вам придется садиться в Чеджу. Там ситуация спокойная. Фронт движется на север вглубь полуострова. Однако вы почти на подлете, потому придется лететь на Чеджу. Как слышно?
– Вас понял. Берем курс на Чеджу-до. Высота три с половиной тысячи миль. Меняю эшелон, – приняв управление, начинаю заход на смену высоты и поворот.
– Смена курса принята. Нижние эшелоны свободны. Перевожу на диспетчерскую Чеджу. Мягкой посадки.
– Принято. Благодарю, – быстро ответив, слышу недовольство Джеха.
– Какого кумихо именно сейчас, когда Кан Мари ждет в Ин Чхоне? Проклятье, – продолжает сетовать друг.
– Давление в норме. Поворачиваем крошку, но плавно, – коротко отдав команду, пытаюсь выровнять штурвал, но он стоит в мертвой точке.
– По приборам идем ровно. Я не могу понять, откуда взялся крен на правое крыло? – замечает Джеха.
Осмотрев кабину действительно улавливаю крен на правую сторону. Приборы лгут? В недоумении осматриваю все еще раз. Здесь что-то не так. Машина не может так себя вести без причины.
– Мы идем вслепую? – тихий вопрос Джеха сбивает с толку. – Это ведь невозможно. Автопилот отключен. Отклонений от курса нет. Тогда почему она не поворачивает, и не отдает управление?
– Ответ может быть только один. Автопилот не отключился. Приборы показывают, что все в порядке, и, похоже с ними тоже проблема. Крен из-за того, что курс до сих пор не изменился. Она поворачивает на Ин Чхон, – сухо отвечаю, а в наушниках появляется голос знакомого диспетчера.
– Борт "147" Почему вы до сих пор не изменили курс? Вы слышите? Вы движетесь прямо в центр циклона. Немедленно меняйте курс. Вы теряете высоту. Вы теряете высоту. Как слышно? Что у вас случилось?
Стиснув зубы, ощущаю, как штурвал не слушается. Он никак не дает выровнять крен, а значит, мы действительно до сих пор движемся в сторону Ин Чхона. С трудом удерживая штурвал, быстро отвечаю:
– Борт "147". Слышно. Крен по правому крылу и потеря ручного управления. Предположительно отказ левого двигателя. Сбой электроники. Высота две с половиной тысячи миль.
– Вас понял. Готовим полосу. Проклятье, – диспетчер явно нарушает инструкции, но я с ним чертовски согласен.
И, кажется, я знаю, кто его на нас наслал.
– Приготовься, Джеха, – сухо чеканю, когда первые капли дождя достигают стекла кабины. – Будем садить в слепую и без одного двигателя.
– Ты уверен, что причина в электронике, и отказе движка? – Джеха с трудом удается удерживать штурвал.
– В такой ситуации, я не могу быть уверенным ни в чем. По моей команде, тяни штурвал на себя. Надо попытаться набрать высоту и перелететь фронт.
– Понял, – Джеха немедленно выполняет указания.
После нескольких неудачных попыток, начинается тряска. Машина не слушает, хотя приборы по-прежнему показывают, что все в норме. В кабину вбегает один из парней. Оценив ситуацию, он немедленно возвращается в салон, так, не проронив, ни слова.
Все, что крутится в голове – рожа проклятого Платини. Только он пошел бы на это, чтобы отомстить. Такое сложно провернуть, но гад, видимо, постарался. Ведь, я как чувствовал, что в ночь перед вылетом надо было удвоить охрану машины. А чем занимался? Проклятье. Взгляд падает на крестик, который из-за тряски раскачивается из стороны в сторону. Не могу отвести от него взгляд несколько слишком драгоценных секунд. Штурвал почти не управляем, и, похоже мы потеряли гидравлику. А полосы все не видно.
– Держи ее, – почти рычу, удерживая штурвал, а крен только усиливается.
За окнами сплошная темнота, которую озаряют яркие вспышки молний. Стихия без жалости пытается уничтожить нас, бьет ливнями и ветром, не позволяет вырваться из своих объятий. Небо гневается, и едва ли я могу понять – за что, – пытаясь не погибнуть.
Внезапно приборы взрываются сигналами, показывая, вероятно реальную картину положения вещей.
– Потерян левый двигатель, как ты и говорил, – быстро произносит Джеха, смотря на мигающий красным датчик. – Да что за напасть?
– Спокойно, – холодно отрезаю. – Мы сядем даже с одним движком. До аэропорта меньше двух миль. Дотянем. Раз заработали приборы, выравниваем крен.
– Принято, – на этот раз Джеха удается выполнить указание.
Не без труда, мы выравниваем машину, а следом набираем высоту.
– Диспетчерская. Борт "147". Набираем высоту, обходим фронт. Электроника в норме. Отказ левого двигателя подтверждают датчики. Крен выровнен. Как только преодолеем фронт, идем на посадку. Готовьте полосу.
– Принято.
Короткий ответ диспетчера не воодушевляет. Машина заходит в зону турбулентности, а выхода нет.
– Не облетим. Поздно, – бросает Джеха, продолжая балансировать.
– Вижу, – отрывисто отвечаю, а встретив взгляд друга, киваю.
Выровняв высоту, мы летим прямо сквозь фронт. Молнии бьют так ярко, что ночь становится похожа на яркий день. Мне бы сосредоточиться, но вижу перед собой Веру. Слышу ее тихий шепот, и слова о том, что она ненавидит небо. У нее есть на это причины, и возможно, если мы разобьемся сейчас, такие же причины появятся у Ханны. Не хочу думать о подобном. Я обязан посадить этот кусок дерьма, чего бы это не стоило.
– Что происходит? Что? Что, я вас спрашиваю? – за спиной раздается мышиный писк Ким Дже Сопа.
Повернувшись, я зверею. Кто его пустил в кабину? Какого черта?
– Немедленно вернитесь на место, – чеканит Джеха, багровея от злости.
– Ты мне еще указывать будешь? Сейчас же говори, что происходит?
Дже Соп напирает, а во мне кипит каждая клетка. Если бы не то, что пытаюсь удержать баланс, и пройти эту чертову грозу, я бы выкинул его из кабины в тот самый момент, как он рот раскрыл. Его даже двое наших парней урезонить не способны.
– Вернись, мать твою, на свое место, и пристегни свои потроха к креслу, – холодно отрезаю его вопли, цепко наблюдая за приборами. – Младший сержант Ки.
– Да, командир? – тут же отвечает парень.
– Шкуру сниму. Понял меня? Чтобы все сели немедленно на свои места и пристегнулись. Вы какого хрена устроили? Уберите гражданского отсюда. Немедленно. Выполняй. Разрешаю применить силу.
– Есть, – отвечают уже оба бойца, а Дже Соп явно не собирается униматься.
Однако, спустя несколько секунд за спиной хлопает дверь, и, наконец, дебил вернется на место. Джеха витиевато изъясняется отборным потоком ругани, а я лишь холодно прищуриваюсь в поисках полосы. Ее до сих пор не видно. Проклятье.
– …пес плешивый, – заканчивает сквозь зубы друг.
– Успокоился? – спрашиваю, наконец, улавливая просвет впереди. Джеха, зло, кивает, а я продолжаю. – Тогда снижаемся. Выпускай закрылки.
– Есть. Механизация положения три.
– Балансируем до последнего. Высота принятия решения.
– Закрылки и шаси выпущены, – чеканит Джеха, а все, что чувствую – движение тонких струек пота по затылку, спине, и лицу.
– Диспетчерская. Говорит командир борта "147". Заходим на посадку.
– Вас понял. Готовим спасателей.
– Джеха, – быстро скосив взгляд от огней взлетной полосы, тихо произношу, с неким облегчением: – Соберись. Ты в порядке?
– В порядке, пупсик.
– Рад слышать, – пытаюсь подбодрить друга, а вернувшись взглядом к полосе, крепче сжимаю штурвал. – Давай. Давай, моя хорошая.
Как только борт достигает полосы, мы с Джеха встречаемся взглядами.
– Гаси скорость, – чеканит, а я только ухмыляюсь. – Гаси, мать твою, полосы не хватит. Скорость слишком высокая.
– Хватит, – отрезаю, балансируя. – Удерживай ее. Если я дам ногу, ветер может нас перевернуть. Доверься мне.
– Псих, – припечатывает, продолжая удерживать штурвал ровно.
Плавно машина начинает торможение, и вскоре останавливается. Дождь барабанит по корпусу, а вдалеке видны проблесковые маячки спасательных служб. Отпуская штурвал, я выдыхаю, а закрыв глаза, сухо говорю:
– Диспетчерская. Говорит командир борта "147" Кан Чжи Сан. Посадка совершена согласно инструкции по внештатным ситуациям в "23:38" по местному времени. Жертв и травмированных нет.
– Говорит начальник аэродрома "Ин Чхон" Пак Мин Гу. Спасибо за работу, парни.
Опустив голову, молча, киваю. Не знаю, что ответить. Я давно не ощущал такого странного страха. Примерно несколько минут, пытаюсь прийти в себя. Давно не боялся разбиться. А вернее никогда. Рука сама тянется к крестику. Сняв его со щитка, крепко сжимаю украшение в руке. Не знаю, судьба ли это. Беда ли это. А может, и вовсе, рок… Однако, уверен, Вера сейчас здесь со мной. Это глупость, но я даже чувствую запах ее духов, ощущаю его так явно, что это пугает. Будто она стоит за спиной, а ее рука лежит на плече, и лежала там весь проклятый полет.
– Псих, – зло шепчет Джеха, а встретив мой взгляд, качает головой.
– Это вместо "спасибо"? – спрашиваю, изогнув бровь.
– Я тоже, знаешь ли, не одно место пинал, – он огрызается, но в глазах Джеха, все равно видна благодарность. – Надо доложить командованию. Это не простой внештатный инцидент. Машину намеренно вывели из строя.
Я с ним согласен. Однако уверен, командование уже знает. Такая посадка не могла пройти мимо их внимания, учитывая, что полет не был внештатным. Осмотревшись, сжимаю крестик в руке лишь сильнее. Мог ли я только что погибнуть? Никогда не задавался таким вопросом прежде. Просто исполнял приказы, бросался в самое пекло, верил, что поступаю правильно. Не замечал надменного отношения, несправедливости, старался поступать по совести.
Но сегодня она молчит. Внутри кипит негодование и, кажется, боль. Последнее обескураживает. Поступок Веры оставил слишком болезненный отпечаток, и видимо, я не смогу прийти к согласию с самим собой еще долго.
Покидая борт, спускаясь по трапу, все думаю, и мысли не отпускают. Надо бы собраться, привести все в порядок. Однако я странно раздавлен. Небо не помогло. Оно наоборот показало, насколько я хрупкий и ничтожный перед ним.
Кан Мари действительно ждет Джеха в здании терминала "В". Женщина ходит из стороны в сторону, вызывая настороженные взгляды ожидающих пассажиров. Табло расписания до сих пор усыпано надписями "рейс отменен". Я отвожу от него взгляд, застывая всем телом от картины напротив. Мари-ши, только заметив Джеха, срывается с места, игнорируя ошеломленные взгляды толпы. Она бросается к нему, а заключив в объятия, прижимает со всей силы. Лицо женщины вспухло и покраснело от слез, а губы мелко дрожат. Она что-то неистово шепчет на ухо Джеха. Шепчет так нервно, что эта картина возвращает к собственным воспоминаниям пустого терминала. Этого же. Меня всегда встречает одиночество.
Сейчас оно возвращается особенно ярко. Потому, наверное, стыдливо отвожу взгляд в сторону. Едва улавливая движение со стороны выхода для пассажиров, уворачиваюсь от хватки коротких и пухлых пальцев. Ким Дже Соп, не смотря на толпу охраны, которая встретила его у борта, явно пытается расквитаться.
– Ты. Сопляк. Ты едва не убил меня. Едва не убил мою дочь. Я тебя уничтожу, – он хватается за воротник моего пиджака, тянет на себя, и рычит, плюясь слюной прямо в лицо: – Ты пойдешь под трибунал. Я этого добьюсь в любом случае. Слышишь, сопляк? Я этого добьюсь. Ты едва не убил меня, потому что под юбку залез. Твое командование все узнает. Слышишь. И про твою белую девку в первую очередь. Я вас двоих уничтожу. Почему вы не проверили борт? Где ваши хвалебные гарантии безопасности? А? Вы, что же, решили, что вам это с рук сойдет?
– Немедленно прекратите, – Джеха хватается за руки Дже Сопа, но личная охрана чобаля, отпихивает его, не позволяя препятствовать своему господину.
– Джеха, – стальным тоном осекаю друга, продолжая стоять неподвижно и смотреть в глаза Дже Сопа. Еще слово и я не выдержу. Нужно держаться. Нужно. Я военный, человек под присягой, не могу поступать, как гражданский. Не имею права, даже защитить свою женщину. Плевать, что она так не считает. Сейчас ясно вижу, чувствую всем телом, что она моя. Не была бы моей, я бы не реагировал так на слова ублюдка. Но реагирую. Настолько ярко, что дрожат кулаки. Дрожат с такой силой, что причиняют боль. Ее крестик. Он до сих пор в руке…
Сделав глубокий вдох, произношу:
– Уведи Кан Мари, Джеха-ши. Встретимся в штабе командования.
– Кан Чжи Сан-ши, – холодно чеканит Джеха, но встретив мой взгляд, понимает, наконец, с полуслова.
Он прекращает попытки урезонить чобаля, и отходит. Кан Мари наблюдает за всем, прикрыв от шока рот рукой. Женщина удивленно смотрит на Ким Дже Сопа, а обратив взгляд ко мне, ошарашено приподнимает брови. Я знаю, что она слышала все. Вижу, что ей понятны причины моего тихого бешенства. А это так. Я едва ли могу сдержать себя. Усилием воли, не даю выход холодному гневу. Он диктует только одно: размазать грязный рот подонка так, чтобы он харкал кровью. Да, именно так. Именно так, я готов отплатить за слова о Вере. Подобное снова вводит в ступор. Даже в Париже я не реагировал на слова Дже Сопа так ярко. Однако сейчас, мразь перешла черту. И лучше бы ему заткнуться, ведь только взгляд в его сторону, вызывает агонию ярости.
Продолжая кипеть внутри, я обращаюсь к нему, смотря прямо в глаза:
– Ты жить хочешь?
Дже Соп замирает, а его охрана подается вперед, только расслышав, что я сказал.
– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – он ошарашено отпускает меня. Его лицо багровеет, а толпа зевак становится только больше. – Ты… Ты… Ты угрожаешь? Ты хоть понимаешь…
Холодно приподнимая губы в усмешке, я наклоняюсь к уху Дже Сопа и тихо произношу:
– Платини не просто так решился на то, чтобы вывести из строя самолет, господин Ким Дже Соп. Он не за мной охотится, и не за исследовательской группой. На борту были именно вы, господин, потому это не я – труп, а вы. Платини нужен Коготь, и вы, как номинальный бенефициар всех сделок, – поворачиваю голову, заглядывая в испуганные до ужаса глаза. Дже Соп стремительно бледнеет, и это не удивительно. Запугивать меня учили хорошо. Это один из основных навыков, которые следует задействовать при поимке шпионов. Можно сказать, что во Вьетнаме, мне не было равных в этом. – Подумайте над этим хорошо. Потому что, если хотите жить, вы придете к нам. А значит, не советую больше испытывать меня. Очень не советую, господин Ким Дже Соп. Ведь тогда, некому будет посадить ваш самолет в таких условиях. И, увы… вы погибнете одной из самых страшных смертей. Вы не представляете, как это, когда машина несется вниз в неконтролируемом штопоре. Вы не слышите своего дыхания, не чувствуете тела, и только сердце барабанит по грудной клетке с такой силой, что вызывает рвотные позывы. Это длится недолго. Зависит от высоты. Но я вас уверяю, что гореть заживо в обломках фюзеляжа еще страшнее. Гореть, и едва шептать: "Помогите" Я видел это в таких местах, от которых ты бы нагадил в штаны, чобаль. Но это, конечно, если вас, господин, не разорвет на части, а останки не раскидает в радиусе нескольких миль от места крушения. Одна рука рядом с обломком, другая, с вашими потрохами вперемешку, может оказаться в сотнях ярдов. Как вам такой… конструктор? Хотите им стать? А могли прямо сегодня. Подумайте над этим, прежде чем открывать рот в следующий раз. Всего доброго.
В который раз, совершенно не удивляет реакция людей на подобные слова. Шок читается не на лице, он скрывается в треморе рук, и сбивчивом дыхании из-за страха. Такое всегда приносит нужный эффект. Он теперь боится за свою шкуру еще больше. А значит, трижды подумает, стоит ли открывать рот. Страх – основа влияния на человека, кем бы он ни был. Инстинкт, который невозможно контролировать. Он, как лавина, несет за собой смерть, хотя существует, как инструмент самосохранения. Этому я тоже обучен. Контролю над страхом. Тот, кто его не способен удержать в небе, не способен летать. Ему никогда не сесть за штурвал. Ведь в небесах существует единственный убийца. Его знает каждый летчик в лицо, – это собственный страх. Я годами смотрел в зеркало ради одного – запомнить, как выглядит мой страх, и попытаться стереть его черты навсегда. Возможно, такое качество и привело к тому, что стал абсолютно безэмоционален и холоден снаружи.
Вот только, не для того человека, который видел мой страх, так же, как я. Такой человек растит мою дочь, и такого человека, стыд не позволяет назвать своей матерью.
Ситуация в Париже, и состояние борта не проходят стороной внимание командования. Получив строгий выговор с занесением в личное дело, я не чувствую горечи из-за того, что потерял возможность продвижения по службе. Я мог бы стремиться стать и генералом, но все, чего хочу – благополучия для своей Ханны. Пока что это остается в моих силах. Однако, сил все меньше.
Войдя ранним утром, буквально на рассвете, во двор, я ожидаю встретить тишину. Однако, как только за спиной хлопает калитка, из дома, в одной пижаме, выбегает Ханна. Малышка заплакана, она что-то быстро шепчет. Поймав ее в объятия, пытаюсь успокоить резкие всхлипы Ханны.
– Аппа-а-а…
– Ханна? Что-то с хальмони *(бабушкой)? – вытирая слезы с крохотного лица, заглядываю в глаза дочери. – Что не так? Я ведь не опоздал. Приехал, как и обещал. Что случилось?
– Вчера вечером Ин Чхон показали в прямом эфире, Сан, – расслышав голос Имо, нахожу ее стоящей у дверей в дом. – Прости, это я виновата. Не доглядела, а она, переключила на новостной канал.
Опускаю взгляд, ощущая, как Ханна успокаивается. Она тихо всхлипывает, мертвой хваткой держась за мундир. Настолько сильно сжимает маленькие пальчики, цепляясь за ткань, что те, дрожат.
– Ханна, – шепчу в ее волосы. – Что ты видела в новостях? Расскажи мне.
– Как… Как какой-то аджосси и много-много плохих людей окружили тебя. Он кричал, и пытался тебя ударить. А потом… Потом, сказали, что самолет едва не разбился. Я очень испугалась. Я боялась, что тебя побили те плохие люди и аджосси. Или обвинили в чем-то. Много злых людей кричали, что не смогли сесть на самолет, а вы едва не разбирались. Стало так страшно, аппа.
Закрыв глаза, ощущаю горечь. Я не хотел вот так вернуться домой в увольнение. Хотел провести время с дочерью, подарить ей улыбку, начать оживать рядом со своим ребенком. А вышло, что опустевший, не знаю, как ее успокоить. Ханна не спала всю ночь, и засыпает только спустя час, держа меня за руку. Имо все это время носится по дому, готовит завтрак и разговаривает по телефону со своими подругами с рынка. Она делает вид, что не испугалась, скрывает свое состояние намеренно. Видимо, не хочет отягощать еще хуже.
Покинув комнату дочери, тихо прикрываю дверь, и вхожу в крохотную гостиную, которая справа отделена от кухни перегородкой. В округлых нишах стоят горшки с гибискусом, а за окном видны острые и стойкие деревья кипариса. Привычное ощущение уюта не радует, не приносит чувство тепла, и счастья. Машинально иду в свою спальню, переодеваюсь, а встав под струи воды, крепко и с силой зажмуриваюсь.
Я устал… Я ослеп… Я замерзаю, и не знаю, как это остановить. Хуже всего, что состояние не меняется и дальше. Проснувшись Ханна, наконец, приходит в себя, и бегает по гостиной, показывая и рассказывая о том, что я пропустил в ее жизни. Пропустил, потому что бросил ее опять… Пока дочь, улыбаясь, щебечет, как маленькая птичка, пытаюсь опомниться. Тщетно думать, что это возможно, после того, что произошло. Я чувствую, что изменился внутренне. Особенно ярко это показывает пропавший интерес ко всему.
Проходит день, который я бы назвал, – потерянным временем. Ханна так и засыпает на диване рядом, уложив голову на мои колени. Она тихо спит, а я смотрю на экран плазмы. Он транслирует веселые лица телеведущих. Люди беззаботно улыбаются, но это не вызывает особых эмоций. Взгляд цепляется за музыкальную шкатулку на столике. Ту самую, которую для Ханны выбрала Вера. На лице появляется первая живая мимика за весь день. Я осматриваю изящную фигурку балерины из фарфора, а вижу женщину. Она стоит в парке, промокшая до нитки, чужая и далекая, как сами небеса. Это потом, мы упадем с ней на землю, и она станет моей всего на одну ночь. Потом, а сейчас она чужая, не моя, ничья… Так и останется, успев изменить во мне слишком многое.
Вот и причина. Я ослаб, отыскав настоящую слабость. Вот такой каламбур. Одна ночь с женщиной, сделала меня слабаком, не способным обуздать эмоции и чувства. Все потому что, Вера заставила увидеть мое возможное будущее. Вытащила наружу все то, что я годами держал под строгим контролем: страх, тревогу и неуверенность в себе. А тем, как сбежала, поселила в сердце обиду и стыд. Небо их подкрепило, попытавшись впервые убить. До этого я ни разу, не попадал в настолько критические ситуации в воздухе. Думал, что асс, могу все, был слишком самоуверен. Беспечен…
– Отнеси ее в постель, и поговорим, сынок, – шепчет за спиной Имо.
Расслышав последнее, невольно вздрагиваю всем телом. Взяв на руки Ханну, отношу ее в комнату, а накрыв одеялом и выключив свет, выхожу обратно в гостиную. Имо сидит за столом на кухне, а напротив стоит три бутылки макколи. Осмотрев меня, она кивает на стул напротив, а расставив металлические пиала, наливает в них спиртное.
– Выпей, – сухо бросает, когда я сажусь за стол.
Осматривая несколько тарелок с закусками, складываю руки на груди, и поднимаю взгляд на Имо. Она не спешит отвечать на немой вопрос, а налив себе, хмуро бурчит:
– Когда старшие наливают, следует сказать спасибо, и выпить, проявив уважение, болван.
Обхватив пиалу, я выпиваю макколи, а взяв в руки палочки, обхватываю кусок мяса. Он едва не падает обратно, после следующих слов Имо:
– Ты будто не здесь. Такого не было никогда, потому я обязана спросить прямо, сынок. Кто она?
Палочки, зажатые в пальцах, так и замирают над блюдом. Плавно, я заглядываю в глаза женщине, которая поняла все сразу. Она настолько легко читает меня по лицу, что иногда кажется, будто мать Бон Ра – шаманка, а не торговка рыбой на местном рынке.
– Это неважно, – коротко отвечаю, отправляя в рот мясо.
– Не уверена, если ты согласился выпить макколи, которое ненавидишь, и ешь баранину. Ты весь день делаешь вид, что тебе интересен собственный ребенок, но при этом ни разу не спросил ее хоть о чем то.
Имо злится, чем раздражает. Что я такого сделал, чтобы выслушивать подобную отповедь? Нашел женщину, дурак. И похоже, это написано прямо на лице.
– Что ты смотришь? – она огрызается, а я злюсь.
– Это ничего не значит. Вы сами знаете, что Бон Ра… – начинаю, но Имо резко ставит на стол палочки, а я умолкаю.
– Хватит. Я так больше не могу. Я не могу смотреть на то, как молодой красивый мужчина умирает заживо изнутри в память о мертвом человеке, – говоря это, она вдруг замирает, дрожь искажает черты лица, в ее глазах появляются слезы. – Ты едва не погиб во Вьетнаме, но вернувшись назад, я смотрела на отца и офицера. Я видела привычный холод в тебе, но не до такой же степени. То, что вижу сейчас… Это пугает даже меня. Кто эта женщина? Я знаю, и не смей лгать. Ты бы и виду перед Ханной не показал, если бы испугался банальной смерти. А значит, тебя точит не страх, а другая боль. Я помню ее вкус. Если ты не слепой, то я живу без мужа десятки лет. Не потому что не смогла найти кого-то другого, а потому что из-за предрассудков общества, злословия, и сплетен, из стыда, побоялась выходить снова замуж. До недавних пор, это был позор. Но ты – мужчина. И мы не живем в Чосоне, Кан Чжи Сан.
– Имо, – я не хочу говорить с ней о Вере. Это факт, который подкрепляет растущее негодование. – Это не имеет значения. Я приехал домой на несколько месяцев. В начале осени мне придется снова улететь, и на этот раз, я не смогу даже связаться с вами оттуда. Я беспокоюсь о Ханне, думаю о том, что, пока здесь, должен помочь вам на рынке, отремонтировать лодку, и наконец, закончить ремонт кровли. Мне нужно найти репетиторов, чтобы подготовить Ханну к переходу в среднюю школу. У меня есть обязанности, и я о них помню.
Не помню…
– Чушь, – вторит мыслям Имо, вгоняя в ступор. – Я поступала точно так же, когда пыталась забыть о чувствах. Постоянно напоминала себе, что обязана вырастить дочь, поставить ее на ноги, чтобы люди не смели называть ее бедной сироткой, и насмехаться. Я положила жизнь на то, чтобы удовлетворить чье-то мнение. И посмотри к чему пришла. Если бы не Ханна, я бы так и сохла в этих стенах, провонялась бы рыбой, не стала бы смотреть в будущее. Потому что одиночество, сынок, оно убивает. Оно уничтожает человека изнутри именно холодом. Самый несчастный – всегда одинокий. Но у меня есть вы, а значит, есть смысл, такого оболтуса, как ты, колотить каждый раз, когда он, рискуя жизнью, снова и снова убивает себя изнутри. Тебя поколотить прямо сейчас?
– А что, если ты не нужен этому человеку? – срываясь, я резко отвечаю, улавливая удивление Имо.
– Она совсем глупая? Или слепая?
Горько усмехнувшись, я разливаю макколи по пиалам, и тихо говорю:
– Я впервые нарушил приказ, омони*(матушка). – И впервые называю вас так, не чувствуя больше стыда. Видимо, я действительно больше не привязан к Бон Ра. Больше нет. Все перечеркнула одна единственная ночь. – Нарушил осознанно, и бесстыдно. Потом простил едва ли не ложь, которую таковой трудно назвать, как и мое прощение – полная чушь. Ее боль расставила все по местам. Наверное, сперва я считал, что это помутнение, а потом просто холил мысль, что жалость подтолкнула нас друг к другу. Но… – я поднял взгляд, и закончил. – Нет. Это не жалость, и то, что я скажу, не понравится вам еще больше. Она белая, омони. Но хуже всего, что я влюбился в женщину, с которой нам никогда не быть вместе. Это невозможно, еще и потому, что она замужем. И раз сбежала молча, не оставив и следа по себе, – я ей не нужен. Либо она стыдится того, что произошло между нами.
Выпиваю залпом макколи, хватаю палочки и опускаю в рот два больших куска мяса. Можете гордиться мной, омони. Я схватил комбо по части предрассудков нашего общества. На языке горечь, а внутри пусто. Проклятье. Я ненавижу открываться и впускать в свои мысли, даже Имо. Все и всегда держу в себе, а теперь, из-за подобной откровенности, киплю, как турбины перед взлетом.
