Текст книги "Берег тысячи зеркал (СИ)"
Автор книги: Кристина Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)
– Замужем? – глаза Имо, ожидаемо, округляются от шока. – Ты с ума сошел? Небо, мальчик мой. Я не это имела ввиду, когда…
– Ее муж калека. Он летчик, Имо. Так же, как и я. С той разницей, что я жив, а он почти мертв. Лежит, как овощ, прикованный к постели. Вот почему вы видите впервые в моих глазах страх. Я увидел воочию будущее моей возможной женщины. Увидел вживую, что такое для любящей женщины потерять своего мужчину. Это странно, но именно это и толкнуло нас друг к другу. Ее боль… Потому она и сбежала, – закончив шепотом, снова возвращаюсь к еде.
Имо не отвечает. Она смотрит, как я ем, и молчит еще несколько долгих минут.
– Ты знаешь, чем мы отличаемся от них, сынок? – она медленно вертит пиалой в руке, смотря на мутное спиртное, как на круги на воде.
– Понятия не имею, – сухо отвечаю, продолжая есть. – Вероятно, всем.
– Отношением к чувству стыда, – тихо произносит, а я снова замираю. – Однажды, в нашем порту пришвартовались два американских корабля. Еще во времена моей юности. Перевозили что-то, а у нас остановились на стоянку. Мы привыкли к ним. Их военные были постоянно рядом. Тяжелое время мы пережили, сынок. Я была очень юна. Послевоенное и болезненное время. Отец Бон Ра старше меня на пятнадцать лет. И вышла я за него, только, чтобы не умереть от голода и бедности. Но много позже этой истории.
Я обратился в слух. Имо никогда не рассказывала о прошлом. Она намного старше моих родителей.
– Моряки пробыли у нас примерно месяц. А когда уехали, две девушки из деревни утопились в море. Никто не знал, что произошло. Никто не мог понять, почему две выпускницы, которым едва исполнилось девятнадцать, девушки из благополучных семей, поступили подобным образом. Их родные молчали еще год, а потом корабли приплыли снова. И вот тогда открылась правда. Отец одной из них, застрелил молодого американского моряка из наградного ружья. Выяснилось, что правду скрывали из-за стыда, сынок. И девушки, решились на такой ужасный поступок тоже из стыда. Ведь спутались с американцами, которые просто воспользовались ими, забавы ради. Позор и страх перед насмешками заставил их пойти на такой ужасный шаг. Белая женщина боится не этого. Она боится греха, сынок. Боится не общества вокруг, а саму себя, и стыд ее не гнетет так, как наших женщин. Ее точит страх. Вся христианская религия построена на страхе совершить грех. Я же стала христианкой из страха перед стыдом. Вот, в чем разница. И если она ушла, и не объяснила причин, значит, она знает, как и где поступила неправильно, Сан. И ушла она из-за настоящего, внутреннего, страха. А он сильнее стыда.
Крестик на груди сразу становится грузом на шее. Я достаю его, а повернув в руке, снова рассматриваю россыпь камней. Может причина действительно не в том, что я летчик, или она замужем. Может все совершенно иначе. Но Вера не оставила мне и шанса спросить.
Это я и повторяю вслух, смотря на украшение:
– Она не дала шанса даже поговорить, – грубым шепотом заканчиваю, а в попытке скрыть эмоции, возвращаю крестик на место.
Я надел его, потому что не смог выпустить из рук, и боялся потерять. Я оказался вором и тут. Украл то, что, возможно, не смогло спасти другого мужчину. Выходит, спасло меня?
Имо молча обдумывает услышанное, все время смотря на место на груди, где я спрятал крестик. Внезапно, она произносит:
– Этот предмет был с тобой на борту? Это ее украшение?
Я вскидываю взгляд и отвечаю кивком. Имо задумчиво продолжает:
– Россыпь красных камней на золоте. Очень мощный оберег, Чжи Сан. Ты знаешь, что красный значит в буддизме?
– Крестик явно католический. Он христианский, – отмахиваюсь, ведь никогда не верил в суеверия, не смотря на то, что мой народ маниакально суеверный.
– Красный цвет это символ жизни и процветания, глупый ребенок. Он отпугивает демонов и злые силы. Оберегает всех духов рода. Эта вещь… – Имо прищуривается. – Она спасла тебя. Не сомневайся.
– Очень сомневаюсь.
– Но ты его надел.
– Всего лишь, чтобы Ханна не нашла, или я его не потерял, – убедительно лгу, и не могу прекратить вести себя, как подросток. Это злит, потому встретив взгляд напротив, тихо и грубо признаю: – Да, я надел его намеренно. Мне так легче. Не знаю почему. Не спрашивайте. Это иррационально и глупо. Я едва знаю ее, но не могу обуздать чувства.
– Ты был с этой женщиной. Это очевидно.
Сжимаю палочки в руке крепче, а стыд возвращается. Ну, что за прямолинейность? Проклятье. И ведь не соврать. Раскусит в два счета.
– Да, – уверенно отвечаю, и добавляю. – И это бестактно, омони.
– Ужасно, нагло и бестактно. Ты прав, Сан. Но как мне еще донести до тебя простую истину – ты все равно захочешь семьи, рано или поздно. Захочешь таких же эмоций снова. Это естественно. Каждый человек, неважно какой он расы, или религии, боится одного. Знаешь чего, мой мальчик?
Жуя ненавистную баранину, которая стоит целое состояние, опять ожидаю продолжения слов Имо, наливая в наши пиала спиртное.
– Умирать в одиночестве. Жить в одиночестве. Ждать конца наедине с собой, сколько бы человеку не осталось. Люди всю жизнь стремятся найти пару, чтобы не ощущать страха.
– Я обучен его не чувствовать, – парирую.
– А Ханна? Она обучена не чувствовать страх за отца? За несчастного отца? – Имо выдерживает паузу, и заканчивает: – Ты запутался, сынок. Запутался, в том, что и кому должен. Запомни, в первую очередь, человек должен себе. Иначе это намеренный эгоцентризм, и стремление показной жертвенности. Такие люди глубоко несчастны. Да, они чисты в своих порывах помочь. Возможно. Но так ли искренна эта помощь, и не честолюбие ли ее причина? Это не жертвенность, Кан Чжи Сан. Жертвует тот, у кого нет выбора, чтобы поступить иначе. У тебя он есть. Как бы та женщина не поступила, она крепко поселилась в твоем сердце. И не из жалости, или банальной похоти ты ее туда впустил. Она так глубоко проникла в твои мысли, что сегодня я впервые увидела перед собой не зрелого мужчину и военного, а того самого мальчика, который, однажды зимней ночью, прибежал ко мне за помощью. Он был весь в крови, бледный и со стеклянным взглядом. Был холоден и напуган до смерти. Он чувствовал страх. И сегодня этот мальчик вернулся опять. Вот только теперь причина его возвращения в другом. И мне она не нравится. Замужняя белая женщина… Она тебе не пара, Чжи Сан. Жаль, но это правда.
Плавно я пережевываю последний кусок мяса, смотря на блюдо немигающим взглядом. Перед глазами прошлое утро. Отчаяние и страх во взгляде дочери, ее слезы и попытка успокоиться. Она еще так мала. Что она видела? Ничего. Все, что я ей дал – деньги. Но не отца. Его, у моего ребенка, будто нет.
Еще долго сижу за столом. За окном уже светает, Имо давно спит, а я продолжаю пить. Впервые, не чувствую неприятного вкуса спиртного, а оно не приносит никакого облегчения. Я думаю. Пью макколи, как воду, и снова думаю. Прокручиваю в воспоминаниях всю жизнь, как подросток. Анализирую, ищу причины, которые привели меня к Вере. Окна в ванной комнате не причина. Это глупо. Я все равно пропал бы. В то самое утро в конференц-зале все уже было предрешено.
Я честно пытаюсь не воспринимать ее поступок, как оскорбление. Пытаюсь понять ее, и чувства, которые она, возможно, испытала. Я мужчина, и нам действительно проще. Мы не подвержены эмоциям, не живем ими, они не являются для нас пищей. Но мы все равно люди. Мы так же испытываем боль, обиду, неприятие, страх и тоску. Да, я тоскую по ней. Как же мне не хватает того, что мог смотреть на нее издалека почти каждый день. Не прикасаясь, ласкать взглядом, получая удовольствие только от этого. Не соизмеримый ни с чем оргазм, только от ее вида, от запаха, от фигуры. В ней все сводит с ума. У Веры самые нежные руки, самая светлая улыбка, и самые завораживающие глаза. В них я видел весь мир, и не видел ничего. В них искал ответы, а находя, запутывался еще хуже в чувствах. Сейчас ясно понимаю, каким наваждением стала встреча с этой женщиной, каким подарком судьбы. Я стал слишком черствым, слишком холодным, и это закономерно, – мне не двадцать. Я не улыбчивый Кан Чжи Сан, муж нежной и хрупкой девушки, будущий счастливый отец. Мне тридцать один, я военный, вдовец, отец одиночка и просто… одинок.
Поднявшись, только теперь чувствую, сколько влил в себя, как в бочку. А ведь я никогда не пью. Вернее не пил, пока не захмелел так, что, кажется, пьян постоянно. Однако уже поздно… Я упустил все шансы, а она поступила, как ребенок. Я бы понял, скажи она, что не чувствует того же. Принял бы то, что у нас нет будущего. Но ее побег ударил по мне так сильно, будто я слабак. Потому я и сказал, что слабость стала осязаемой. Моя слабость…
Я, наверное, слишком пьян, ведь чем больше думаю о Вере, пока иду в спальню, тем больше хочется проклинать себя. Не ее… Нет. Это я виноват. Это я прикоснулся к ней, так неистово, так жадно пил ее, будто Вера – чистый родниковый ручей. И я напился из него сполна. Напился так, что вода стала отравой. Самым сладким, пленительным и смертельным ядом.
Так я впервые понимаю, что влюбился, как мальчишка. Страстно, неистово, отчаянно, и по-настоящему полюбил женщину – мираж в облаках.
Разблокировав сотовый, открываю галерею, листаю фото. Найдя нужное, слишком плавно, аккуратно и едва касаясь экрана пальцем, веду вдоль нежных линий локонов волос. Провожу по изгибу скул, острому и маленькому подбородку, а следом останавливаюсь у ее глаз, и шепчу:
– Что ты делаешь сейчас, Вера? Должен ли я знать это? Должен ли продолжать думать о тебе? Или нужно просто забыть? Я умею это. Знаю, что смогу.
Снимаю крестик, а положив его в шкафчик стола, снова осматриваю фото самой красивой женщины, которую встречал. За ее спиной величественный храм из белого камня, а в глазах горит яркий закат.
Моя слабость ненавидит небо, так же сильно, как я ее полюбил. Но что поделать, если небо – мой дом? Выходит, мой дом – ее чистилище.
Становится легче. Возвращается здравое мышление. Узел в груди развязывается, я делаю глубокий вдох. Я, наконец-то, понял тебя, Вера. Нашел причины всему, что произошло. Нашел причины твоего поступка, и моей боли.
Это не стыд, или осуждение. Причина не страх стать оболганной, или ощутить позор. Причина в синем небосводе, который яркими солнечными лучами, встречает меня всего через пару часов. Я выхожу во двор, а за спиной слышу смех дочери. Ханна бежит за мной. Тянет за руку, чтобы быстрее показать новую мозаику, на этот раз из тысяч осколков зеркал. В их отражении, я вижу все, и не вижу ничего. В их отражении моя вторая слабость – небо. Оно – мой рай и дом, но для Веры это чистилище и развалины…
– Аппа.
Отвожу взгляд от изгороди, улавливая живую, яркую улыбку Ханны. Она весело смотрит на мозаику, вызывая живые эмоции. Подхватив дочь на руки, и усадив на плечи, уверенно произношу:
– Мы давно не помогали хальмони. Совместим приятное с полезным. Научим тебя держать штурвал, и наловим бабушке столько рыбы, сколько она не продаст и за месяц. Как считаешь – хороший план?
– Отличный, папочка, – Ханна наклоняется, а поцеловав в щеку, командует громким и звонким голосом: – Вперед.
– Приказ принят. Немедленно выполняю.
* * *
Я возвращаюсь домой, не сказав никому ни слова. Не звоню отцу, чтобы предупредить. Не объясняю ни Попову, ни Жене мотивы своего решения. Я просто улетаю домой. Улетаю, потому что иначе не могу.
Сойдя с трапа в Варшаве, еще два часа провожу в терминале аэропорта. Знаю, что вокруг люди, но нахожусь глубоко в себе. Шок… Именно так, обозначаю собственное состояние, наблюдая за толпой два, проклятых, часа. Я совершила ошибку. И нет, не тогда, когда поддалась чувствам. Я сделала глупость, не поговорив с ним, и просто сбежав. Эмоции… Никогда не умела их контролировать. Беда в том, что и не пыталась. Вышла замуж и тонула в любви, потеряла ее – утонула в болоте горя. Нет. Я не умею контролировать эмоции.
Поднимаясь на борт самолета до Киева, я думаю о том, что могла бы сказать Сану на прощание. Могла ли я поблагодарить за то, что не спрашивал, и сам не объяснял? Наше обоюдное молчание о причинах той ночи, чертовски понравилось. Сейчас нет горечи от потери, нет стыда, нет страданий. Оказывается, эти опасения напрасны. Я впервые по-настоящему спокойна. Без лишних слов, вопросов, или объяснений, мы сделали так, как хотели. Оказывается, это просто – делать то, чего желаешь сейчас, в эту минуту, и в эту секунду. Может и стоило узнать о нем хоть что-то конкретное?
Мы с ним говорили о многом. Вернее, Сан слушал меня, и это стало чем-то очень ценным. Странный охранник корейской госпожи, оказался военным летчиком. Вот это приносит горечь. Не то, что нам не встретиться больше, не то, что судьба несправедливо обошлась со мной снова, как и не то, что это было всего лишь раз. Он смертник. Такой же, как Алексей. Здравый смысл толкает к мысли, что будь он пилотом гражданской авиации, я бы не так испугалась. Я слишком хорошо помню день, когда мне сообщили о Леше. Выходит все дело в проклятом небе, и моих предрассудках.
– Я запуталась… – шепчу, смотря на то, как Лена бросает в чашку еще кусочек сахара.
Именно к ней я поехала, как только вышла из терминала в Борисполе. Не в нашу с Лешей квартиру, не к папе, и даже не в больницу. Я поехала к Лене. К человеку, с которым почти не общалась после трагедии с Алексеем. А с кем я вообще общалась? С докторами и медсестрами. Это были мои друзья и подруги.
– Давно, – Лена говорит холодно, и я могу ее понять. Она первой пыталась вразумить меня, вытащить из состояния, в котором я утонула. Но сейчас все иначе. – Ты не должна встречаться с его матерью. Даже не смей извиняться перед ней. Она поступила, как дрянь.
– Лена, – я хмурюсь. Подруга не знает истинных причин. – Давай не будем поднимать эту тему, а просто выпьем кофе.
– Что ты решила на счет поездки на остров? – она садится удобнее, а я прячу взгляд.
Осматриваю ее кухню, и думаю, что ответить. Остров… Как бы не так. Какой из меня толк для Попова? В том, что я дочь его друга профессора?
– Я поеду, – наконец, произношу и делаю глоток кофе. – Теперь ничего не мешает. Алексей под присмотром родителей, он в безопасности. Я… ему, очевидно, больше не нужна, – горечь внезапно возвращается. Надо его навестить. Увидеть, чтобы убедиться в своем решении. – Я должна двигаться дальше.
– Вера, я тебя не узнаю. Думала, ты приехала из-за развода. Примчалась снова, как ошалелая.
– Так и есть, – вру. – Я приехала, чтобы разобраться в себе. – А это уже правда.
Я не лгу. Странно, но действительно чувствую, что хочу жить иначе. Хочу поехать на Коготь, заниматься работой. Впервые вижу в ней будущее.
Поднимаю взгляд и продолжаю помешивать кофе в чашке. Аромат такой же, как у Монмартра. Там я попрощалась с ним авансом, а следующей ночью прощаниям места не осталось. Там не было места ничему, кроме нас двоих. Непонятное чувство, – новое и необычное, – накрывает теплой волной все тело.
– Ты поедешь к Алексею?
Лена не может не спросить об этом. Я ждала подобного вопроса, но тактично ухожу от правды коротким ответом.
– Нет, – качаю головой, и грустно улыбаюсь. – Не сегодня. Не могу его видеть.
Ложь. Могу, и даже обязана. Но не хочу. Там только боль, черный омут, страх и отчаяние. Сейчас они не нужны. Они меня добьют, запутают хуже.
– Ты никогда не умела врать, – Лена обхватывает чашку руками, улавливает мой растерянный взгляд, и продолжает: – Мне.
– Что ты знаешь? Просто скажи, что тебе успел донести Женя, – зло усмехаюсь. Надежды не оправдались. Женька точно распустил язык. – Что он рассказал?
– Я понимаю, – она почему-то кивает, и начинает говорить с дурацкой жалостью. Хватит с меня жалости. Я провела такую ночь с мужчиной, после которой не жалеть себя должна, а вернуть рассудок. – Ты злишься до сих пор, за то, что папа и Женя скрыли от тебя подробности исследований по острову. Но ты должна знать. Есть вещи, которые не разглашаются раньше времени. Мне жаль, что ты стала свидетелем такого. Платини… Как бы с ним проблем не было.
– Они будут, – уверено отвечаю, уже ожидая такого подарка судьбы. – Судя по тому, как он настроен, история со смертью его сына не закончится так просто. Этот мужчина…
Странный, и вызывает мороз по коже.
– Ситуация с Полем ужасна, – Лена хмурится. – Я знала его совсем недолго, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы начать избегать его. Он вел себя, как обычный проныра. Жаль, мы так поздно это заметили.
– Жаль. Возможно, удалось бы его спасти. Но даже его отцу, кажется, все равно, – севшим голосом, вторю ее словам.
– Платини очень жестокий человек, Вера. Я знаю его много лет. Он один из лучших ученых, но черств, как внутри, так и снаружи. Его всегда интересовала только наука. А теперь и деньги. На самом деле, я рада, что ты уехала. И, слава богу, не пострадала, и рядом оказался…
Я вскидываю взгляд, а Лена умолкает на полуслове. Она зашла издалека. Женя рассказал ей все. И возможно, догадался, куда я пропала вечером с банкета. Только сейчас замечаю, как Лена подбирает слова в разговоре, как пытается сглаживать углы. Мы с ней говорим, как чужие. Нет больше той откровенности, нет тех отношений и дружбы. Я потеряла даже подругу.
– Со мной все в порядке. Если быть честной, я сама виновата, что оказалась в том проулке, – уклончиво отвечаю.
Она тактично прячет взгляд, а я не решаюсь прямо спросить, в чем дело.
– Я знаю… о том мужчине. Военный. Он спас тебя, – все же говорит, хотя и с особой осторожностью. – Вы с ним… Ты из-за него вернулась? Он обидел тебя? Корейцы… Они… Ну, в общем, уверена, Женя тебе уже высказался по поводу его "любви" к ним.
Делая новый глоток кофе, хмурюсь из-за раздражения. Причем тут то, что он кореец. Какая разница? Нам это не помешало переспать раз семь к ряду. Даже подогрело чисто женский интерес.
Господи, о чем я думаю?
– Это неважно. Давай просто не будем об этом? Все закончилось, так и не начавшись, – спокойно говорю, и допиваю кофе. – Я совершила огромную ошибку, Лена.
– Вер, – она тянет руку через весь стол, обхватывает мою ладонь, а я вздрагиваю. – Тебе не просто. Я это вижу. Всегда видела.
Всегда жалела. Почему же раньше я не реагировала на жалость так остро? Вероятно, потому что до этого меня не проклинали так открыто. Возможно, и потому, что я просто привыкла за эти несколько лет к всеобщей жалости. Она читалась во взглядах всех вокруг. Жалость жила в глазах лечащего врача Алексея, его сослуживцев, их жен, моих друзей. В глазах отца жила не просто жалость, а боль. Он болел со мной все это время. Наверное, только сейчас профессор Преображенский стал спокоен. Ведь отец решил вернуться на кафедру. Причина очевидна – он перестал так волноваться обо мне. Сколько же жизней затронула эта трагедия? И сколько времени отобрала у меня?
– Мне не хватало тебя, – шепчу сквозь слезы, смотря на то, как наши пальцы переплетаются. – Фиговая из меня подруга вышла, да? Вечно несчастная.
– Ты издеваешься? – нарочито зло спрашивает, а я поднимаю взгляд.
Осматриваю каждую черточку лица Лены, возрождая в памяти годы, которые мы провели вместе. Моя подруга красивая. Необычно красивая и шикарная женщина. Жгучая брюнетка, с бледной кожей и выразительными голубыми глазами. Они как огромные озера, иногда становятся похожи на темную заводь. Становятся такими, когда она грустит.
– Я тоже очень скучала, – шепчет, вызывая трепет в груди. – Что же ты натворила, что пришла в себя? Что ты наделала, Вера?
– Сама не знаю. Все… слишком сложно, – отвечаю с горечью, а Лена замирает. – Он летчик, Лена. Военный летчик, и он кореец. Последнее тебе явно не нравится, и это засада. Думала у него один существенный минус, а их выходит два. Слишком много, чтобы надеяться на продолжение.
– Ты уверена? – она пытливо заглядывает в мои глаза, а я, молча киваю. – Это какая-то…
– Хрень, – нарочито безразлично бросаю, пытаясь унять слезы. – Невозможно жестокое совпадение. Я думала, что такое живет только в романах матери. Но, как видишь, я, кажется, стала одним из персонажей ее больных книг.
В попытке поддержать, Лена сжимает мою руку крепче. Я опускаю взгляд, понимая, что, наконец, становится легче. Господи… Нужно было всего-то поговорить хоть с кем-то откровенно.
– Я так хотела услышать от тебя эти слова снова. Ужасно хотела увидеть тебя счастливой, – теперь и ее голос звучит горько.
– Я как чувствовала, что эта поездка и авантюра с работой в Сорбонне ничем хорошим не закончатся. Я ведь и поехала только ради отца. А посмотри, что вышло? Меня развели с мужем за спиной, едва не убили, шантажировали, и вдобавок… Сан.
– Красивое имя. Редкое, – подхватывает Лена, и мы опять встречаемся взглядами, – Я знаю точно. Все-таки, пожила там несколько месяцев, – она умолкает, а следом собравшись, тихо спрашивает. – Ты считаешь себя предательницей. Вижу. Я ведь права? Потому не поехала сперва к Алексею. Ведь так?
– Вряд ли я могу вообще себя хоть кем-то считать. Поначалу… мне было стыдно, Лена. Так стыдно, и так совестно, что я сбегала от него. А он смотрел. И в этом беда. В том как он смотрел, Лена. Мы сперва даже не были толком знакомы, но когда я видела его в толпе у корпуса, мир замирал, время застывало, а все, что я могла – смотреть в ответ. Я и сама не заметила, как стала искать его взгляд в толпе день ото дня. Искала, а потом проклинала себя. Находила, и снова покрывала себя стыдом. Жутко дикое чувство, я не могу объяснить его. Ведь оно толкало только хуже к Сану. Настолько, что я действительно забыла кто я, и откуда.
Внимательно выслушав, Лена пытается задать тот вопрос, которого я боялась.
– Вы с ним…
– Да, – уверенно отвечаю, смотря прямо ей в глаза. Здесь нечего скрывать. – И это было настолько… хорошо, что мое состояние закономерно. Он другой. Все вокруг него другое. Его мысли другие, слова и поступки холодные и выверенные. Он военный, но он не Алексей. Его прикосновения необычные, он весь другой. И это… знаешь, заставило забыться. Я стала их сравнивать почти сразу, а потом поняла, что это все равно, что сравнить мягкое с теплым. Невозможная глупость. Вот почему я приехала обратно, Лена. У меня в голове бардак, но я от него под кайфом, как наркоман. Все, что раньше было бесцветным, все взорвалось, как вспышка и ослепило.
– Тебе действительно нужно время. Радует, что теперь оно имеет для тебя смысл, – Лена тепло улыбается, уже не с жалостью, по-другому.
Как подруга, которую я знала когда-то.
– Потому я здесь, – отвечаю.
– Это правильное решение. Я до самого вылета на Коготь останусь в Киеве. Так что… Я всегда рядом. Всегда, Вера. И тогда, и сейчас.
– Я это знала. Просто, мне было не до окружающих, – мои оправдания звучат жалко, но они искренни.
– Это тоже нормально, – она кивает, а следом предлагает то, что я бы не осмелилась просить: – Как на счет остаться у меня до завтра. Позвонишь дяде Толе и скажешь, что решила остаться. Давай устроим бабские посиделки?
Молча, и с улыбкой киваю. Да только нет в той улыбке, ничего радостного. Я хочу назад в Париж. Все вокруг кажется чужим. Но причина не Сан, и не то, что между нами. Причина в месте, где все было иначе. В той жизни, где я ощущала только похмелье от горя, пришла в себя, стала жить полноценно, не ожидая каждый час звонка от доктора, или слов о самом страшном. Я расслабилась за год. Стала другой, и даже могу себе позволить напиться с подругой, сидя прямо на полу. На фоне работает плазма, транслируя глупые ток-шоу. Мы перестаем их замечать, как только в ход идет вторая бутылка любимого, и старого доброго Шардоне.
– Всегда завидовала тебе, – Лена откидывается спиной на край дивана, а сложив руки на груди, лениво подмигивает.
Ее слова вызывают недоумение. Последние два часа мы только то и делали, что восхваляли Женьку. И тут такое заявление. Чему завидовать? Странно, но я не ощущаю дискомфорта от таких слов.
– Ты умеешь любить так, что не замечаешь мир вокруг, – вдруг шепчет подруга. – Ты чуткая, внимательная, и какая-то дико жертвенная натура. Любовь тебя поглощает. Это, наверное, такой кайф. Я не умею так.
– Продолжай, – я приподнимаю бровь, а пригубив вино, прищуриваюсь. – Мне нравится ход твоих мыслей. Он полностью изобличает мою глупость, которой нет смысла завидовать.
– Я серьезно, Вер, – Лена садится удобнее, а подобрав под себя ноги, и скрестив их, почему-то не решается продолжить.
Она собирается с мыслями. Я это хорошо вижу, и даже примерно знаю, что она сейчас скажет.
– Я впервые видела такую любовь, – она замирает взглядом на стакане с вином, а сделав глоток, говорит:
– Ты и Алексей. Вы выглядели настолько идеально, что вам все завидовали. И причина не в том, что вы красивая пара. Вы были, как химикат. Понимаешь? Чувства… От вас фонило сексом, Вера. Вы двигались, как одно целое. Я не видела такого никогда. Не чувствовала подобного.
Она права. Вот только сейчас от меня фонит другим мужчиной. Фонит так, что выпив, я проваливаюсь в слишком свежие воспоминания. Смотрю на синий ковролин, а вижу только черный. Никогда не любила этот цвет. Но его глаза черные, и сверкают так невозможно ярко, будто тьма способна мерцать огнями.
– Его больше нет, Лена, – мой голос груб, возможно даже холоден. – Нас больше нет. И мне остается либо жить с этим, либо жить без этого. Выбор простой. И, кажется, за меня его уже сделала свекровь.
– Она поступила низко, – со сталью, но тихо говорит, а сама смотрит в одну точку. – Низко и подло. Хуже всего, что она женщина, бросившая мужа и сына. Такой человек не может судить поступки других людей.
– Но она осудила, – горько ухмыляюсь. – Даже прокляла напоследок. Видимо, я заслужила.
– Рада слышать сарказм в твоем голосе. Вернулась моя подруга. Когда мы полетели во Францию, я до последнего не верила, что это происходит. Не верила, что ты решилась, наконец, отпустить Алексея. Но ты это сделала, а спустя месяц, приехав к тебе опять, я увидела совершенно другую Веру, – она улыбается, чем приносит теплые ощущения. – Веру, которую я знала много лет.
Память часто подкидывает воспоминания о прошлом. Особенно ярко они возвращались в Париже. Но не воспоминания о боли. Появление Сана, как не странно, подняло в памяти самые лучшие моменты с Алексеем. Смотря на подругу, приходят такие же теплые картины.
Как же мне повезло в жизни, иметь такого человека рядом.
Покидая квартиру Лены следующим утром, я готовлюсь увидеть укор в глазах папы. Но его нет.
Профессор Преображенский встречает меня у заезда, и не говоря ни слова, обнимает. Так крепко и сильно, молча и без лишних слов. Они не нужны. Мы чувствуем друг друга, понимаем все без лишних разговоров.
Дома накрыт стол, пахнет шашлыком, а в бокалах уже разлито красное вино.
– Папа, – улыбаясь, поворачиваюсь.
Отец стоит в дверном проеме, на нем черная футболка и такого же цвета джинсы. Он еще так молод в моих глазах. Точно такой же, как и двадцать лет назад, когда мы остались одни.
– Я не стану ничего спрашивать, – говорит и улыбается. Киваю на его слова, а когда он отодвигает для меня стул, сажусь за стол. – Скажу лишь то, что ты хочешь услышать.
Подняв взгляд, наблюдаю, как папа садится напротив. Он быстро раскрывает накрытые блюда, а взяв мою тарелку, опускает в нее овощи, приготовленные на гриле.
– Он в порядке, – продолжает отец, заглядывая в глаза так, будто ищет там ответы на все свои невысказанные вопросы. – Я навещал его все это время. Оплатил все счета, и буду продолжать. Но тебе лучше не появляться пока в больнице.
– Нет, – внезапно вырывается возражение. Оно слегка резкое, но взглядом я пытаюсь смягчить горький осадок от грубости. – Нет, папа. Я больше не должна прятаться, как страус, головой в песок. Не должна использовать тебя, как страховку от всех своих бед. Я выходила замуж с таким гонором, словно мое счастье самое важное в жизнях близких людей. Вела себя, как эгоистка, когда потеряла это счастье, и заставила всех вокруг жить в моем личном горе. Всех, папа. Ведь не могла смириться с тем, что мне плохо, а другим хорошо.
– Вера, это не так, – он пытается возразить, но я права.
Даже Сана я использовала в ту ночь. Использовала одного мужчину, чтобы доказать, что могу отпустить другого. Это алчно, не честно, и низко.
– Нет, так, отец. Все именно так. Даже этот стол, – я осмотрела блюда и то, как папа меня встретил. – Ты сделал все, чтобы не спрашивать, почему твоя дочь пренебрегла работой, которую может получить далеко не каждый. Ты даже это упустил из виду, лишь бы не травмировать эгоистичную дочь. Я много думала, папа. Прости, что осталась у Лены, и не приехала вчера сразу. Мне нужно было поговорить с ней, чтобы понять себя. Увидеть все со стороны.
– Вера, ты говоришь ужасные вещи о себе, и это пугает, – папа злится. Я вижу, что он боится снова увидеть тень от своей дочери. – Я не виню тебя за то, что ты бросила контракт с Сорбонной. Нет. Я знаю причины. То, как поступила эта женщина… Безусловно, я понимаю мотивы того, почему ты здесь.
– Не понимаешь, – я горько усмехаюсь, а папа резко вскидывает взгляд.
Выражение его лица меняется быстро, и вскоре я смотрю на хмурого ученого. Он знает, как построен мир, но не понимает моих эмоций. Не потому что мужчина, а потому что ученые верят только тому, что могут объяснить логически. Он нашел самый логичный ответ на вопрос о том, почему я здесь. Но ошибся.
– Причина не в Алексее и разводе.
Причина в мужчине, который посеял зерна сомнений. Он с легкостью сделал то, что не могли самые близкие люди. Почему? Ответ в том, что он не пытался исправить меня. Он хотел меня такой, какой встретил, и дал то, что мне было нужно, без лишних слов. Дал себя.
– Платини не тронет тебя, – отец холодно встречает мой взгляд. – Можешь мне верить. Все это надуманные инсинуации вокруг борьбы за остров. Жаль его сына, конечно. Ситуация, видимо, вышла из-под контроля.
– Не надуманные, отец, – наклонившись над столом, я беру тарелку отца. Легко и привычно накладываю в нее еду, и продолжаю будничным тоном: – У меня были отношения, о которых ты, вероятно, уже наслышан. Скорее всего, сам Платини не погнушался их раскрыть.
– Погоди, – отец хватает мою руку, а заглядывая в глаза, тихо спрашивает: – Так значит, ты действительно была на месте убийства Поля?
– Была, – отвечаю, а положив тарелку перед отцом, сажусь обратно. – И я поеду на Коготь, отец. Если разрешишь, мне завтра понадобится твоя ласточка.
– Вера, что происходит? – отец насторожено хмурится. – То, что рассказал Вадим – правда? Он действительно подверг тебя опасности?
– Вадим Геннадьевич ни в чем не виноват, – отвечая, сжимаю вилку в руке. – Он не виноват в том, что я попала в такую ситуацию. Я сама решила проследить за Полем, и как видишь, ни чем хорошим это не закончилось.
