Текст книги "Дороги и люди"

Автор книги: Константин Серебряков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Лишь позже я, кажется, догадался, что мог сказать хозяин этому человеку с землистым лицом. Он мог повторить слова из рубаи Хайяма, придав им свой смысл: «Прошу сейчас, наличными... В кредит не верю!» Может быть, для подобных случаев и висел здесь портрет знаменитого поэта и ученого?

Когда мы вышли из чайханы, человек с землистым лицом, поджидавший нас у машины, умоляюще сказал водителю:

– Разреши помою, арбаб^[12]. У меня тут ведро. Я быстро.

Водитель дал ему несколько риалов^[13]. Человек вознес руки к небу, прошептал слова благодарности, потом низко поклонился, разжал ладонь и подсчитал монеты.

Мы поехали в Мешхед по пыльной, плохо утрамбованной дороге...

Возвратясь из Хорасана, я застал Эммануила играющим с собакой. Она заметно окрепла, была уже, как говорится, в теле. Приободрился, повеселел пес; видно, лучше ему стало жить на белом свете.

– Теперь он у меня Принц, – сказал Эммануил.

– А не рискованно ли это для здешней монархии? – спросил я.

– Во всяком случае, песик нисколько не возражает и охотно откликается, когда его так величают, – ответил Эммануил и обратился к песику: – Ну, теперь забирай, дружок, свою игрушку и отправляйся на место.

Принц почему-то тявкнул, зажал в зубах какую-то деревяшку и, вертя хвостом, удалился.

Я поделился с Эммануилом горсточкой земли, взятой с могилы Омара Хайяма, и в подробностях рассказал о том, что повидал в Мешхеде, Нишапуре и в придорожной чайхане.

– Надо и мне побывать в тех местах, – сказал он. – А о курильщиках опиума, об этой трагедии людей, я задумал рассказ написать.

Прошло несколько месяцев, и, когда я приехал в Тбилиси, в газете «Ленинское знамя» (так стала называться с ноября 1945 года газета «Боец РККА») прочитал рассказ «Отравители». Позже Фейгин переработал, расширил рассказ, и он вошел в трехтомное собрание его сочинений, изданное в 1974—1979 годах.

Недавно я перечитывал этот трехтомник, придерживаясь хронологии помещенных в нем произведений (хотя в книгах хронология не соблюдена), и от рассказа к рассказу, от повести к повести передо мною раскрывалась биография автора – не только творческая, но человеческая. Детство в степном городке Джанкое, учеба на слесаря, работа в МТС и семеноводческом совхозе в предвоенные годы. Война, по дорогам которой проходит он военным корреспондентом... А в послевоенные годы все виденное, пережитое, осмысленное ложится на страницы рассказов, повестей, романов. С каждой вещью зреет его писательское мастерство.

Когда читаешь Фейгина, обнаруживаешь удивительное сходство того, что написано им, с тем, как он ведет себя в жизни, как относится к людям – к тем, кого любит и кого не приемлет. Видишь его благородство и доброту. И непримиримость к злу, к пошлости. И все написанное согрето внутренним огнем. «Хотелось, не мог не написать», – вспомнилась его фраза. Пожалуй, можно не колеблясь сказать, что нет различия между Фейгиным-человеком и Фейгиным-писателем. Он и пишет, как разговаривает в жизни, – без нравоучений, но заинтересованно; без позы, но убедительно; просто, но не простецки. Без красивостей, но ярко он может дать картину, пейзаж. Прочтите одну из последних его повестей – «Тбилиси, предвечернее небо», и вы, наверное, согласитесь со мной, потому что почувствуете тбилисский колорит, его краски, его запахи, его воздух. А когда прочитаете роман «Совершеннолетие» или повести «Обида Егора Грачева» и «Бульдоги Лапшина», увидите, как Фейгин, трогательно любящий «братьев наших меньших», переносит эту любовь на «персонажей» своих произведений – «пегого кареглазого жеребенка», незабываемо мелькнувшего в самом конце романа; «обыкновенную рабочую лошадь» по прозвищу Чемберлен; на собачонку Принца «с веселыми озорными глазами»... Да, Принца, как он нарек бездомную дворнягу, встретившуюся ему в иранском городе Казвине, а потом дал эту же кличку щенку из повести о Егоре Грачеве.

Собачка и лошадь «помогают» Фейгину вылепить образ Егора Грачева и на своеобразном жизненном материале поставить в повести важные моральные проблемы – ответственности и долга. Об этом же – об ответственности, долге и совести – написал Фейгин и свое лучшее, пока лучшее, как мне кажется, произведение – роман «Синее на желтом». Один из наших литературных критиков заметил, что роман этот написан «сильным и честным пером». Я хочу добавить: и смелым. Более того: дерзким.

Хорошо, когда, читая писателя, знаешь его лично. А еще лучше, когда замечаешь, что жизненные позиции этого писателя, его взгляды находятся в полном соответствии с созданными им образами, с тем, что он проповедует в своих книгах. Потому-то, наверное, от написанного Фейгиным веет искренностью – благородной и нужной людям. Потому-то со страниц его книг встает правда, а не правдоподобие. И хочется сказать, что многолетний писательский труд Эммануила Фейгина еще не рассмотрен нашей критикой в достаточной мере...

Но я забежал слишком вперед во времени.

В 1950 году случай свел нас уже в Ереване. На этот раз Эммануил подарил мне сборник своих рассказов, «Верность» – так хорошо и правильно назвал Фейгин эту свою послевоенную книгу. Он все еще служил в «Ленинском знамени» и приехал сюда с заданием, как он сказал, «заполучить» статью Аветика Исаакяна для воинов Закавказского округа.

– Как ты думаешь, напишет? – спросил он меня.

– Попросим.

Дверь нам открыла невестка поэта. За ней стоял Аветик Исаакян. В коричневом в полоску костюме, в каком ереванцы нередко встречали его на улицах.

– Пожалуйте, – сказал он, и его мудрое красивое лицо, освещенное улыбкой, его добрые глаза и то, что он сам вышел встретить нас, сразу же погасили заметное волнение Эммануила Фейгина, переступающего порог дома великого поэта. Да и мне, признаться, как-то передалось волнение друга, хотя я был уже знаком с варпетом^[14].

Уселись за стол, и поэт спросил Фейгина, впервые ли он в Ереване, где воевал и не собирается ли сменить военную форму на гражданский костюм?

Фейгин ответил и тут же изложил свою просьбу.

– А я уже демобилизовал себя и занялся мирными делами, – снова улыбнувшись, ответил поэт.

– Вот мы и просим у вас статью о том, как беречь мир.

– Это я напишу. Война всегда страдание. Кто ее затевает – преступник. А то, что фашисты натворили в эту войну, – вдвойне преступление. – Помолчал, медленно расправил скатерть, которую накрыла невестка, и снова заговорил: – Если бы Адам дожил до наших дней, он, пожалуй, простил бы Каина, потому что преступление библейского злотворца показалось бы ему наивным по сравнению с тем, что совершили современные каины.

В устах поэта, который в трагические годы первой мировой войны вобрал в свое сердце «армянскую скорбь», а повидав мир, познал невзгоды человечества и в стихах своих поднял гневный голос против несправедливости и зла, – эти тихо сказанные афористичные слова прозвучали как страстное осуждение войны.

– Вы любите свою профессию? – спросил он Фейгина.

– Люблю. И живу военной темой.

– Понимаю, вы военный литератор, и ваш долг писать о войне и военных. Это – тема вашей жизни. Творчество и будни должны дополнять друг друга. Во всем. И в нравственном смысле особенно. Придет время, и угроза войны исчезнет. Военных не станет. А писатели останутся – литература ведь дело вечное. И тогда гармония творчества и будней будет решаться легче...

Мы ушли от поэта еще засветло. Стояла поздняя осень, и добрые в эту пору лучи ереванского солнца поблескивали сквозь редеющую листву платанов, тепло ложились на розовые, оранжевые, сиреневые камни домов.

– «Творчество и будни должны дополнять друг друга», – повторил мой спутник слова поэта. – Как здорово это сказано! И как верно!

II

УРОКИ ЖИЗНИ

Штрихи к портрету Мариэтты Шагинян и беседы с ней

I

Как-то один из друзей Мариэтты Сергеевны Шагинян шутливо сказал о ней: «Это уникальное существо, появившееся на свет при каком-то особом и необычном сочетании созвездий в небе».

Я человек довольно далекий от астрологии, но, когда встречаюсь и разговариваю с Мариэттой Сергеевной, читаю ее произведения, всегда вспоминаю эту фразу и, ей-богу, не вижу в ней ничего ненаучного...

Почти восемьдесят лет прошло с тех пор, как в печати появилось ее имя. В 1903 году газета «Черноморское побережье» опубликовала стихотворный фельетон Мариэтты Шагинян «Геленджикские мотивы». Будущей писательнице было тогда пятнадцать лет.

Почти восемьдесят... Ее имя читатель постоянно встречает на страницах газет и журналов, на обложках книг. Работает она без устали, даже когда болезнь на какое-то время приковывает к постели. «Единственное, что я умею, – это работать», – сказала она однажды. И то, что пишет Шагинян, никогда не проходит бесследно, не оставляет читателя равнодушным. Потому что творчеству она отдает максимум того, что может дать человек, – и разум, и чувства, и опыт, и труд. И еще потому, что творческий акт, в котором рождается истинное произведение художника, – «не просто воспроизведение наших жизненных наблюдений и чувств. Он даже и не только одна переплавка их из пережитого в написанное. Он прежде всего и главнее всего – преодоление личного материала жизни в нечто абсолютно надличное, общечеловеческое».

Это написала Мариэтта Шагинян во второй части своих воспоминаний «Человек и Время». И это ее художническое кредо. Оно воплощено в каждом ее произведении, в том числе и в законченной теперь книге «Человек и Время», которую не назовешь общепринятым словом «мемуары». Это не просто воспоминания, хотя перед читателем проходит большая, насыщенная бурными событиями жизнь автора. Это и не регенерация прожитого и пережитого, потому что сквозь страницы новой книги проступают не только время, эпоха и осмысленный сегодняшним днем взгляд на прошлое, но и мысли о проблемах современности и выверенный всем жизненным опытом проницательный взгляд в будущее. Словом, связь трех времен, их единое, динамичное сопряжение, что делает книгу особенно значительной.

Видеть только прошлое – значит упустить настоящее или, по крайней мере, отстать от него; жить только настоящим чревато опасностью оказаться в плену самоудовлетворения, конъюнктуры, минутных забот; ну, а устремляться только в будущее, отрываясь от настоящего, может обернуться беспочвенной утопией. Истинный художник сопрягает (должен сопрягать!) все три времени. Так делает (должен делать!) и истинный коммунист. Книгу «Человек и Время» я даже назвал бы злободневной, поскольку читатель находит в ней ответы на волнующие вопросы сегодняшнего дня и вместе с писателем размышляет о дне завтрашнем.

II

Людная московская улица. Мариэтта Сергеевна пробирается сквозь толпу, всматривается в дома: «Где же он, тот дом, в бывшем Салтыковском переулке?» Останавливается. Кажется, здесь был дом Лапина, где 21 марта 1888 года родилась она, в семье доктора медицины, приват-доцента Московского университета Сергея Давыдовича Шагинянца.

«Первые детские впечатления связаны у меня с этой частью Москвы, а позднее с Садовой-Каретной. Помню очень хорошо рассказы о Ходынке, когда мимо нас с Ходынского поля везли на телегах трупы задавленных во время коронации Николая II...»

Ей было тринадцать лет, когда умер отец, оставив без всяких средств жену Пепронэ Яковлевну и двух девочек – Мариэтту и Лину.

Вскоре пришлось зарабатывать на жизнь. Писала богатым «лентяям-лицеистам... всевозможные сочиненья не только на заданную тему, но и на заданные отметки: на тройку, четверку, тройку с минусом, чтобы правдоподобней было...»

А сама-то учится непрерывно и с максимальной нагрузкой – кончает классическую гимназию, историко-философский факультет Высших женских курсов в Москве, изучает языки, пишет магистерскую диссертацию... «Меня захватила та почти чувственная страсть к познанию, которая потом на всю жизнь была самой сильной из всех моих страстей».

Позже, вспоминая свои первые советские годы жизни, она напишет: «Красота и увлекательность теории была огнем, пожиравшим наши сердца в вузах, на рабфаках, в специальных школах... Изумительная, музыкальная прелесть второго тома «Капитала» Маркса поглощала меня вечерами, как никакое другое наслаждение от искусства. Диалектический материализм в «Обращении капитала» воспринимался как художественный, как фуги Баха...»

Знание Гегеля, приобретенное еще в дореволюционные годы, помогло ей затем глубоко овладеть марксистской диалектикой.

Вот эту высокую культуру мышления, большой багаж знаний, владение европейскими языками, нажитую еще в юности строгую дисциплину труда, а вместе с тем редкую пытливость ума в поисках правильного, наиболее человечного миросозерцания – все это привнесла Мариэтта Шагинян в свое литературное творчество.

Она – один из самых серьезных и глубоких наших писателей, чьи книги по своей философской проблематике принадлежат не только настоящему, но и будущему. Никогда из-под пера ее не вышло ничего трафаретного, ничего похожего на то, что уже кем-то, когда-то, где-то было написано. Философское мышление в сочетании с большим художественным талантом создали оригинальную особенность творчества Шагинян, которую отмечают почти все критики, о ней писавшие. Эту особенность можно сопоставить с особенностью литературного дара Герцена, у которого, по выражению Белинского, главная сила «в мысли, глубоко прочувствованной, вполне сознанной и развитой».

Но я забежал вперед. В 1909 году выходит первый сборник стихов «Первые встречи», в 1913 году второй сборник – «Orientalia». Затем она пишет рассказы и роман «Своя судьба», изданный уже после революции.

За несколько дней до объявления первой мировой войны Мариэтта Шагинян прошла пешком от Гейдельберга через Вормс, Франкфурт-на-Майне до Веймара и позже написала книгу «Путешествие в Веймар».

Как и всем русскоподданным, застигнутым врасплох в Германии, это путешествие дорого обошлось Мариэтте Шагинян. Она была арестована, затем выслана в баден-баденский лагерь для интернированных. Но ей удалось перебраться в Швейцарию, а оттуда вернуться в Россию.

И здесь снова труд, снова творчество.

Всем ходом своей трудовой жизни, начатой в ранней молодости, она была подготовлена к безоговорочному принятию Октябрьской революции. А после революции она активный участник строительства нового, социалистического мира, новой культуры.

Она ездит по стране, публикует очерки – из Армении, Грузии, Азербайджана. И одновременно с очерками, требовавшими от автора максимальной отдачи времени и напряжения мысли, создает художественные произведения – «Перемена», «Приключение дамы из общества».

Все творчество Мариэтты Шагинян отмечено постоянным поиском, новаторскими открытиями.

Она автор первого советского приключенческого антифашистского романа «Месс-менд», выдержавшего много изданий и обошедшего страницы международной коммунистической печати.

Она автор одного из первых в советской литературе произведений о рабочем классе – романе «Гидроцентраль».

Идея этого романа тоже родилась в поездке. Своим замыслом она поделилась с И. И. Скворцовым-Степановым, тогдашним редактором «Известий», автором увлекательной книги об электрификации РСФСР. И, заручившись его поддержкой, отправилась в Армению, в Колагерань, где на реке Дзорагет начиналось строительство гидроэлектростанции.

Когда были построены первые бараки, Шагинян поселилась в комнатке, «сквозь стенные щели которой по ночам глядели звезды». Почти три года пробыла писательница на строительстве. «Гидроцентраль» писалась очень медленно, не быстрее, чем строилась реальная ГЭС, – рассказывает она. – И люди, вошедшие в роман, были обобщенным отражением живых, дорогих мне, ставших предельно узнанными, людей. В этой работе, которой я отдалась всей душой, – впервые в жизни, с величайшим творческим напряжением, пробивалась я, по мере отпущенных мне природой возможностей, к подлинно социалистическому реализму».

Пешком, на лошади, на машине, поездом пересекла писательница вдоль и поперек всю Армению – от зеленых лорийских нагорий к высоким берегам Воротана, где «скалы вокруг сдвигаются», а ущелье так глубоко, что «страшно взглянуть вниз... Срываясь, сыплются камешки из-под ваших ног, а там, внизу, едва слышно шумит древняя армянская речка...»

Мариэтта Шагинян обошла вокруг закинутого в заоблачную высь озера Севан, поднялась на самую высокую вершину четырехглавой горы Арагац, к свирепому «бутону земли», и заглянула в черную воронку некогда бушевавшего вулкана. Прошла и проехала вдоль и поперек эту страну и написала большую книгу «Путешествие по Советской Армении», за которую была удостоена Государственной премии^[15].

Она создала целую серию исследовательских монографий: о Гёте, о Тарасе Шевченко (последнюю защитила как диссертацию и получила степень доктора филологических наук), о Низами, Ярославе Гашеке, Иване Крылове, Микаэле Налбандяне, Александре Ширванзаде, «Калевале»...

Романист, поэт, драматург, публицист, очеркист, философ, историк, исследователь литературы и искусства... Ее творчество так универсально и многожанрово, что можно, пожалуй, согласиться всерьез еще с одной шуткой знакомого литератора, сказавшего, что писать о Шагинян неимоверно трудно и так много от критика требуется, что единственный, кто мог бы по праву за это взяться, – сама Мариэтта Шагинян.

Но одно обстоятельство облегчает задачу: в том, что она пишет, есть четкая последовательность. И гармония. Если в дооктябрьский период ее творчество пронизывает тенденция – найти правду, по которой стоит строить жизнь, то после Октября она день за днем, год за годом неустанно изучает, анализирует и постигает приход новой эпохи в истории человечества и пытается раскрыть сущность этого нового мира не только в экономике и социологии, где ее новизну легче увидеть, но и в философии, этике и психологии. Сущность постоянно приумножаемого и еще не раскрытого потенциала будущей духовной культуры нового общества. Сущность новой культуры, еще не во всем своем безмерном богатстве видимой и предугадываемой, как для галилейских рыбаков не были видимы и предугадываемы Сикстинская мадонна, Девятая симфония Бетховена, «Феноменология духа» Гегеля и «Воскресение» Толстого.

А если говорить о главной ее теме, к которой она постоянно возвращается, то это – Ленин. Ленин как вождь величайшей в мире революции; Ленин как преобразователь человеческой культуры; Ленин как философ и этик; Ленин как учитель жизни.

III

Однажды Шагинян написала: «Моему поколенью выпало величайшее счастье наблюдать слово Ленина в его мгновенном превращении в дело. Я разумею его первые декреты в первые дни и месяцы революции, когда многие из нас, потрясенные до глубоких основ, не чувствовали устойчивой почвы под ногами. В этом смятении ясные, короткие, мудрые ленинские декреты, понятные всем и каждому, уверенные и внушающие уверенность, прорезывали нашу действительность, как молнии грозовое небо, – и все вокруг принимало четкие очертанья, укладывалось в новые формы бытия. Мне, страстно любившей логику и ясность, ненавидевшей путаницу и смуту, первой ступенью к познанию Ленина, первой любовью к Ленину стали эти декреты. Я читала их, как читают стихотворения. И это они привели меня к ленинской теме».

В 1923 году из Москвы в Петроград, где в то время жила Шагинян, пришло письмо от редактора «Красной нови» А. Воронского. В тот год вышли ее первые очерки и повесть «Перемена». «...Знаете, очень Ваши вещи нравятся тов. Ленину. Он как-то об этом говорил Сталину, а Сталин мне», – писал Воронский. «Этот дорогой сердцу отзыв Владимира Ильича светил мне всю жизнь», – скажет позже Мариэтта Шагинян.

К своей Лениниане писательница готовилась все советские годы, постигая жизнь, изучая великие процессы, происходящие в социалистическом обществе, освещенном идеями Ленина, исследуя духовный мир нового человека.

И многочисленные ее очерки и книги: «Гидроцентраль», «Путешествие по Советской Армении», «Урал в обороне»... – это подступы к четырехчастной Лениниане, своеобразные творческие заготовки, потому что через них складывалось понимание сути главной темы, глубокое осмысление ленинизма, претворяемого на практике. И уже непосредственными подступами явились очерки Шагинян о родителях Ленина, о Н. К. Крупской, об учителе Калашникове, о письмах Владимира Ильича к матери.

Чтобы написать первую, сравнительно небольшую по объему книгу «Семья Ульяновых»^[16], Шагинян проводит свыше двух лет на Волге, разъезжая по городам, где жила семья Ульяновых и служил Илья Николаевич. Она работает в архивах, изучает документы, читает периодику той эпохи, опрашивает оставшихся в живых современников семьи Ульяновых. Она принимает участие и в общественно-культурной жизни волжских городов и сел: выступает перед рабочей молодежью, вяжет снопы на уборке урожая, выпускает на полевом стане колхозную стенгазету. Так она сочетает изучение фактов истории с постижением сегодняшнего дня. И это помогает ей острее почувствовать тему Ленина, глубоко понять процессы, происходящие в нашем обществе. Подобным образом создавались все книги шагиняновской Ленинианы.

IV

Мне довелось встретиться с Мариэттой Шагинян, когда она работала над второй книгой своей Ленинианы. Это было весной 1965 года, хотя побеседовать я собирался с ней еще осенью 1964-го. Она назначила мне день и час. И место: больница. В палате я застал ее за рукописью. Болезнь приковала Мариэтту Сергеевну... опять к столу.

Беседа не состоялась. У нее не оказалось времени – нужно было к точно установленному ею же сроку закончить большую статью.

И вот, чтобы снова повидаться с Мариэттой Сергеевной, я приехал в Ялту. Веселый, пестрый город выглядел на сей раз совсем «нетипично». И море, и светлые горы, и островерхие кипарисы – все было затянуто сумрачным туманом. По крышам домов и пустынным улицам неугомонно хлестал дождь. Я шел к Мариэтте Сергеевне с какой-то внутренней опаской – характер у нее, что скрывать, не ахти какой покладистый, да еще погода скверная, чего доброго...

– Вы приехали удивительно вовремя, – сказала она. – Вчера закончила очередную главу и объявила себе двухдневный отдых. Вот мы и поговорим.

Год назад я хотел побеседовать с Мариэттой Сергеевной о ее книге, посвященной чешскому композитору Иозефу Мысливечку. Но книга эта – «Воскрешение из мертвых» – уже вышла, и речь теперь может идти о новой ее работе – «Первая Всероссийская».

– В этом году, – сказала она, – мне посчастливилось работать без особых помех. Я зимовала в Ялте и за зиму успела написать около тринадцати печатных листов. Пишу с огромным подъемом, скажу больше – с великим счастьем и благодарностью судьбе за то, что в семьдесят семь лет могу еще творчески работать.

– Давно ли родился замысел вашей новой книги?

– Очень давно, после окончания «Семьи Ульяновых». Мне удалось установить по архивам Ульяновска, по отдельным воспоминаниям, что отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, в 1872 году по командировке Казанского учебного округа провел три недели в Москве, на Первой Всероссийской политехнической выставке. И эта выставка оказала большое влияние на его последующую педагогическую работу, особенно на методику проведенных им учительских съездов. Задумав рассказать в романе о поездке Ильи Николаевича на выставку, я невольно углубилась в изучение самой выставки, и это оказалось на редкость интересно и плодотворно.

– Помог ли вам кто-нибудь из семьи Ульяновых?

– Помогали советами и Дмитрий Ильич, и Мария Ильинична, но как подойти к моей задаче, научили меня два абзаца из письма-рецензии Надежды Константиновны Крупской на старую мою книгу «Семья Ульяновых». Надежда Константиновна писала, во-первых, что, пожалуй, самое правильное для показа семьи Ульяновых – это художественное воспроизведение исторического фона, исторического времени, в которое она, эта семья, жила; и, во-вторых, что нельзя изображать семидесятые годы как годы, когда революционное движение затихло: оно пошло иными путями, развивалось в иных формах. Эти два указания были для меня решающими в работе.

– Почему решающими?

– Я просто открыла для себя семидесятые годы. Это – время выступления русской молодежи на сцену истории, время хождения в народ, формирования «Земли и воли», а под конец этих годов – народовольчества. Сейчас мне кажется, что без знания этого периода, без конкретного знания, что такое «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля», просто нельзя понять высокую историческую необходимость возникновения ленинизма. У нас в старое время на Женских курсах Герье читались лекции по истории политических учений. При всем формализме и схематизме этих лекций они все же были очень полезны и нужны. Сейчас, несмотря на ярчайшую страницу русской истории, охватывающую последнее сорокалетие девятнадцатого века, страницу, подобия которой нет на Западе, молодежь почти совершенно не изучает и не знает ее. Классическая триада возникновения марксизма – немецкая философия, английская политическая экономия, французский социализм – совершенно не снимает необходимости знать, что предшествовало проникновению марксизма на русскую почву.

Явление – Ленин настолько органично, настолько исторически обусловлено всем ходом предыдущей истории русских общественных движений, что не знать их по-настоящему, во всей их живой наглядности – значит, повторяю, не понять всей необходимости и неизбежности появления ленинизма. И что за чистая, восторженная, самоотверженная молодежь была в те годы! Я писала о ней с великой любовью, радуясь, что могу воспроизвести хотя бы страничку из этой эпохи. И как замечательны антибакунинские выступления таких кружков молодежи, как лавристы и чайковцы! Разве выступления этой лучшей части молодежи семидесятых годов против популярного в то время Бакунина не подготовили почву для пропаганды марксизма в русских революционных кружках? Еще скажу: исторические факты не одноклеточны. В каждом факте, как в фокусе, сосредоточено бесконечное разнообразие вкладов прошлого и настоящего. Это как море, в которое вливаются реки с притоками, а притоки с речонками, а речонки с ручьишками, – и надо уметь выделять, прощупывать каждый ручеек, если хочешь многокрасочно воспроизвести всю картину целого. Какое богатство открывается тогда в понятии «исторический факт», «историческое событие»! Это я называю творческим воскрешением жизни в искусстве, да и в науке. И это очень трудный, очень ответственный путь, когда со всех сторон подстерегают опасности антидиалектических «одноклеточных» подходов и к истории, и к вашей работе. Только трудный «неодноклеточный» путь сделает гуманитарные науки никогда не оскудевающими и не схематичными. Знаю, что мои ответы вас все еще не удовлетворяют: нет в них подробностей о содержании и сюжете книги, но скоро вы сможете начать читать книгу, и это будет полней любого моего ответа на вопросы. Одно только скажу: главное правило при писании романа-хроники – ничего не выдумывать о ведущих линиях и персонажах романа. А там, где дается у меня воля воображению, это делается при одном условии: чтоб все воображаемое было в природе и логике вещей и не только могло, но и должно было случиться.

– Историко-биографический роман очень распространен и на Западе. Ему отдали дань Томас Манн, Цвейг, Фейхтвангер, Моруа. Кому из них вы отдаете предпочтение? Я имею в виду метод разработки исторической темы.

– Из названных вами имен мне как читателю, а не писателю близок и дорог лишь Томас Манн. А писательский метод мой совершенно отличен от их метода. Не забудьте, что у меня роман-хроника, не допускающий субъективизма в подаче истории. Что же касается историко-биографического романа вообще, то он, на мой взгляд, был в моде еще во времена Карлейля и почти двумя тысячелетиями раньше него – во времена Плутарха. Интерес к этому жанру возникает, если не ошибаюсь, чаще всего тогда, когда начинают пренебрегать самою историей как наукой и в ученых кругах гуманитарные науки отходят на задний план, не имеют своих крупных представителей. Тогда берут перо в свои руки писатели, чтоб в какой-то степени возместить пробел. Ведь потребность в чтении истории всегда громадна. Не для того трудятся и действуют тысячелетиями разум и руки человека, чтоб все это засыпано было песком забвения...

Я хотел было задать Мариэтте Сергеевне еще вопросы, но почувствовал, что надо кончать, – по интонации, с которой она произнесла последнюю фразу. Да и погода – точь-в-точь как это случается в репортажах – прояснилась. Пробилось солнце, рассеялся туман, и Мариэтта Сергеевна пошла показывать мне Ялту.

V

Передо мной фотокопия шестой странички московского еженедельника «Ремесленный голос» за 20 мая 1906 года, сделанная по моей просьбе в Ленинской библиотеке. На этой страничке опубликовано стихотворение «Песня рабочего». Внизу фамилия автора: Мариэтта Шагинян.

Далеко за горой собирается шум,

Собирается шум с необъятных сторон;

Ветер плачет, гудит и зловещ, и угрюм,

И угрозой степной отдает его стон.

К задрожавшей земле все кусты прилегли,

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!

Прочь с дороги скорей, это сила идет,

Эта сила не ждет, не щадит никогда,

Все сметает долой – и оковы и гнет,

Пробивает тропу для святого труда.

В рабстве выросший мир, нашей песне внемли!

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!

Нас держали в цепях, истязали века,

Заставляли страдать в непосильном труде,

Но восходит заря, и победа близка,

Наша сила растет и ликует везде!

Люди-братья, смелей, ждет свобода вдали!

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!..

Когда я показал фотокопию Мариэтте Сергеевне, она сказала:

– Хорошо, что вы это отыскали. Стихотворение, конечно, примитивное. Оно юношеское, написанное почти подростком – мне тогда только-только исполнилось восемнадцать лет. Но интересно, что там у меня – молоток и лопата – рабоче-крестьянский символ. Чуть-чуть, правда, ошиблась: вместо серпа – лопата.

– И еще хороша пророческая строчка: «Мы идем, мы идем, властелины земли...» – заметил, я.

Мариэтта Сергеевна рассказала мне о том, как в ту пору она вместе со всей прогрессивной молодежью Москвы восторженно переживала революцию. Сестры Мариэтта и Лина, с разрешения тетки, у которой жили тогда, даже таскали старые тюфяки на баррикады, стихийно возникавшие в маленьких переулках поблизости от самой горячей точки революции – Пресни. Как-то, это было уже после баррикадных боев, она прочитала в «Ремесленном голосе» призыв издателя этой газеты Лобанова слать революционные материалы. У нее было несколько рассказов и стихов, написанных под влиянием происходящего. Их она и понесла в редакцию. Вскоре в газете появилась «Песня рабочего». Это ее сильно воодушевило, и она стала много писать в «Ремесленном голосе». Опубликовала «Забастовщиков сын», «Как я стал политическим», стихотворение «В подвале»...