Текст книги "Дороги и люди"

Автор книги: Константин Серебряков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

– С отцом я и разговариваю, – ответил Кочар.

Сароян пожал руку рослому, крепкому человеку, – и если б не огромные, низко спадающие усы, которые придавали приличествующую возрасту солидность, отца девушки вполне можно было бы принять за ее жениха.

– Вот это усы! – Сароян был в восхищении. – Сколько лет понадобилось, чтобы отрастить такие?

Переговорив с носителем огромных усов, Кочар объяснил:

– Он стал отпускать их двадцать лет назад. Теперь только подрезает.

– Пожелай ему много внуков с такими же усами.

В машине Сароян сказал:

– За кого, интересно, он меня принял? Наверно, за странствующего бизнесмена или чудаковатого клерка.

– Нет, я сказал, что ты писатель, – ответил Кочар.

– А он?

– Он сказал, что раз писатель, значит, почтенный человек.

– Неправда, он не сказал «почтенный».

– Ну, «уважаемый».

– Это не одно и то же.

– Уильям, почему ты лишаешь меня права на вымысел?

– Потому что мне нужна правда о человеке с такими почтенными усами.

– Не вздумал ли ты написать о нем?

– Нет, чтобы написать о нем, мне понадобилось бы узнать все его беды.

– Но если они у него и есть, сегодня он их забыл. Сегодня у него такой важный день! Пожалуй, даже счастливый день.

– Может, и счастливый. Но, дорогой Кочар, день погаснет, наступит ночь, а она может оказаться чересчур темной. Ты заметил тревогу в его добрых глазах? Он, наверно, и сам не чувствует ее, а глаза выдают.

Кочар неожиданно спросил:

– Уильям, в чем ты видишь призвание писателя?

– Помогать человеку познавать самого себя.

В Тбилиси мы распрощались с Сарояном. И с тех пор я его не встречал. Он еще дважды приезжал в Советский Союз и оба раза был в Армении. Я читал в газетах беседы с ним, видел на фотографиях заметно изменившееся лицо. Он отрастил усы, пожалуй, еще длиннее, чем у того счастливого (с тревогой в глазах) отца, что встретился нам за Дилижаном.

Ну, а теперь об интервью с Уильямом Сарояном, том самом, о котором я не договорил.

Мы отошли под тень разрушенной колонны Звартноца. Сароян провел рукой по камню, которому тринадцать столетий назад безвестный резчик придал дивный орнамент. Мне показалось, что Сароян прикоснулся к этой резьбе так, словно желал благодарно пожать руку своему далекому предку, что оставил людям не покоренную никакими невзгодами красоту.

– Ну, так спрашивайте, что хотите, – снова предложил Сароян, возвращая меня к конкретному, сиюминутному делу.

Я спросил, и он ответил:

– Вас интересует мое мнение о динамике советского развития? – И, улыбаясь, добавил: – О, я «крупный эксперт» в области политики и экономики... Но шутки в сторону. Второй раз, приезжая в Советский Союз, я вижу прямо-таки невероятные изменения к лучшему. Нельзя не уважать этих огромных достижений. И думаю, что в предстоящем десятилетии успехов у вас будет больше, чем за все прошедшие сорок с лишним трудных лет. Америка не может не замечать перемен, и не случайно она опасается, что Россия перегонит ее. Американцы были ошеломлены, когда увидели ваши спутники, – они вдруг постигли, что стали уже второй, а не первой державой в мире. Америка вынуждена будет учиться у вас, и прежде всего тому, как относиться к другим народам. Простые американцы начали понимать русских еще во время войны, когда увидели, как советские люди защищали Ленинград, Сталинград, Одессу, и они любят русский народ. Но у него есть в Америке и враги... Людям прежде казалось, что спорные вопросы надо решать только силой. Теперь всем пора бы понять, что нельзя в спорах прибегать к мечу, ведь меч стал слишком большшим и слишком страшным. Смысл слова «победить» ныне изменился. Он стал бессмысленным... Нам надо жить в мире. Спорить, соревноваться. Без меча! Русские учат терпению. Надо быть терпеливыми всем: теперь война – самоубийство. А далеко не все хотят быть самоубийцами...

Наш разговор продолжился во второй день встречи. В девять утра я пришел к Уильяму Сарояну в гостиницу. У него уже были гости – артисты, студенты. В номер вошла пожилая женщина. Видно было, что Сароян ждал ее. Они трогательно обнялись. Это была его родственница. Судьба скитальцев-армян разбросала их по разным странам. И вот они встретились. Впервые в жизни: крупный писатель, познавший на чужбине приютскую жизнь, труд продавца газет, батрака на калифорнийских фермах, чернорабочего, и уже старая Марта, лишь в советские годы вернувшаяся на родину и обретшая здесь душевный покой.

Зашел разговор о литературе. Я спросил Сарояна его литературных симпатиях и антипатиях.

– Я читаю только по-английски. Поэтому могу судить лишь о произведениях, написанных на английском языке. Но на каком бы языке ни писать, я всегда считал, что писать нужно так, чтобы литература помогала людям. Иной литературы я не признаю. Литература должна быть близка человеку, потому что она живет его жизнью... Русский народ великодушен, и о величии его души мир знает из произведений Толстого, Достоевского, Чехова, Горького, Маяковского...

– Что вы думаете о современном романе?

– Литература двадцатого столетия не должна быть похожа на литературу прошлых веков. Времена изменились. Раньше люди передвигались пешком и на лошадях. Теперь, как известно, со средствами передвижения дело обстоит совсем иначе. Современный человек очень занят, у него нет времени и терпения читать неторопливые и объемистые романы. Такие романы люди читают, когда лежат в больнице. А если мы пишем не для больных, а для здоровых, то должны писать лаконично. Существует много хороших писателей, которые этого мнения не разделяют. Они пишут объемистые вещи, и люди их читают. Больные и здоровые. И не ловите меня на противоречии...

Сароян посмотрел на часы:

– О, уже десять. Надо спешить к Мартиросу Сарьяну. Он пожелал написать мой портрет. Это большая честь для меня.

Вот, собственно, и все ответы на мои вопросы. Они вошли в репортаж, напечатанный в те дни «Литературной газетой».

Вернувшись в Америку, Уильям Сароян получил письмо из государственного департамента...

Нет, все-таки опять придется прервать рассказ об интервью, потому что мне довелось видеть – правда, в течение короткого времени, – как Сарьян писал Сарояна, и хочется вспомнить о тех минутах.

Художник усадил писателя на стул, а сам стал медленно обходить его то с одной, то с другой стороны. Потом уселся перед мольбертом, взял со стола палитру, выбрал в банке кисть, выдавил из тюбиков краски. Лицо художника, до тех пор задумчиво-спокойное, неожиданно напряглось, и он пронзил гостя своим острым, цепким взглядом. Вскоре быстрые, решительные движения его руки вывели на полотне первые контуры будущего портрета.

Никаких указаний, как сидеть, как держать голову – наклонить ее или приподнять, – художник не делал. Писатель понимал его каким-то тонким чутьем, будто сам был художником. Сароян понимал Сарьяна.

Художник, сделав очередной мазок на полотне, вдруг чему-то улыбнулся, откинулся на спинку стула, расслабился и сказал:

– А нас ведь легко перепутать: Сароян, Сарьян...

– Выиграю я, – заметил Сароян.

– Скромничаете, – ответил Сарьян и снова ушел в работу.

Не знаю, только ли сходное звучание фамилий имел в виду Сарьян, но я подумал: как, однако, много общего между художником Сарьяном и писателем Сарояном!

Сыны одного народа, перенесшего в своей истории жестокие испытания, они сохранили неистребимость духа и жизнелюбие. Оба они несут в себе доброту, душевную чистоту, человечность. Искренность, непосредственность. И простоту. Большую, необходимую в жизни и в искусстве простоту.

«Художник должен обладать той простотой духа, которая позволяет ему думать, что он пишет лишь то, что видит... И, даже отступая от натуры, он должен быть убежден, что делает это в целях более полной ее передачи», – это слова Анри Матисса. Их, я думаю, справедливо отнести и к полотнам Сарьяна, и к книгам Сарояна.

Пейзажи и портреты Сарьяна – это биография виденного и пережитого, глубокие размышления о жизни, изображенные не изощренно-сложными формами, а простыми, действенно красочными.

То же и у Сарояна. Его рассказы, пьесы, романы в основе своей жизненно-конкретны, более того – автобиографичны. Потому-то, наверно, в них так остро ощущение жизни, такая достоверность образов, естественность всех деталей; потому-то в них так рельефно лирическое начало и так глубинна и ясна философия жизни. Это и есть та высокая простота духа, о которой писал Матисс.

В творчестве Сарояна живет все то, что он впитал в себя с молоком матери, все то, что он видел и пережил в детские годы и с чем встречается по сей день, – национальные черты, обычаи и нравы, горести и радости, житейские неурядицы и удачи, надежды и иллюзии армян-иммигрантов, давно покинувших свою «старую родину» и расселившихся в калифорнийской долине Сан-Хаокин, в городе Фресно. Армянские мотивы, армянские образы, опоэтизированные талантливым пером художника, обрели звучание всеамериканское и всечеловеческое. И это тоже роднит его с Сарьяном. Хотя у Сарьяна горы и небо своей «старой родины» и люди, живущие в иных условиях, иной жизнью; его отличает иное мироощущение, иные взгляды на устройство мира, на пути и способы обретения человеческого счастья. Но двух творцов из разных по социальному строю стран объединяет вера в силу и доброту человека...

Портрет Сарояна Сарьян дописал на второй день. Писатель долго смотрел на полотно. Отходил от него, снова приближался, даже, как говорят, принюхивался к теплым краскам. И, сердечно поблагодарив художника, сказал:

– Теперь я себя буду знать лучше.

Как всегда, и в этом портрете Сарьян выразил характер человека, главные черты его личности, его души, быть может, увидел то, что не видит другой, даже сам Сароян. Это был простой и емкий рассказ о человеке, созданный кистью, – такой же простой и емкий, как рассказ Сарояна, созданный словом.

Кстати, поэт Геворг Эмин, побывавший немало лет спустя во Фресно, сказал мне, что Сароян очень увлекается рисунком и украсил квартиру своими работами.

Но – снова об интервью, теперь уже не сворачивая в сторону.

Итак, вернувшись в Америку, Уильям Сароян получил письмо из государственного департамента США:

«У нас возникли сомнения относительно точности заявлений, приписываемых Вам московской «Литературной газетой» в номере от 29 сентября 1960 года. Прилагаем к сему фотокопию статьи и ее перевод».

Еще шла «холодная война», все, кто подозревался в «антиамериканской деятельности» там, в Америке, брались на заметку, и похвалы Сарояна нашей стране бесследно не прошли.

Ответил он не сразу. Спустя год. Ответил, как подобает писателю. В автобиографической книге, которую он тогда написал. Вышла книга в Нью-Йорке под названием «То приедет, то уедет, сами знаете кто». В ней есть глава «Паспорт». И в этой главе такие строки:

«Уважаемый Паспортный отдел государственного департамента!

Ваше письмо я прочел, с приложениями ознакомился. Что-то не пойму я из этого письма, ждете Вы от меня ответа или нет. Но, с другой стороны, я ума не приложу, с какой бы стати было Вам посылать мне письмо с приложениями, если бы Вы не ожидали моего ответа. Или, может быть, я просто-напросто не понимаю языка, на котором изъясняются различные правительственные ведомства? Как знать, быть может, на самом деле тут черным по белому написано: «Вам лучше бы ответить, не то...»? Иначе как объяснить связь между Паспортным отделом и тем, что я недавно побывал в России? Я привык говорить то, что думаю, или, во всяком случае, стараться говорить то, что думаю. Я не умею читать между строк, разглядывая скрытый смысл того, о чем вообще ни слова не говорится.

Уж не кроется ли здесь завуалированная угроза – так, кажется, это называется?

Ну, если это и впрямь завуалированная угроза, значит, так уж, наверно, положено, чтобы взяли да и адресовали мне завуалированную угрозу...»

И далее каждой своей строкой писатель высмеивает попытки вырвать у него что-то вроде «покаяния» или отречения от высказанных им в советской газете взглядов. Своим ироническим замечанием (вспоминается его: «не могу жить без иронии») по поводу «сухой газетной манеры» изложения его высказываний Сароян еще сильнее подчеркивает свой решительный отказ подчиниться подсказке госдепартамента опорочить содержание интервью. А ведь именно эта «газетная манера» и могла бы послужить удобным предлогом для «отречения».

«Так чего же Вы хотите – чтобы я написал Вам письмо такого вот содержания: «Не беспокойтесь, мистер Паспортный отдел. Я патриот. Я люблю Америку и ненавижу Россию»?

Ну, а я не стану этого делать. Если бы Вы рассчитывали получить от меня ответ такого рода (а очень и очень возможно, что как раз на это Вы и рассчитываете), мне пришлось бы считать себя оскорбленным подобным отношением ко мне... Так что, увольте, не могу пойти Вам навстречу. Отказываюсь.

Я ведь не состою на государственной службе. И никогда не состоял... Куда бы я ни ездил, я езжу на свои деньги и говорю от своего имени.

Если Ваше письмо нужно понимать как предписание не высказываться даже от моего собственного имени, то, простите, подобные инструкции для меня неприемлемы...»

Много воды утекло с тех пор, многое изменилось. «Холодная война» сменилась годами разрядки. Но вот снова на горизонте мира повеяло холодом. И мне захотелось спросить Уильяма Сарояна о том же, о чем я спрашивал его двадцать лет назад.

Я узнал его телефон во Фресно и в Париже, где он нередко бывает, и собрался было позвонить. Но не сделал этого. Я был уверен, что честный, добрый и мужественный человек Сароян и честный, добрый и мужественный писатель Сароян ответит так же здраво, как и двадцать лет назад. Что он, собственно, и делал не раз за эти двадцать лет – и в Москве, и в Ереване, и в Софии, и в своей стране. Я мог бы легко привести здесь цитаты, которые перекликались бы со старым интервью. Но еще раз спрашивать, чтобы, чего доброго, госдепартамент снова запросил от Уильяма Сарояна разъяснений?..

Я не стал ему звонить.

Когда эта книга готовилась к печати, из США пришла печальная весть о том, что в городе Фресно (штат Калифорния) в возрасте 72 лет скончался один из крупнейших современных американских писателей Уильям Сароян.

Позже стало известно, что в своем завещании Уильям Сароян просил, если это окажется возможным, захоронить часть его праха в Армении, на земле предков.

notes

Примечания

1

Стоянках (фр.)

2

Полное собрание сочинений, т. 6. Л., «Наука», 1978, с. 555.

3

Дела III отд. об А. С. Пушкине. Изд. Балашева, 1906, с. 91.

4

Спустя семь с половиной лет, узнав о гибели Пушкина, сюда, к храму святого Давида, придет писатель-декабрист Александр Бестужев-Марлинский, находившийся тогда в южной ссылке. Он позовет священника отслужить панихиду на могиле Грибоедова. «...И когда священник запел: «За убиенных боляр Александра и Александра», рыдания сдавили мне грудь – эта фраза показалась мне не только воспоминанием, но и предзнаменованием... Да, я чувствую, что моя смерть также будет насильственной и необычной, что она уже недалеко...» – писал Бестужев-Марлинский своему брату Павлу Бестужеву. Не прошло и пяти месяцев, как Александр Бестужев-Марлинский был убит на мысе Адлер.

5

Создатель армянского алфавита.

6

Нанизанные на нитку ломтики грецкого ореха, облитые виноградным соком – дошабом.

7

Персики, начиненные молотым орехом.

8

И то и другое – верхняя одежда из оленьей кожи, отделанной песцом или выдрой. Но только палица, в отличие от малицы, без капюшона.

9

Перевод И. Сельвинского.

10

Перевод Н. Чуковского.

11

«Танки, вперед!» (нем.)

12

Хозяин (перс.).

13

Мелкая монета.

14

Мастер (арм.).

15

В архиве Аветика Исаакяна хранится черновик его письма, адресованного Мариэтте Шагинян по поводу ее книги «Путешествие по Советской Армении».

«Браво, Мариэтта!

Превосходную книгу ты написала: глубоко научную, исполненную большой эрудиции, литературной культуры.

Читатели-неармяне полюбят Армению, проникнутся уважением к ней и к ее мудрому народу. Подобной книги о других республиках я не читал.

Ты написала горячо, с любовью.

Не знаю, как отозвались другие, – я отсутствовал в Армении два месяца, болел, – однако убежден, что все честные читатели скажут то же самое.

Наша интеллигенция, включая и меня, вряд ли так хорошо знает географию, экономику, облик Армении, как ты. Везде ты побывала – на лошади и пешком исходила всю страну, чувствовала ее, переживала, огорчалась и любила.

Особенно признателен за написанное обо мне. Очень и очень тронут» (перевод с армянского).

16

Так первоначально называлась эта книга, потом переименованная в «Рождение сына». А название «Семья Ульяновых» перешло на всю тетралогию.

17

В тот год предстоял 100‑летний юбилей Ованеса Туманяна, и Мариэтта Сергеевна просила меня узнать, когда намечены празднества.

18

Хорошо, очень хорошо! (арм.)

19

Врач, лечивший Горького.

20

Дочь писательницы.

21

«Лунный камень» Уилки Коллинза перевела с английского на русский Мариэтта Шагинян еще в двадцатых годах, и с тех пор этот роман издавался у нас множество раз.

22

Две завершающие эту поэтическую шутку Агнии Барто строчки оказались пророческими: спустя два года, 27 апреля 1980‑го, в печати появилось сообщение о том, что Международный планетный центр утвердил названия новых малых планет, открытых за последние годы советскими астрономами, и что одна из планет «названа «Мариэтта» – в честь старейшей писательницы, Героя Социалистического Труда М. С. Шагинян».

23

«Новый мир», № 9, 1978.

24

Любовь Дмитриевна Менделеева – жена Блока.

25

В феврале 1921 года издательство «Всемирная литература» предложило Мариэтте Шагинян отредактировать новый перевод вагнеровского «Кольца нибелунгов». «Я должна была исправлять этот перевод, а над моими исправлениями редактором стал Блок. Эту совместную работу мы делали, не встречаясь... и не знакомясь друг с другом до самой его смерти». Но была переписка. М. Шагинян получила от А. Блока три письма. Кроме того, «Всемирная литература» передала Мариэтте Шагинян отзыв Блока о ее работе. Он писал: «Работа М. С. Шагинян исполнена и талантливо, и внимательно. В редких случаях, когда у меня возникало сомнение, я делал заметки и предлагал варианты. Перевод, несомненно, очень выиграет от таких поправок; поручение их переводчице может помешать делу (не потому, что перевод плох, а потому, что от своего труднее отказаться). Поэтому, по-моему, было бы целесообразнее всего заказать эту большую и плодотворную работу М. С. Шагинян...» По совету С. М. Алянского – издателя «Алконоста» – Мариэтта Шагинян послала Блоку свои пьесы: «Дом у дороги», «Чудо на колокольне», «Самопознание», «Истинно-Суженый», «Разлука по любви» – «те самые с замаскированной проблематикой Октября, пронизанные духом моего религиозного большевизма, которые писались для себя лично, без надежды на печатанье их во дни деникинщины». Об этих пьесах и писал Александр Блок в своем третьем письме Мариэтте Шагинян – 22 мая 1921 года.

26

У Блока так: «...Язык не особенно органический (общий порок «символистов», от которого ни один из нас не был свободен)».

27

М. Сарьян. Из моей жизни. М, «Изобразительное искусство», 1970, с. 242. Далее цитаты из этой же книги.

28

Головной убор из войлока (груз.)

29

Сладкий, ароматный плод размером с кизил в тонкой коричневой кожице и с мелкой косточкой.

30

Здесь и далее несколько слов не разобраны. – Ред.

31

Перевод А. Межирова.

32

Перевод А. Межирова.

33

Перевод А. Межирова.

34

Перевод Ю. Ряшенцева.

35

Воины – участники народно-освободительной борьбы против османских поработителей.