Текст книги "Самозванка в Академии стихий (СИ)"

Автор книги: Кира Легран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 36

Тяжёлый гребень лёг в руку. Странное дерево отполировано до такой гладкости, что блестит почти как стекло, да и весит поболее, чем ожидаешь.

Хозяйка делала вид, что ей совершенно не интересно, чем это я там занимаюсь, смахивала мелкий мусор с золотой крышки. Меня это озадачило бы, всё же реликвию отдала, а не пару запасных чулок, но сейчас всё внимание было приковано к верхушке гребня.

Дерево откликнулось на прикосновение ласковым теплом. Внутри ощутимо запульсировало, будто в нём билось живое сердце. Я занервничала. Сглотнула, глядя, как в толще каменного копья проступают очертания треугольника. Тонкие алые нити походили на кровеносные сосуды.

Одно мгновение перетекало в другое, печать Игни налилась светом и стала ярче, чем виденные прежде, но так и не вспыхнула.

Я украдкой перевела дух. Не Фламберли.

И слава богам.

Нарелия посмотрела на меня исподлобья:

– Чего ждёшь-то? Солнце скоро уйдёт, делай свои дела поскорее.

– А? – Я встрепенулась. – Да-да, возьми.

Вместо того, чтобы протянуть руку, игнитка нахмурилась и посмотрела на меня, как на умалишённую:

– Так ты правда только потрогать хотела? Не будешь пользоваться?

– Конечно буду, – сразу же нашлась я, – это я так, растерялась от благоговения. Напомни только, что он делает? Все эти источники вечно друг друга перевирают. А я столько их перечитала, что в голове настоящая каша.

Она вдруг смутилась, опустила глаза.

– Это семейная легенда, не более. Патира больше всех мечтала о любви, а когда обрела её, решила помочь и другим сёстрам. Если проведёшь гребнем по волосам, он покажет, живёт ли в этом мире кто-то, кто питает к тебе истинную любовь, – к концу рассказа щёки её пылали маковым цветом. – Думаю, это просто сказка. Никто в нашей семье откровений от гребня не получал.

Честно говоря, мне не очень-то хотелось прикасаться к себе этой странной ни-живой-ни-мёртвой штуковиной.

Но кто же тут удержится?

Я потянула кончик ленты, вся масса волос упала на спину. Зубцы гребня коснулись кожи. Прядь проскользнула сквозь них без натуги и дёргания, точно маслом смазали – всегда бы так.

Но ничего не случилось.

От обиды гребень сразу перестал казаться мне прекрасным. То ли сказка и правда всего лишь сказка, то ли… Я с досадой прикусила губу.

Попробуй ещё раз.

Внезапное вступление Пака заставило вздрогнуть. Никогда к этому не привыкну, что кто-то вдруг влезает в мою голову безо всякого позволения.

Вскинув гребень, я провела по волосам ещё раза три, а потом отшагнула в сторону: прямо мне под ноги с волос скатилось что-то круглое, скользнуло по юбке и едва не упало в трещину между камней. Нарелия успела поймать. Покрутила в пальцах с изумлённым видом, потом перекинула мне.

Переливчатый бок нежно-розового цвета. Жемчужина. Ровная, да крупная какая, с вишню размером. Точно не бусина от шпильки отвалилась.

– Забирай, – то, каким севшим голосом Нарелия произнесла это, заставило меня отвлечься.

А потом осознать, что эта жемчужина означает. Сердце забилось быстрее, кажется, в унисон с пульсацией гребня, который я всё сжимала в ладони.

Кто-то, кто питает к тебе истинную любовь.

Артефакт не назвал имени. Но для меня существовало только одно, которое я хотела бы услышать. И если хоть на мгновение допустить, что всё это правда, что древняя магия не водит меня за нос, что не завёлся где-то немой воздыхатель, о котором я знать не знаю…

– Долго ещё? – грубо бросила Нарелия. – Потом налюбуешься.

Она уже взяла себя в руки. Спряталась за надменной суровостью, кривила губы в привычной гримаске превосходства, смотрела на меня сверху вниз – всё как и раньше. Но выражение глаз изменить не смогла.

Никакая воля и никакое пламя не принесёт ей этого. Истинной любви.

– Может, перестанешь кусаться?

– Никогда, – отбрила девушка.

Я закатила глаза.

И тут же обернулась на шелест травы: кто-то бежал сюда, быстро-быстро перебирая ногами.

Мальчуган влетел в хранилище и с разбега обхватил Нарелию за пояс, вжался рыжей головой в живот:

– Нари! Ты вернулась! – Он отстранился и задрал конопатое лицо кверху: – Ты совсем вернулась? Совсем-совсем?

Она присела на корточки и обняла худенькие плечи.

– Здравствуй, братец. – Такой улыбки я у неё ещё не видела. Выражение нежное и печальное одновременно, радость встречи и сожаление от скорой разлуки. – Как ты тут без меня? Совсем позабыл, даже не пишешь.

– Я пишу, – обиделся мальчик. – Я бы каждый день тебе писал! Бабушка отобрала у меня все чернила и не даёт читать твои письма!

– Ты что-то натворил?

Тот запыхтел. Я думала, что сейчас он вывалит список обычных детских прегрешений, с разбитыми носами соседских мальчишек и порванными коленками новых штанов, но он сказал только:

– Она вошла в классную комнату, а я не встал. Но я даже и не видел, что она вошла, Нари! Это несправедливо! У меня же нет глаз на спине! И я не сова. Ты знала, что совы могут вертеть головой вот так, – попытка показать провалилась, – ну, вокруг шеи? Мы с Этельбертой теперь читаем «Натуралистику» госопдина Стивенсона, уже дошли до буквы «тэ». А на «сэ» были совы, ещё синицы, ещё свиньи, ещё сив… ещё сви… свиристели ещё.

Нарелия встала, потрепала его по огненным кудряшкам, таким же, как у неё самой.

– Какой ты молодец, Джейми. Когда дочитаешь, напиши мне список всех, кого выучил, хорошо?

– Нари! – воскликнул он. В голосе зазвучали слёзы: – Ты совсем меня не слушала? Как же я напишу, когда чернил больше нет…

– Ну тише, тише, не нужно так расстраиваться. Я дам Этельберте денег и скажу купить ещё чернил, чтобы бабушка не знала. А ты будешь мне писать про зверей, и про птиц, про всех-всех, кого описал господин Стивенсон. Договорились?

Джейми громко зашмыгал носом:

– Х-х-хорошо…

Я отвернулась, бездумно разглядывая ветки. Было неловко, словно застала то, что никому не показывают, какое-то особое семейное таинство. Может, у меня тоже есть братья или сёстры, а я и не знаю.

Ветер принёс расплывчатый окрик:

– Господи-и-и-и-н Дже-е-е-еймс, куда же вы убежали? Юный господи-и-и-ин!

Голос удалялся в сторону поместья. Я заглянула в хранилище:

– Кажется, кое-кого ищут.

– Ой, – сказал Джейми и уставился на меня круглыми глазами. Видимо, он меня даже не заметил, когда ворвался сюда. Потом смешно поклонился: – Здравствуйте.

Ну что за прелестный мальчуган.

В присутствии посторонней он резко присмирел, чинно сложил ручки. Вопросительно посмотрел на сестру.

– Это леди Дарианна Шасоваж, мы вместе учимся в Академии. Леди Дарианна, это мой младший брат, лорд Джеймс Фламберли. И кажется, он снова убежал от своей гувернантки и заставляет искать себя по всему саду. – Она ласково подтолкнула его. – Ступай. Я поговорю с Этельбертой насчёт писем, а после зайду к тебе.

– Обещаешь?

– Разве я обманывала тебя хоть раз?

– Хорошо… – Джейми снова поклонился мне, ну прямо маленький герцог в этом своём костюмчике: – До свидания, леди Шасоваж.

– До свидания, лорд Фламберли, – столь же серьёзно ответила я. Дождалась, пока он скроется под завесой садовой зелени: – Милый ребёнок, такой непосредственный. Сколько ему?

– Семь, – сказала Нарелия и моментально помрачнела. – Не долго ему быть таким, если останется здесь.

Трость и отбитые костяшки, равнодушное лицо отца, заготовленная баночка мази от ран. Трудно было не понять, о чём она.

– Ты не можешь его забрать?

– Куда? – вскинулась девушка. Сейчас она сама напоминала ребёнка, который давным-давно потерялся в лесу и уже устал плакать. – Академия не место для детей, да и кто позволит незамужней сестре забрать его? Это скандал. А замужество… Лиам бы перешёл в наш род, если б мы поженились, его урождённый дар слабее моего. И так с каждым, кто увивался за мной и дошёл до предложения. Толку от этого брака, если я не смогу ни сама уйти из этого дома, ни забрать Джейми? Мне нужен кто-то, кто сильнее меня, кто вытащит нас отсюда, – сказала она с затаённой горечью.

Я знала, о ком она говорит. И всё равно протянула ей гребень вместо того, чтобы злорадствовать:

– Попробуй и ты.

Игнитка возмущённо выдохнула:

– Зачем это? Посмеяться хочешь?

– Давай, ну же. Ты никогда его не использовала?

– Раньше частенько. Но когда сотню раз ничего не происходит, на сто первый понимаешь, что продолжать не имеет смысла.

Она всё-таки перехватила гребень – камень ожидаемо вспыхнул и погас.

Покачала в руке, разглядывая с лёгким недоумением: будто встретила старого друга, чьё лицо совсем позабыла. С видом ну-я-же-говорила-что-так-будет провела по распущенным кудрям.

Вниз скатилась крупная жемчужина и дробно запрыгала по камням.

Мы переглянулись и уставились на неё в молчании.

Глава 37

На обратной дороге я остро осознала необходимость сменной обуви: зарядил многодневный дождь, от которого мои ботинки промокали насквозь раньше, чем я успевала забежать под крышу. От таких испытаний вид у них сделался настолько плачевный, что Нарелия в конце-концов предложила взять что-то из её вещей. Правда, сделала она это в своём обычном стиле:

– Академия не выдержит, если по её дорожкам будут топтаться в подобной обуви.

Из гордости я отказалась. Но всё-таки попросила высадить меня в торговом квартале, чтобы зайти в лавку поприличнее.

Как раз выглянуло солнце в разрыве облаков, будто дожидалось меня. Умытый дождём город похорошел, освежился, в блестящей зелени вовсю заливались птички. Я увернулась от поднятых другим экипажем брызг и в преотличном настроении свернула к первой же вывеске с сапогом.

Торговец балакал с дородной женщиной в чёрном платье.

– …третьего дня и схоронили, – вздыхала она объёмистой грудью. – Горе-то какое! Чуяло моё сердце, так и выйдет, всегда неслухом был. Только мать глаза отведёт – как он вжик из дома, что твой кот. То по крышам лазал, то в господские окна заглядывал, сладу нет. Уж я сестре говорила, ты возьми хво…

– Доброго дня! – прервал её торговец, заметив меня. Засиял профессиональной улыбкой во весь рот: – Чего изволите, госпожа? Вчера подвезли новую модель, в этом сезоне все носят, а кожа такая тонкая, что сама королева не побрезгует.

Женщина поплотнее запахнула платок, недобро покосилась на меня. Опёрлась на прилавок и зашептала:

– А всё-таки странное творится. Вот и молодуху такую декаду назад у моста выловили, а в том месяце, говорят, сразу двое детишек на Нижней домой не воротились. Не нравится мне это, ох, не нравится. А магикам и дела нет, сидят в своей башне за забором, в ус не дуют, хоть все тут перемрём…

Улыбка торговца стала малость напряжённой.

– Ступай, ступай, – зашипел он на женщину. – Не видишь, покупательница у меня.

С большим трудом он выдворил её из лавки, оправил манжеты и радостно вопросил:

– Ну-с, вам для весны, для лета? Всего имеется.

Пока я примеряла симпатичные ботинки с лентами, женщина успела воротиться. Заглянула, фыркнула на меня, да совсем ушла.

– Неспокойно в городе стало? – Я покрутила носком у зеркала. До чего хороши, даже по земле в таких ходить жалко.

– Ох, госпожа, – отмахнулся лавочник, – чего люди только не болтают, когда языками почесать охота. Это они от неразумия своего, не тревожьтесь попусту.

И снова разулыбался, ну прямо болванчик – из тех, что на витринах со всякой фарфоровой ерундой выставляют.

Лёгкая грусть набежала тенью от облака и прошла. Теперь я могу свободно говорить с теми, у кого титулы в одну строку не умещаются. А вот простой люд и двух слов правды не скажет: чужая для них. Вот и горничные наши, что Лия, что Розалия, хоть и добры со мной, а всё одно чувствуешь – не как с ровней. Промеж собой они и посмеяться могут, а с господами всё больше серьёзные, деловитые.

Может, так оно испокон веков и заведено. Но я всё равно скучаю по болтовне вот с такими лавочниками, тётушками на кухне, девчонками из господских домов, что прибегали за свежими булками. Теперь в лицо они мне поулыбаются, а за спиной кости перемоют, как мы всегда и делали с дамочками в шелковых перчатках.

– Не нравится? – сник продавец. – Давайте ещё одни, чудесный образчик…

– Нет-нет, нравится. Очень красивые, заверните мне их и вот те с бисерными кистями.

– Сей момент, – мужчина схватил карандаш со стойки, – куда доставить?

– Академия, коттедж «Терракотовые холмы».

У карандаша с треском сломался грифель.

До того мне душу разбередило, что после лавки решила заглянуть в «Золотого кабана», навестить старых знакомых. Да как это частенько бывает, когда ищёшь чего-то – оно тебя само и находит.

– Дарьянка, ты что ль? Не признала сразу! – Голосище у Ширы такой, что на одной стороне улицы пошепчет – на другом услышат. Она перехватила корзину поудобнее и подошла, разглядывая меня с головы до ног. Хохотнула удивлённо: – Ох, ну разоделась, разоделась-то, прямо благородная госпожа. Мужика никак нашла, а?

Тычок могучего локтя едва не отправил меня на мостовую.

– Рада тебя видеть, – засмеялась я. Раньше мы с Широй вечно цапались, но сейчас старые обиды быльём поросли. Какая разница, кого в том году вне очереди заставили горшки отскребать, а кто забыл лука купить? Я уж и не вспомню, чего мы с ней не поделили в последний раз. – Как там наши все, как Нитка? Всё в певицы заделаться мечтает?

Яркая улыбка Ширы слезла, как обожжённая шкурка.

– Да всё уже, ни о чём не мечтает. Померла наша певунья. Сегодня как раз десятины, ты заходи вечерком, если дел нет.

– Как померла?..

Я остановилась, не в состоянии осознать. Нита делила со мной комнату, драила полы в зале, а уж сколько картошек мы с ней начистили! И всегда с песней, даже во сне что-то мурлыкала непонятное. Молоденькая совсем, семнадцати не исполнилось, любимица для всех, даже для склочной Ширы. А теперь её нет – и понять это невозможно.

– Да вот так. – Ширин нос набряк и покраснел, она громко шмыгнула. – Ты ж знаешь, она вечно под окна театров этих бегала, слушала, чего поют. Вот одной ночью и добегалась. Наверное, в темноте по камням переходила или с моста навернулась, уж не знаю… Дура-девка, вот жить бы, да жить! Дались ей эти песнопения! У нас песен хороших мало, что ли? Ы-ы-ы-хы-хы-хы…

Пока Шира рыдала у меня на плече, я всё стояла столбом и вспоминала тётку из лавки. «Такую же молодуху выловили», – сказала она. Как раз декаду назад.

Горло сдавило. Я трудно сглотнула, загнала обратно набежавшие слёзы.

– Говорят, у вас тут вообще люди чаще помирать стали?..

ߜߡߜ

На десятины я не пошла. Нитку это уже не вернёт, а дело у меня было поважнее, чем битый час умываться слезами. Только спустилась в могильную рощу, постояла у тонкого саженца. Пройдёт двадцать лет, зашумит ветер в дубовой кроне – навеет случайному путнику нужное слово. А там строка за строкой, да и сложится новая песня.

Мне хотелось так думать, потому что уж очень страшно осознавать: сгинет человек, а ничего вокруг не изменится. Словно и не было.

Я походила по мастерским, вроде бы прицениваясь, потолкалась у рядов с тканями и посудой, зашла в две харчевни поплоше и таверну у рыночной площади. Оттуда – в порт, где как раз отчалил корабль в Дарм-Деш и временно наступило столь редкое здесь ленивое затишье. И всюду спрашивала, а ещё больше – слушала.

Выходило, что всё началось ещё зимой.

Сперва мальчишка-беспризорник. Один из тех, что целыми днями околачиваются в порту в поисках грошового заработка или какой поживы, а по вечерам сбиваются в стайки и нервируют прохожих. Его изодранное о камни тело вынесло волной на берег гавани – и никто не нашёл в этом факте чего-то подозрительного. «Вечно лезут, куда не надо, – сказал мне матрос с рыжими от табака усами, – чего удивляться». А вот портовые мальчишки с удивительным единодушием держались подальше от той части бухты и даже за монетку не согласились сбегать по моему делу.

Потом была девушка-белошвейка, «умом скорбела, но руки золотые». Её нашли в Серых аллеях, что очень удивляло её товарку: «Да нечего ей там делать было, как только занесло-то? Туда зимой никто и носа не суёт, ветер жуткий».

Ещё одна – из весёлого дома. Двое шестилеток, родители которых и подняли город на уши. Потом Нитка, что до одури боялась воды и ни за что бы не полезла прыгать по скользким камням в темноте. И, наконец, мальчик девяти лет – всего несколько дней назад.

Либо дети, либо девушки малого роста и очень хрупкого сложения. Мужчины за это время тоже успели на тот свет отправиться в не меньшем количестве, да только там всё как день ясно: кто в поножовщине схлопотал, кого в переулке ради кошелька камнем тюкнули. А вот так, чтобы без свидетелей, без причины, да в странном месте – только слабых, кто не мог дать отпор.

И чего вам так охота изводить друг друга?

– Да кто бы знал, дружище Пак…

Одна из кумушек на рынке поведала, что забрали какого-то мясника с улицы Каштанов, и всё гадала, вздёрнут его на площади или по-тихому запрут в тюремном подвале.

Но последнего мальчика и Ниту нашли много позже. Мясник к тому времени уже забыл, как небо выглядит без решётки.

До самой ночи я бродила по городу, впитывая слухи и сплетни, в которых правды и вранья было намешано поровну. Одни боялись, другие в открытую посмеивались над ними, третьи – и их большинство, – беспокоились о том, что уловы нынче оскудели, и цены на зерно неуклонно растут, а не о каких-то душегубах.

Вечер медленно спустился на город, а там и ночь зажгла белые звёзды. Огонёк на вершине нашей башни казался одной из них, пока я шла по широкой улице.

«Сидят там за своим забором и в ус не дуют», – сказала тётка. Слова эти жгли меня почище любого пламени, потому что были верны. Ни разу не слышала, чтобы кто-то в Академии говорил об этом.

Разве что… Я остановилась, как вкопанная. Вокруг фонарного люмина вилась мошкара, ветер нёс душные запахи города в сторону моря, а в голове моей проступало воспоминание. Лорд Морнайт спрашивал, не выходим ли мы в город по вечерам.

Глава 38

Я рассеянно сорвала листок с одного из кустов, которые так разрослись, что поглотили часть фонарей. Бездумно прикусила – и выплюнула от горечи. В голове всё смешалось за давностью времени, я уже и не могла припомнить, запретил он ходить мне одной в город до падения с моста или после…

Он что-то знал, это точно.

В нескольких ярдах впереди скрипнули ворота Академии и почти бесшумно открылись. Не желая попадаться на глаза, я схоронилась за кустом. Мимо прошагал здоровенный детина, напевая под нос – кажется, тот приятель Ди Клоффермортона, что уговаривал его представить. За милю видать, что намылился в весёлый дом.

Ворота ещё не успели закрыться, как в них прошмыгнула ещё одна фигура, натягивая капюшон на голову. Невысокий рост, дёрганная походка, шаг почти переходит в бег. Лицо утонуло в глубокой тени, но я сразу почувствовала, что уже видела его раньше. Человек крысой промчался мимо, свет люмина мазнул под капюшоном – и я совсем не удивилась, узнав в этом полуночнике Дея Киннипера.

Охотничий азарт вспыхнул ярче пламени. При мне амулет и элементаль, никакие душегубы не страшны, как и схватка с потерявшим свой дар магом.

И даже не придётся нарушать обещание – я же вышла за ворота ранним утром, а вовсе не ночью.

Все эти мысли догнали уже на ходу. Держась за кустами, я следовала за спиной Киннипера на расстоянии окрика. Один раз он вроде что-то заметил. Остановился и резко обернулся, я замерла, затаив дыхание. Несколько мгновений он изучал пустынную улицу. Наконец поправил капюшон и зашагал дальше, пока не свернул в боковой переулок.

– Проверь-ка, он не торчит там за углом?

Туманное облако уплыло вперёд и вскоре вернулось.

Постоял, но не долго. Зачем нам за ним идти?

– О… Верно, ты же не знаешь… Этот человек дважды пытался меня убить.

Классические люди… Хочешь прикончить его и свалить всё на убийцу детей?

– Что?..

Ну нет так нет. Но я бы на твоём месте обдумал эту возможность, пацан как раз дохленький на вид. Тот, кто пытался дважды, не отступит из-за перемены настроения.

– Пак, мы не будем никого убивать, – зашипела я, перебегая улицу. Прижалась лопатками к стене и быстро заглянула в переулок: здесь фонарей не было, крупицы света с главной улицы рассеивались в полумраке. – Ты запомнил? Если вдруг что-то случится, твоя задача защитить меня, а не угробить нападающих. Обезвреживай их так, чтобы не отправить на тот свет. Это приказ.

Ещё чего не хватало – попасть наутро в хроники, нарисованной рядом с трупом.

После этого Пак накрепко замолчал, видимо, разочарованный моим миролюбием.

Я быстро прокралась вдоль переулка, высунулась из-за стены дома. Теперь Киннипер был гораздо дальше. Плащ маячил у высокого дома с гипсовыми лиграми – мрачного сторожа ночи, за которым улицы ручейками катились вниз с холма. Там начиналась Яма, нижний город.

На улицы потихоньку наползала туманная дымка, круглая монетка луны серебрила камни мостовой и скаты крыш. Ветхие домишки липли к склонам холма, набились в Яму, как грибы в корзину. Фонарей здесь совсем не было, зато туман стоял молочной ватой на дне. Порывистый ветер облизывал края впадины, гонял под заборами обрывки ткани и перья. Где-то вдалеке перебрёхивались собаки.

Киннипер вдруг здорово прибавил ходу: фигура впереди стремительно уменьшалась. Кривые улочки Ямы – совсем не то, что улицы Верхнего города, вмиг потеряешь след в этой паутине разбитых мостовых и тропинок.

Я рванула за ним, едва поспевая. Чтобы срезать путь с трудом продралась сквозь терновник за полусгнившей лачугой. Затрещали сухие ветки, обламываясь, сучья вцепились в одежду и волосы растопыренными пальцами. В лачуге кто-то ругался, но тут голоса смолкли. Хлопнула дверь.

– Это кто тут шарится посредь ночи, а?! Пшли отсюдова, псины вонючие!

Над забором взлетел камень и едва не угодил в голову. Я испуганно дёрнулась и выскочила на тропку вдоль штакетника. Пробежала по лужам: подол набрал влаги и шлёпал вокруг ног, подошвы скользили по грязи, норовя уронить на щербатые доски. Сразу за забором открылась грунтовка пошире, с глубокими колёсными колеями.

Конец её терялся под деревьями – куда и держал путь Киннипер. Если бы он пошёл прямо по ней, то вышел бы к загородным конюшням, в денниках которых содержат роскошных скакунов, для которых нет условий в городе. Но он свернул по тропе-отростку, и куда она ведёт – я понятия не имела.

Остановило ли меня это? Разумеется нет.

Влажный лесной воздух обнял со всех сторон. Лунный свет просачивался сквозь кроны и делал всё вокруг таким потусторонним, что от желания зажечь светляка едва не ломило пальцы. Тропка вихляла, как пьянь после ярмарки, но выглядела утоптанной. Идти приходилось тихим скользящим шагом, чтобы скрыться за цвирканьем ночных птиц и шелестом листьев высоко в кронах.

Дождь ещё жил здесь в запахе мокрой земли и прели, в холодных каплях, вдруг падающих на макушку. Иногда я замирала – в этот миг биение крови отчётливо стучало в ушах, мешая слушать шаги. Киннипер замедлился. Теперь он никуда не спешил и будто крался. Вместе с его неторопливой поступью в музыку леса вплетался неясный шум, тихий, как шёпот.

Тропа вывела на поляну. После занавешенной ветвями тропы глаза привыкли к темноте настолько, что здесь с лихвой хватало луны, чтобы всё разглядеть. Стволы деревьев чернели на фоне обманчиво-светлого неба, мокрая трава жила своей жизнью – то и дело в ней что-то шуршало. А загадочный шум вблизи обрёл голос и превратился в журчание.

Он сюда что, водички попить припёрся? Слыхала про такую болезнь: человек вдруг встаёт среди ночи прямо во сне, да и идёт, куда глаза глядят. А потом не помнит ничего.

Правда, для сноходца Киннипер выглядел уж больно заинтересованным. Он прилип к стволу огромного вяза и что-то выглядывал среди деревьев на краю поляны, за которыми серебром поблёскивал ручей.

Захрустели ветки, быстрые шаги по траве, меж стволами мелькнуло светлое. Под шумок я прокралась поближе, замирая на каждом вздохе. Ещё шажок. Ещё парочка.

Через ручеёк перепрыгнула девчонка: косы как крысиные хвостики, сама тощая, да мелкая. Уже не ребёнок, ещё не женщина – так, недоразумение. То и дело озираясь, она пробежала к старому дереву и сунула руку по локоть в дупло. Достала что-то, прижала к груди и закружилась. И до того радостно ей, видать, стало, что едва не замочила ноги в ручье.

Может, и замочила бы – да только застыла на месте, стоило Кинниперу показаться. Я думала, сейчас девчонка завизжит и помчится сквозь лес прямиком под кровать, но вместо крика та залилась кокетливым смехом.

Меня как лицом о камень приложило.

Это что, свидание?..

Тихие слова, рука в руке – и вот они переступают ручей вместе. Я опомнилась. Выбралась из укрытия и проследовала за ними, аккуратно переступая крупные сучья.

Проход между деревьями был узок, Киннипер шёл позади. Девчонка всё вертелась, никак насмотреться не могла, так что я старалась держаться так низко, что трава уже щекотала подбородок. Парень вдруг сказал что-то, от чего спутница зазвенела колокольчиком и отвернулась, наверняка пряча краснеющие щёки.

Ей было невдомёк, что в этот самый миг руки кавалера метнулись к поясу и достали кинжал. На лезвии сверкнул лунный свет.

Я вскочила и раньше, чем подумала, запустила в него огнём.

– Стоять!

Девчонка истошно завопила и ринулась влево, проламывая кусты. А Киннипер запнулся и грохнулся в корни – огненный шар пролетел над его головой и расплескался по стволу. Он не стал ждать второго, вскочил на ноги и с проворством молодой лани припустил вправо, по тропе. Я помчалась за ним, на ходу гася жадное пламя.

Вот же дрянь! Какие там свидания!

Ветки нещадно хлестали по лицу, впереди трещало, обрывки паутины липли к щекам. Я надсаживалась изо всех сил, стремясь догнать его во чтобы то ни стало. За себя, за Нитку, за крошечных детишек и безвинного мясника. Схватить раз и навсегда, потому что иначе он не уймётся.

Холодная ночь обернулась жарой, по вискам уже текло. Тропа выскочила из-под деревьев под холм и раздвоилась: наверх или в сторону. Я замешкалась, но тут в стороне что-то хлопнуло, затрещали ветки, и ноги сами понесли туда.

Сердце успело ударить шесть раз – три раза по шесть шагов перед тем, как под ботинком хрупнула россыпь скорлупок. Ногу схватило так, что едва не выдернуло напрочь, земля бросилась в лицо. Я успела подставить ладони и грохнулась на них. Обернулась, задёргала ногой – голень намертво оплели шипастые побеги кроводёра. Территы делали их для охотников на магических животных, но времени оценить иронию у меня не было.

По травянистому склону холма торопливо сбежала фигура в плаще.