Текст книги "Ненавистники любви (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Сентер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Хотя нет. Я покачала головой.

– Достаточно худой, чтобы на меня не нападали.

Хатч прищурился, словно пытаясь уловить суть.

– И, наверное, я жила бы так и дальше, если бы Лукас не изменил мне. А потом ушёл. А потом я развалилась на куски. И тогда моя кузина Бини устроила интервенцию… и сожгла мои весы.

Хатч кивнул, будто всё это – абсолютно нормально.

– Потом, понемногу, я стала поправляться. Я много над собой работала, чтобы найти способ быть в порядке. Сжечь те весы очень помогло. И, конечно, уйти от Лукаса. Вести дневник. И… приехать сюда. – Я развела руками. – Всё это. Рост, развитие. Психотерапия. Рю вообще не даёт остаться в тени.

Хатч подошёл ближе.

Я вдохнула.

– А потом сегодня… – Голос сорвался. Мне так хотелось, чтобы это осознание, которое только что посетило меня, сняло боль, но нет. Я взглянула в небо и попробовала снова:

– Сегодня на сайте сплетен появилась статья с моей фотографией. И там говорилось… – Я споткнулась на этом месте. А вдруг он согласится с ними? Но я заставила себя продолжить:

– Там говорилось, что я страшная.

Боже, как это слово отвратительно звучало.

Но я никогда не забуду выражение шока на лице Хатча, когда я это произнесла.

– Что?! – выдохнул он.

Я кивнула.

– Говорили, что я настолько уродлива, что мне стоит покончить с собой.

И тут Хатч сделал странную вещь – он рассмеялся.

Короткий смешок. Потом покачал головой.

Я нахмурилась.

– Ты смеёшься?

Хатч пожал плечами.

– Ну… это же смешно.

– Правда?

– Это ужасно, конечно. Но смешно тоже.

Что это вообще значило – считать всё это смешным?

Неужели он настолько не понимает?

Или настолько черств, что может смеяться над чужой болью?

Или у него просто ужасное чувство юмора?

Или он настолько чертовски красив, что не способен понять, каково это – быть названной уродиной?

Я сглотнула, собралась с духом и посмотрела ему в глаза.

– А что именно тут смешного?

Хатч нахмурился, будто это очевидно.

– Насколько они завидуют.

– Кто?

– Те, кто пишет такие комментарии. Они же сгорают от зависти.

– К… чему?

И тогда, с совершенно прямолинейной уверенностью, в тоне «а о чём мы ещё можем говорить?», он сказал:

– К тебе.

Я не ответила, поэтому он добавил:

– К тому, какая ты красивая.

Важное уточнение: я не была той самой «красивой девушкой, которая не знает, что она красивая».

Но, похоже, Хатч считал, что я именно такая.

Я просто уставилась на него.

– Так ведь? – продолжал Хатч, по выражению моего лица понимая, что я, похоже, интерпретировала всё совсем не так. – Эти люди сидят в интернете, разглядывают фото бывшей невесты знаменитого певца. Бывшей! А ты такая красивая, что им остаётся только обливаться злобой.

– Ты же не видел фото.

– Мне не нужно его видеть. – Он указал на меня. – Ты вот она, передо мной.

Это было странно. Я боялась, что, рассказав ему, изменю его отношение ко мне.

Но не ожидала, что этим изменю отношение к себе.

Хатч наклонил голову и нахмурился.

– Подожди, – сказал он. – Ты ведь… не поверила им, правда?

Я не знала, как ответить.

– Кэти, скажи, что ты не поэтому плакала.

Но я не смогла. Слёзы снова подступали.

– О боже, – выдохнул Хатч, отступая и начиная нервно ходить туда-сюда – очевидно, злился. А потом развернулся и выкрикнул:

– Ублюдки!

Значит, не на меня.

– Не могу поверить, что ты им поверила! – выкрикнул он.

Или всё же немного на меня.

– Один известный певец написал о тебе хит-песню, и они пытаются тебя растоптать! У тебя есть то, чего у них нет – много чего! У тебя есть он, который по тебе с ума сходит. У тебя есть баллада, которая звучит на каждой радиостанции. Твоё имя у всех на устах. И посмотри на себя! – Он махнул рукой в мою сторону и подошёл ближе. – У тебя эти… губы. И этот… свет, который от тебя исходит, и ты действуешь на людей. Я не знаю, в чём именно дело – может, в том, как ты смеёшься, или в изгибе шеи, или… – Он замер, почти вплотную ко мне, и посмотрел. – Это просто факт. Просто реальность. Ты как… шоколадный пломбир с вишенкой. Человеческий пломбир.

Раньше, сталкиваясь с жестокостью, я просто замыкалась – как мокрица, сворачивающаяся в комок.

Но в этот раз всё было по-другому.

Хатч не давал мне замкнуться или, может быть, просто предлагал лучший вариант.

Потому что если бы я ушла в себя – я бы пропустила этот восхитительный монолог о том, какая я замечательная.

А я ни за что не хотела это упустить.

– Ты считаешь, что я… шоколадный пломбир? – спросила я, и, возможно, это был самый приятный комплимент, что я когда-либо слышала.

Когда я задала этот вопрос, Хатч уже стоял так близко, что обхватил меня руками с двух сторон, упершись в перила за моей спиной. А потом поднял лицо к моему – всего в нескольких сантиметрах.

И, очень медленно и совершенно определённо, кивнул.

Эм… Я обнимала себя в воображении десять минут назад и думала, что это был лучший способ себя поддержать.

Но вот это… тоже работало.

– Но… – попыталась возразить я. – Ты ведь смеялся надо мной весь день.

Он снова нахмурился.

– Это другое.

– Правда?

– Конечно, – твёрдо сказал Хатч.

– Но ты… – я не знала, как это сформулировать. – Сегодня, когда ты накрыл меня полотенцем… будто ты не мог на меня смотреть.

– Так и есть, – сказал Хатч. – Не мог.

Я вдохнула со всхлипом.

А он добавил:

– В хорошем смысле.

– Что это значит? – спросила я.

– Ты думала, – произнёс Хатч, – что я это сделал потому, что мне было неприятно на тебя смотреть?

Я замерла, не шелохнувшись.

– Кэти, всё было наоборот.

– Что значит «наоборот»?

– Это значит, что мне слишком сильно понравилось на тебя смотреть.

Я всё ещё хмурилась.

– Смех, который был сегодня, – сказал Хатч, – это не тот смех, которым стараются задеть. Боже, надеюсь, ты это поняла.

– На самом деле, я не была уверена, какой это был смех.

– Это был тот самый смех, который вырывается, когда ты должен проверять, насколько женщина готова к аварийным ситуациям, потому что это твоя работа, а она вдруг раздевается до купальника прямо у тебя на глазах, и ты видишь её… и у тебя, чёрт побери, мозг перестаёт работать.

– У тебя мозг перестал работать?

Хатч кивнул.

– Именно.

– Почему?

– Потому что каждый раз, когда я рядом с тобой, а сегодня было особенно тяжело, я хочу… – Он покачал головой. – Я просто хочу… всё.

Я опустила взгляд. Не знаю, почему глаза опять наполнились слезами, но это случилось.

Хатч снова наклонился, чтобы поймать мой взгляд, и удержал его. Он смотрел мне прямо в глаза.

– Ты понимаешь, что я говорю?

Я не была уверена.

– А что ты говоришь?

– Я говорю, что когда я не с тобой, я думаю о тебе. И жду встречи. А мы проводим вместе все дни, каждую минуту уже много недель и мне всё равно кажется, что этого недостаточно.

Он смотрел так прямо, так открыто, что я словно застыла под его взглядом.

И тогда я подумала: он собирается меня поцеловать.

Он был такой серьёзный. Такой сосредоточенный. Такой… неподвижный.

Это была та особенная сосредоточенность, которая возникает от близости – то притяжение, как у магнитов, когда они почти касаются.

И ещё – это было желание сказать что-то важное, что невозможно уместить в слова.

Ты знаешь это чувство, когда кто-то вот-вот тебя поцелует? Это напряжение? Эта ощутимая, осязаемое предвкушение?

Как будто время замедляется и всё вдруг приобретает другой смысл?

Вот это я и чувствовала. И всё остальное исчезло.

Не было никакого интернета.

Не было Лукаса.

Не было борьбы с ураганом самоненависти.

Был только Хатч. И его нахмуренные глаза. И я.

Всё остальное стёрлось.

Неужели этот безумный день закончится не моими слезами на краю океана…

а поцелуем?

Я чувствовала, как дыхание движется в лёгких, как волны.

Слышала океан вокруг нас.

Ощущала морской ветер, скользящий мимо.

Я словно растворялась в чём-то большем, чем я сама – во времени, в пространстве… или просто в взгляде Хатча.

Я никогда в жизни так долго не смотрела в чужие глаза.

Но и не могла отвести взгляд.

И не хотела.

Хатч придвинулся ещё ближе.

– Ты не можешь им верить, – прошептал он, опуская взгляд к моим губам. – Как ты могла им поверить?

И с этими словами он наклонился ко мне.

И истина, что он точно, абсолютно, на миллион процентов собирался меня поцеловать, одновременно казалась и невозможной, и неизбежной.

Я задумалась: а вдруг это будет тот самый поцелуй, который затмит все остальные?

Он ощущался как нечто, что может изменить всю жизнь.

И тогда та самая рука, что раньше сама собой листала комментарии, пошла другим путём.

На этот раз – к чему-то хорошему.

Я подняла руку, провела по его коротко стриженным волосам, почувствовала бархатистую щетину ладонью.

И слегка потянула на себя, чтобы поцеловать.

Этого оказалось достаточно.

Хатч рванул вперёд и прижался губами к моим.

13

БЫЛ ЛИ ЭТОТ поцелуй лучшим в истории человечества?

Эм… да.

Думаю, все учебники истории с этим согласятся.

Хатч обнял меня крепче – так, как будто спасал. А потом поцеловал так – сильно, глубоко, неумолимо, с такой нежностью, что всё остальное исчезло.

Виртуальные хейтеры растворились, вместе с ними – шумные тусовщики вокруг, закат, океан – не осталось ничего, кроме его губ, прижатых к моим, силы его рук и всей нежности мира.

И тоска. Тихая, тлеющая тоска, которой наконец подкинули немного топлива, и она вспыхнула – не болью, а радостью.

Я не скажу, что один поцелуй исцелил всё в моей жизни.

Но вот что скажу: когда кто-то встаёт на твою защиту, а потом целует тебя до потери чувств у воды на закате – это чертовски мощно.

Что-то тихое, забытое и заброшенное внутри меня получило сейчас ощутимую дозу исцеления.

Я не стану заявлять, что поцелуи – это магия.

Хотя… может быть, правильные поцелуи в правильный момент с правильным человеком и есть магия. Кто знает?

Но радость – точно магия.

А если поцелуй с Хатчем у воды на Мэллори-сквер не считается радостью, то не знаю, что тогда вообще считается.

Я могла бы остаться там на всю ночь.

И, возможно, так бы и сделала.

Если бы вскоре после начала всё не прервала…

Рю. Она позвонила на телефон Хатча.

Точнее, это были все Девчонки. На громкой связи.

– Ты нашёл её? – спросила Рю, в голосе звучала тревога. – Она ушла без обуви.

– Нашёл, – сказал Хатч, прижав лоб к моему. Голос у него был немного хриплый.

– Тогда вези её домой, – велела Рю. С намёком: поторопись. – Она даже не ужинала.

И ТАК, потому что никто из нас не смел ослушаться Рю, Хатч посадил меня на велосипед Рю – боком, на металлический багажник над задним колесом.

– Он меня выдержит? – спросила я.

– Это голландский велик. Он всё выдержит, – ответил Хатч.

Цепь была защищена кожухом, на который я могла поставить босые ноги. Я обвила руками талию Хатча – для равновесия. Ну… в основном.

И мы поехали.

Медленно. Осторожно. Без спешки.

Я расслабилась. Ветер развевал мне волосы. Я прислонилась к его спине и обняла его покрепче. Некоторое время мы молчали. Просто привыкали к движению и к этому общему равновесию. Многое уже было сказано. И сделано.

А потом Хатч сказал:

– Я разрываюсь между желанием отвезти тебя обратно к Рю… и угнать её велосипед, чтобы оставить тебя себе.

Я подумала о Рю – о том, какая она сила природы.

– Ей повезло с тобой, – сказала я. – Никогда не видела, чтобы племянник был так предан.

Хатч кивнул.

– Она нас вырастила. Я ей многим обязан. И… она мне просто нравится.

– Мне тоже, – сказала я.

– Она ушла на пенсию и переехала в Ки-Уэст, когда купила Starlite. Я тогда служил на Кодьяке. И подал заявку на перевод сюда, думая, что вряд ли получится. Но… – мы проехали по небольшой кочке, – получилось.

– Повезло, – сказала я.

– Да, – согласился он. – Я тут уже год, а обычно тур длится четыре, так что у меня ещё есть время. Я стараюсь использовать его по максимуму.

Хатч хорошо держался в седле. Несмотря на то, что у меня не было шлема, обуви и даже настоящего сиденья, мне было спокойно.

Улицы были тихими.

Я слышала, как шины шуршат по асфальту.

Разговор шёл легко.

Я спросила:

– Рю вас воспитывала после смерти мамы?

– Родителей, – поправил Хатч. – После того, как умерли оба.

– О, – выдохнула я. – Мне жаль.

– Это была авария, – сказал он. – Мне было двенадцать, Коулу – восемь. После этого не осталось никого, кто мог бы нас взять.

– Кроме вашей тёти Рю, – сказала я.

– Почётной тёти, – уточнил он. – Нас хотели отправить в приёмную семью, но Рю вмешалась. Она никогда не хотела детей. Но не смогла не помочь.

Я почувствовала, как моё уважение к Рю растёт.

– Она была подругой вашей мамы? – спросила я.

– Нет… – протянул Хатч.

– Коллегой по работе или вроде того?

– Я никогда об этом не рассказываю, – вдруг сказал он. – Это странно – говорить об этом вслух.

Я нахмурилась. Может, задаю слишком личные вопросы?

– Мы можем не обсуждать это, – мягко сказала я.

– Всё в порядке, – ответил он. – Ты же и сама сегодня кое-чем поделилась.

– Даже больше, чем «кое-чем», – согласилась я.

Он на секунду замолчал, а потом произнёс:

– Авария, в которой погибли мои родители… Мой отец был в ней виноват.

Я выпрямилась.

Только что я безмятежно прислонилась к нему щекой, а теперь напряглась и следила за каждым его движением.

– Ему только что дали повышение, – продолжил Хатч. – Он повёл нас в ресторан. Я точно помню, что он взял как минимум один напиток, потому что я просил свой спрайт в таком же бокале. Но сколько он выпил, и был ли он немного… – Хатч на миг замялся, – …навеселе – я не знаю.

Я молча ждала, глядя через его плечо.

– На обратном пути он не остановился на знаке «стоп» внизу холма и врезался в другую машину.

Хатч замолчал, а потом добавил:

– В машину Рю.

– О, – только и смогла вымолвить я.

Он продолжал крутить педали.

Хатч покачал головой. Я видела, как напрягаются его шейные мышцы.

– Он не казался пьяным. Он вообще не был любителем выпить. Но муж Рю, Роберт, погиб на месте.

Хатч замедлил ход. Я подумала, не остановится ли он сейчас и не сядет ли на скамейку, чтобы поговорить лицом к лицу.

Но нет.

Возможно, так ему было проще.

– Рю говорит, что знак «стоп» был за деревом. Слишком заросшим. Это её объяснение. Всё просто: папа якобы не видел, что надо остановиться. Я никогда не рассказывал ей о том напитке в баре. Хотя, конечно, по вскрытию она бы всё узнала.

– То есть… что бы ей ни сказали, она тебе об этом не сказала?

Хатч снова покачал головой.

– Нет. И я не спрашивал.

Потом продолжил:

– После удара Рю удалось выбраться через свою дверь. Она обошла машину, чтобы открыть дверь Роберта, но он оказался зажат. Он, вероятно, уже был мёртв. Но Рю тогда этого ещё не знала. Какой-то прохожий мужчина оттащил её. При столкновении, видимо, пробило бензобак. Запах был настолько сильный, что чувствовали все. Вся передняя часть нашей машины сложилась, как гармошка и мои родители всё ещё были внутри. Я выбрался, взял Коула за руку и увёл его. Спустя несколько секунд всё взорвалось – обе машины и всё, что было в них. Я до сих пор помню жар на лице.

Хатч замолчал.

Я тоже.

– Забавно, – сказал он после паузы. – Я не так уж много помню о той ночи. Огонь – помню. Как сильно Коул сжал мне руку – тоже. Но самое чёткое воспоминание – будто на экране – это как Рю вырывалась из рук мужчины, который её спас.

Хатч провёл тыльной стороной ладони по лицу.

Я крепче обняла его и прижалась по-настоящему.

– Ух ты… – сказал он. – Я никогда раньше никому этого не рассказывал.

– Вы все через многое прошли, – сказала я.

– Пожалуй, продолжу, – сказал он. – Весь город знал, что произошло. И кто был виноват. Какие-то придурки в моей средней школе начали называть моего отца убийцей и формально я не мог им возразить. Коул тогда ещё учился в начальной школе и как-то чудом избежал худшего. Но я всегда думал, что тяжелее всех пришлось Рю. Она поступила правильно, взяв нас. Сейчас она нас любит, да. Но тогда это было совсем не просто. Она и Роберт были парой ещё со школы. Они были счастливы. И, разумеется, два шебутных мальчишки не могли заменить ей ту жизнь, которую она потеряла. А потом вдруг она стала возить нас по кружкам, подписывать разрешения, жить по расписанию, которого никогда не хотела. Но она нас спасла. Спасла. Я никогда этого не забуду. И каждый день ей за это благодарен.

– Вот почему ты так заботишься о ней, – сказала я.

– Дело не только в долге. Рю – очень весёлая.

– Это правда.

– Вот почему я не хочу становиться известным, – добавил он. – Каждый раз, когда про меня что-то появляется в новостях, это всё всплывает. И тогда Рю делает то же самое, что и с детства: говорит, что всё в порядке, надевает смелое лицо… а потом выходит на улицу и плачет.

– Поэтому ты не хотел давать интервью? То есть, дело было не только… – Я попыталась подобрать формулировку, но ничего лучше не нашлось: – …в ложной скромности?

– Тут вообще не было скромности, – ответил Хатч, не обидевшись. – Просто я на своей шкуре знаю: когда люди о тебе говорят – чаще всего, они говорят чушь.

– Мне так жаль, что вам пришлось через это пройти. Всем вам.

– Мне тоже, – сказал он.

– Теперь я думаю: а стоит ли нам вообще делать это видео для Береговой охраны?

– Я бы сам не вызвался, – ответил он. – Но если это поможет набору новобранцев – в этом есть смысл.

– В отличие от того, чтобы просто стать Собачьей любовью.

– Вот именно, – кивнул он. – Так что постарайся и сделай хорошее видео.

– Я всегда делаю хорошие видео.

– Впрочем, решать не мне. – Он пожал плечами. – И не тебе, если уж на то пошло. – А потом добавил: – Но я подумал, если это поможет Коула сюда затащить… это может порадовать тётю Рю.

– Прости, – сказала я, вдруг опасаясь, что всё только испортила.

– Это не твоя вина.

– Я не знала.

– Мы справились. Почти. Типа. Прошло много времени.

– По сравнению с этим моя история с интернет-травлей – почти милая.

Хатч покачал головой.

– В этих ублюдках нет ничего милого.

Я крепче обняла его. И вдруг поняла: всё это только добавило вопросов о Хатче.

Вот почему он не пьёт?

Вот почему он выбрал спасательную службу?

Вот почему между ним и Коулом есть напряжение?

Я хотела спросить. Но не стала.

Мы оба сегодня и так слишком многим поделились.

Одно стало совершенно ясно. Я не буду, абсолютно точно не буду, просить Хатча сняться в видео «Один день из жизни» ради спасения своей работы. Теперь, когда я знала, почему он этого не хочет, я и сама не хотела.

Снять видео для набора спасателей – это одно.

А защитить меня от Салливана – совсем другое.

Первым делом, когда я вернусь в Starlite, будет найти свой телефон в траве.

А потом отправить Коулу ответ на его вопрос: «Он согласился?»

Нет, написала я. Абсолютно нет. Вопрос закрыт.

14

Я не провела остаток той ночи, читая комментарии.

Поцелуй от Хатча оказался именно тем самым импульсом, который был мне нужен, чтобы остаться в реальном мире. Забавная штука – этот интернет: по сути, это коллективная галлюцинация. Если ты в ней не участвуешь – её не существует. То есть, формально она существует… но в каком-то другом, более реальном смысле – нет.

А теперь, когда я сдала экзамен SWET, у меня появились дела в настоящем мире.

Например – полёт в вертолёте береговой охраны.

Вот тебе, интернет.

Утром, перед полётом, я выбрала «мизинец» для своего списка красоты, к явному неодобрению Бини, которая только покачала головой.

– Да ты даже не стараешься, – сказала она.

Но я пошла ва-банк и отправила ей фото.

Скажу честно: моё восхищение этим мизинцем было искренним. Пропорции – идеальные. Форма ногтя – элегантная. Суставчики – ну… миленькие? Стоило только приглядеться, и всё в этом пальце вызывало у меня одобрение. А пока я оправдывала свой выбор перед Бини, не могла не отметить, что мне нравятся и безымянный палец, и указательный.

– Это уже три в одном, – заявила я. – Прекрати возмущаться.

– А как же средний палец? – тут же поддела Бини, как будто я его игнорировала. – А большой?

Почему средний не попал в список – не знаю. А вот с большим всё просто.

– Он у меня немного коренастый.

– Вот тебе и домашка, – сказала Бини.

– Домашка? – переспросила я, как бы говоря: «Ты что, школу мне устроила?»

– Найди, за что тебе нравится твой большой палец, – сказала она. – И добавь в список.

Так я и поступила, пока ждала Хатча на парковке у Starlite. Странно, но я немного нервничала – после всего, чем мы поделились, после ночной велосипедной прогулки и… поцелуев… Поэтому я зациклилась на пальце.

Домашка оказалась сложной. За что вообще можно любить большой палец?

Он ведь правда немного коренастый. Это факт. Что я должна сделать – соврать себе?

И всё же, я согласилась с Бини: нельзя оставлять всё на минусе.

По мнению Готтманов, волшебное соотношение – пять к одному: на каждое негативное взаимодействие между партнёрами должно приходиться пять позитивных, чтобы его уравновесить.

Так что я заставила себя найти пять причин восхищаться своим большим пальцем.

Во-первых, ноготь – идеальное сочетание овала и квадрата. Ещё – эта маленькая белая лунка у основания. Третье – пальчик изящно сужается от суставчика к ладони. Сколько уже? Три. Осталось два. Морщинки на суставе? Милые дуги? Ладно, за уши притянуто – но сойдёт. Пятая – подушечка пальца. Гладкая, мягкая.

Готово.

Я отправила Бини список и гифку с мультяшным большим пальцем. А потом, очень торжественно, поцеловала сустав и сказала ему:

– Я не должна была называть тебя коротышкой. Ты и правда коренастый, но ты ещё и многое другое – красивое.

И в этот момент подъехал Хатч.

Средний палец подождёт.

Увидел ли Хатч, как я целую свой палец?

Мы никогда не узнаем.

Потому что ещё до того, как я открыла дверь, стало понятно: его привычный хмурый взгляд сегодня другой.

Это был не тот добрый, участливый, любимый хмурый взгляд, к которому я привыкла.

Этот был… острее? Жёстче? Темнее?

Я не понимала, как его читать. Он раздражён? Раздосадован? Зол?

После того поцелуя, что перевернул мне душу, я надеялась, что что-то изменится…

Ну, хотя бы в хорошем смысле. Я не ожидала нового поцелуя, но, по крайней мере, – тёплой улыбки.

А получила… ничего. Кроме хмурого взгляда.

Ни тепла. Ни чувства «мы теперь свои». Ни даже лёгкой искорки после вчерашнего.

Он даже в глаза не посмотрел.

Вот он – в форме береговой охраны: тёмно-синяя футболка и шорты, руки на руле, глаза устремлены строго вперёд, а над головой – как будто карикатурная тучка с молниями.

Так что нет – я не стала рассказывать ему смешную историю про поцелуй собственного большого пальца.

Я притихла.

– Привет, – сказала я, пристёгиваясь. – Доброе утро.

Хатч кивнул, не глядя, и завёл машину.

– Сегодня первый полёт, – пробросила я, пробуя разговор.

Ещё один кивок.

– Спасибо тебе… за вчера. За всё.

– Конечно, – прошептал он едва слышно, звуча непривычно официально.

– Не знаю, что бы я без тебя делала.

Очередной кивок. Потом – тяжёлый выдох.

Про палец я забыла напрочь.

Мы ехали молча. Дольше, чем когда-либо до этого. Я вдруг вспомнила, как Коул говорил, что Хатч – не болтун.

Наконец я спросила:

– У тебя всё в порядке?

– Всё нормально, – ответил Хатч.

Всё не казалось нормальным. Но кто я, чтобы спорить?

Что-то явно было не так.

Он пожалел о поцелуе?

О том, что рассказал про родителей?

Или, не дай бог, он вернулся домой, залез в интернет, прочитал всё, что писали, и… решил, что все эти мерзавцы были правы – и переметнулся на их сторону?

Это вполне возможно.

Интернет умеет убеждать.

Что бы ни происходило – ничего хорошего.

Всю оставшуюся дорогу я пыталась как-то разговорить его. Хоть о чём-то. Но не добилась даже двусложных ответов. Ни одного взгляда.

Когда мы добрались до авиабазы, он исчез почти сразу. А я пошла снимать бэкстейдж: ангар, технику – всё, что может пригодиться.

Увидела его снова только на предполётном брифинге. Он вошёл, не встретился со мной взглядом и сел… на противоположном конце комнаты.

Ровно в самой дальней от меня точке.

Может, он всегда такой перед вылетами? Я же ни разу с ним не летала. Может, это и есть его «режим миссии»?

В одном из интервью он рассказывал мне о так называемом «пузыре полёта» – особом состоянии, в которое входят члены экипажа перед вылетом, чтобы сконцентрироваться только на задании.

Возможно, он просто уже в своём «пузыре».

Похоже, мне пора научиться входить в свой.

ЭТОТ ПОЛЁТ определённо не занимал всё моё внимание.

Совещание началось с обсуждения утреннего тумана – не мешает ли он видимости настолько, чтобы отменить вылет. Решили, что нет – условия в пределах допустимых. Затем последовали стандартные вопросы по готовности к полёту для каждого члена экипажа. Я уже знала, что в авиации всё начинается и заканчивается с чек-листа – и сейчас это полностью подтверждалось.

Пока шло совещание, тревога из-за Хатча сместилась в сторону другой, более древней и животной тревоги.

Потому что это совещание не могло закончиться ничем иным, кроме момента, которого я боялась с самого начала.

Момента, когда мне придётся встать и озвучить свой вес перед всеми.

Назад пути не было.

Забыли, да, что мне придётся это сделать перед полётом?

А я – нет.

Молчаливая поездка с Хатчем на какое-то время отвлекла, но как только мы оказались в конференц-зале, всё снова вернулось.

Чем дольше длилось совещание, тем сильнее рос страх.

Под конец у меня было ощущение, будто я привязана к рельсам, а поезд уже идёт.

Но вот интересный факт о береговой охране США: экипаж не всегда один и тот же. Он меняется в зависимости от дня и расписания. Процедуры стандартизированы, чтобы каждый мог работать с каждым – это особенно важно в экстренных ситуациях.

Сегодня у нас были: пилот по имени Мира, второй пилот – Ноа, бортмеханик – Ванесса, и Хатч.

Плюс я. И моя камера.

Во время совещания я решила, что озвучу свой вес вместе с весом камеры, надеясь, что интонацией смогу намекнуть, будто камера просто чудовищно тяжёлая. Мне нравился этот план – с его размытостью, возможностью всё отрицать.

А вдруг я – эфемерная фея, просто тащущая за собой тяжёленный грузовик-камеру?

Пришлось бы сойти и на это.

Может, я вовсе и не боялась вертолёта. Может, я боялась совещания о вертолёте.

Но, похоже, мне повезло.

Оказалось, что всех не заставляют вслух объявлять свой вес прямо на совещании.

Эти цифры вносятся позже – в кладовке с оборудованием.

Так что страшный сценарий, который я прокручивала в голове неделями, как я встаю в комнате, полной крутых людей, и громко объявляю число, которое волшебным образом определяет мою ценность как личности, просто не случился.

Разве не так всегда бывает?

Боишься одного, а страшным оказывается совсем другое.

В комнате снаряжения, где нам выдавали шлемы (синие, блестящие – как шары для боулинга), пилот Мира отвела меня в сторону – к весам в углу.

Обычные весы.

И только мы вдвоём.

– Мне просто нужно записать число, – сказала она, поднимая планшет.

– О, – отозвалась я. – И всё?

Мира кивнула.

– И всё.

В груди распустился цветок облегчения.

– Я не буду смотреть, если ты не против.

– Абсолютно нормально, – ответила Мира, с пониманием, от женщины к женщине.

Я встала на весы. Она посмотрела вниз, записала какое-то число и всё.

Вся эта накрутка – ради этого простого ничто.

Потом она спросила.

– Камера?

– Десять килограммов, – ответила я. На этот раз – честно.

Она это тоже записала.

– Не надо её взвешивать?

– Не обязательно.

– Потому что люди врут только про собственный вес?

Мира кивнула.

– Именно. Когда кто-то вызывает спасателей и называет вес, мы автоматически прибавляем процентов десять.

– Я бы была честной, – сказала я. Или, по крайней мере, настолько честной, насколько может быть человек, гадающий на глаз.

– Верю, – сказала Мира.

– Спасибо, – сказала я. А потом добавила: – Ты сейчас единственный человек на земле, кто знает это число. Даже я – нет.

– Правда? – переспросила она. – Ух ты. Я его уже забыла.

И поскольку она – военная пилот, и я не знала, можно ли… я её не обняла.

Но хотелось.

ВЕРТОЛЁТЫ ОЧЕНЬ ГРОМКИЕ.

Пилоты общаются только через гарнитуры.

Если вы когда-нибудь смотрите фильм, где люди спокойно разговаривают в вертолёте – не верьте. Это враньё.

Говорить можно, но нужно кричать.

Шум такой, что кроме шлемов с гарнитурами, члены экипажа надевают ещё и беруши.

Да, настолько всё громко.

Одна из главных проблем для пилотов – потеря слуха. Ещё – боль в спине от постоянного сидения и вибраций. И проблемы с шеей от тяжёлых шлемов и очков ночного видения.

Это всё даёт о себе знать.

Но мой личный «счёт» в этом полёте оказался меньше, чем я ожидала.

Мне разрешили остаться в гражданской одежде – и это уже радость. Я была в своих любимых чёрных джинсах, футболке, кроссовках и оранжевом спасательном жилете.

Не худший образ, скажем так.

К вертолёту мы вышли уже с оборудованием – он ждал нас у ангара. Я посмотрела в сторону раздевалки и увидела, как Хатч выходит оттуда в экипировке – по сути, в чёрном гидрокостюме и таких же чёрных плавательных ботинках.

Он выглядел как супергерой.

Он нёс рюкзак, ярко-жёлтый шлем с прикреплёнными маской и трубкой, длинные чёрные ласты и зелёные спасательные перчатки.

Я остановилась. Просто застыла. Абсолютно поражённая.

Он и правда спасатель.

Именно в этом он прыгает с вертолёта в открытый океан, чтобы спасать людей.

Этот человек. Который вчера поцеловал меня на закате у воды.

Воспоминание нахлынуло на секунду, прежде чем реальность вернула меня на место.

Я стояла прямо на пути между Хатчем и вертолётом. Было логично ожидать, что он подойдёт ко мне, чтобы пойти вместе. Или хотя бы помашет. Или как-то даст понять, что видит меня.

Но он прошёл мимо. Как будто меня не существовало.

Серьёзно. Какого чёрта?

Но, наверное, это был вопрос не для работы.

Сейчас, когда вся команда направлялась к вертолёту, пилот Мира подошла ко мне и сказала:

– Если в воздухе станет тошно – скажи нам.

Её «пузырь полёта» не мешал ей признавать моё существование.

– Тошно? – переспросила я.

– Думаю, всё будет в порядке. Но ощущения в вертолёте отличаются от тех, что в самолётах. Старайся держать взгляд на горизонте. Если начнёт подташнивать – обязательно скажи. Есть способы это облегчить. А если тебя вырвет – экипажу придётся долго убирать.

Не блевать.

– Поняла.

– Ты позавтракала? – спросила Мира.

– Да, – солгала я.

– Тогда всё будет хорошо.

Когда мы подошли к вертолёту – всё такой же величественный и оранжевый, как всегда – Мира с остальными начали проверку оборудования. И вдруг Хатч оказался рядом.

– Ты ела что-нибудь утром? – спросил он, глядя вперёд, будто мы агенты под прикрытием.

Я покачала головой.

– Я слишком нервничала, чтобы есть.

Хатч кивнул, как будто думал, что так и будет. И достал энергетический батончик из кармана своего жилета.

– На, возьми.

– Спасибо.

– Ещё есть, если нужно, – добавил он, похлопав по жилету. Всё ещё звучал как человек, говорящий о закусках с максимально возможной серьёзностью.