Текст книги "Ненавистники любви (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Сентер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
7
– ВИДИМО, У него нашлось что-то… срочное, – сказал Карлос, пока мы вдвоём смотрели на пустую дверную раму.
Но тут из вентиляционной решётки послышался голос Хатча. Он, похоже, оказался в соседней комнате и оставлял кому-то злое голосовое сообщение – прямо в автоответчик.
Говорил он достаточно громко и чётко, словно вообще не покидал помещение.
– Я только что пришёл, чтобы начать съёмку, – начал он, голос напряжённый, – и узнал, что ты прислал кого-то другого. Ты вообще понимаешь, через сколько кругов ада мне пришлось пройти, чтобы всё это устроить? Бумажная волокита? Письма с ходатайствами? Логистика? Я чуть не надорвался и всё ради того, чтобы ты смог приехать четвёртого октября, чтобы мы все, наконец, были вместе впервые за год, хотя бы ради Рю… Тебе надо было просто приехать. И даже это для тебя слишком? Даже это? Я ведь догадывался, что так может быть. Что ты действительно намерен вечно держать обиду. Если ты решил, что хочешь быть таким человеком – я не могу тебя остановить. Но как же Рю? Как насчёт всего, от чего она отказалась ради тебя? Она попросила от нас только об одном – быть вместе в определённый день. И ты снова всё пропустишь?
Мы с Карлосом переглянулись, потом снова уставились на решётку.
Хатч продолжал:
– Вчера я вытащил тело. Парень, двадцатилетний. Попал в разрывное течение. Его семья всё это время стояла на пляже и ждала… – Глубокий вздох. – Ты вообще понимаешь, как коротка жизнь? Даже долгая – всё равно слишком короткая. Зачем ты тратишь время впустую? Я всё пытаюсь… а от тебя – ничего. Я так хочу сказать, что сдаюсь. Но не могу, Коул. Потому что, как бы ты это ни ненавидел, и как бы я это сейчас ни ненавидел… ты единственный брат, который у меня есть.
Наступила тишина.
Ну что сказать. Для человека, который «не любит говорить»… у него, видимо, было что сказать.
Хатч появился в коридоре. Лицо напряжённое, дышал медленно и глубоко – как будто отрабатывал технику самоконтроля. Он сделал несколько размеренных шагов и вернулся к нам.
Карлос вёл себя так, словно ничего странного не произошло:
– Авиационный спасатель первого класса Том Хатчесон, позвольте представить вам документалистку Кэти Вон.
Вообще-то я была обычной сотрудницей среднего звена, но «документалистка» звучало вполне солидно.
– Здравствуйте, – сказала я, протягивая руку.
Хатч взял её, поднял взгляд и наконец меня узнал.
Запоздалая реакция.
Я уже была не та девушка, что валялась задом кверху на террасе в горошковом купальнике, а в обычной одежде и со всем снаряжением. Личное достоинство слегка пошатывалось, но всё-таки присутствовало.
– Ты… – начал он.
Моя бедра будто вспыхнула от узнавания.
– Кэти, – сказала я. – Я живу у Рю. В одном из её коттеджей. Всё устроил Коул.
– Понятно, – кивнул Хатч. – Коул всё устроил, когда решил отправить тебя вместо себя.
Ну… да. Я пожала плечами.
– Рю знает? Что ты здесь вместо него?
Я покачала головой.
– Он велел держать это в секрете.
Хатч тяжело выдохнул.
– До каких пор?
– Пока не станет слишком поздно, чтобы она могла изменить его планы.
– Значит, ты знала? – спросил он, как будто мы были заодно.
Знала? Что это было предложение, от которого нельзя отказаться? Для этого не нужно быть Шерлоком.
– Я знала, – сказала я, выпрямляясь, – что Коул не может участвовать в проекте и ищет замену. И что его тётя Рю может быть этим не слишком довольна.
Хатч кивнул: понятно.
Я переждала паузу.
Затем Хатч чуть наклонился, чтобы бросить взгляд на мою пятую точку:
– Как там твоя…?
– Всё в порядке, – отрезала я тоном «об этом мы больше никогда не говорим».
Он снова взглянул мне в лицо. И, как будто задавая последний вопрос:
– А ты не представилась в тот день у бассейна, потому что…?
Я на секунду подумала, не придумать ли какую-нибудь сложную версию. Но в голове осталась только правда. И я не стала с ней бороться.
– Я была слишком занята тем, что тонула в унижении.
ЧЕСТНО ГОВОРЯ, я почти ничего не знала о Хатче, так что, возможно, плохо читала его эмоции. Но пока он вёл меня по базе на экскурсию, в его настрое сомнений не было.
Скорее всего, в медицинской терминологии это называется: в бешенстве.
Причём в таком, которое уже перешло в странное спокойствие.
Око шторма.
Хатч старался держаться профессионально, был вежлив, но я чувствовала напряжение. По выражению лица, по односложным ответам, по тому, как раздувались ноздри, по тому, как он всё время шёл в двух метрах впереди меня.
Вот он – Хатч, о котором меня предупреждали.
Но у меня была работа, и я её делала: задавала вопросы, записывала, фотографировала. Хотя было понятно, что моему присутствию он не рад.
Ощущение – странное. Когда тебя здесь не хотят.
Я пыталась компенсировать это энтузиазмом, тараторя всякую чепуху вроде:
– Какие же у них оранжевые вертолёты!
Похоже, Береговая охрана США не страдала хромофобией.
Разумеется, моя дурашливая бодрость не помогла.
Хатч продолжал экскурсию в режиме автомата: офисы, переговорная, комната отдыха, помещение для предполётных брифингов и ангар, именно там я выдала своё знаменитое:
– Они такие блестящие! – а также кучу других глупостей:
– Пол такой чистый!
– Лопасти просто гигантские!
Да. Было неловко.
Но знаете что? Всё, что я сказала, – правда.
Вертолёты и правда сверкали – и были гораздо больше, чем кажутся в небе. Ангар и правда был до безумия чистым. А лопасти – огромные, почти доисторические. Я испытала настоящее, неподдельное чувство благоговения, глядя на них.
Меня это тронуло.
Это было похоже на храм – храм всего самого лучшего в людях.
Я бы даже сказала об этом Хатчу, если бы он был хоть немного расположен к разговору. Возможно, даже поблагодарила бы его.
Но вместо этого я застряла. И неслось из меня одно только тревожное бормотание о дизайне.
НАКОНЕЦ, для грандиозного финала он вывел меня на улицу – предварительно нацепив авиаторы. На взлётной площадке вертолёт готовился к тренировочному вылету. Экипаж уже был на борту, лопасти вращались… и невозможно было передать, насколько это было громко. Впервые в жизни я поняла, почему их называют чопперами. Лопасти действительно рубят воздух и ты ощущаешь вибрацию с одного бока на другой.
– Этот чоппер жутко шумный! – крикнула я Хатчу, продолжая свою серию идиотских комментариев.
Он обернулся.
– Их так называют только в кино.
– Вы не называете их чопперами?
– Мы называем их птицами.
Птицами. Хм.
– А почему эта птица до сих пор не взлетела? – закричала я следом, пробуя термин в деле.
Он посмотрел на меня с таким видом, что я решила – с этими очками он как минимум на 10 % круче и ещё более устрашающий.
Потом он ответил:
– Проверки и процедуры.
Я продолжала наблюдать, ожидая, что он вот-вот поднимется в небо. Но, похоже, проверки были серьёзные. Время тянулось, и, спустя много минут, мы всё ещё стояли рядом, окружённые гудящим воздухом. Я прищурилась на солнце, глядя на Хатча, и вдруг услышала собственный голос:
– А ты знал, что слово «helicopter» происходит из греческого?
Хатч повернулся.
– Многие думают, что оно делится на heli и copter, – продолжила я, – но это не так. На самом деле – helico и pter.
Никакой реакции.
Да ладно тебе! Это ведь самое интересное, что я узнала за весь уикенд!
– Helico, – закричала я, стараясь перекричать вертолёт, – значит «вращаться», а pter – «летать». Знаешь, как в «птеродактиль». А dactyl – это «пальцы». Так что «птеродактиль» – это «летающий с пальцами». Что, кстати, правда – если посмотреть на их крылья. Это просто пальцы, между которыми натянута кожа.
Возможно, я слегка съехала с катушек на моменте «летающий с пальцами».
Но, объективно говоря, это было дико интересно.
Я ждала, что Хатч проникнется.
Он не проникся.
Так что я спросила напрямик.
– Ты сейчас злишься, что ли?
Он чуть склонил голову, будто это был самый нелепый вопрос на свете.
– Нет.
– Выглядишь… раздражённым.
– Нет.
Я поставила руки на бёдра.
– В тот день у бассейна ты был куда милее.
– В тот день ты ещё не отобрала у моего брата работу.
Вот оно. Наконец-то можно было поговорить откровенно.
– Я ничего не отбирала! Он сам отдал её мне!
– Всё это, – Хатч обвёл рукой происходящее, – должно было происходить с ним.
– Это не моя вина.
– Ты могла отказаться.
– С чего бы мне это делать?
– Потому что ты даже плавать не умеешь!
– Тсс! – зашипела я, оглянувшись, будто грохот вертолёта не заглушал всё вокруг. – Меня могут уволить!
– Может, и стоит тебя уволить. Ты ведь соврала, чтобы получить эту работу.
– Я не врала, – сказала я. – Я просто не рассказала всей правды.
– То есть соврала.
– Послушай, – крикнула я сквозь шум, – в нашей сфере так всё и работает. Ты говоришь «да», а потом разбираешься, как выкрутиться.
– Если только не утонешь раньше.
Ну и поворот.
– Я не утону.
– Нет?
– Нет! Потому что ты меня научишь плавать.
– Может, мне лучше просто тебя сдать.
– Сдашь и что? Коула не вернёшь. Он пришлёт всех подряд, только не приедет сам. А следующего ты уже не сможешь шантажировать.
Хатч отвернулся.
– Послушай, – сказала я. – Я знаю, ты не хотел этим заниматься. Я гуглила тебя. Ты отказался от всех интервью для Puppy Love! Отказался от 60 минут! От NPR! От Джимми Фэллона! Ты не за славой сюда пришёл. Ты просто хочешь спокойно делать свою работу.
Хатч выдохнул медленно, устало.
– И если уж совсем честно, – продолжила я, – я подслушала твоё сообщение для Коула. Оно прекрасно транслировалось через вентиляцию, как через громкоговоритель. Так что я знаю: всё это происходит не потому, что ты хотел, а потому что сверху приказали. Я знаю, что ты пытаешься сделать из этого лучшее, что можно. Знаю, почему выбрали именно нашу скромную видеокомпанию из Даллас – Форт-Уэрта. Знаю, что ты хочешь залатать какую-то старую рану с братом. И что злишься на то, что приехала я, а не он. Но, если честно…
Я сделала паузу для эффекта.
– Думаю, тебе пора отпустить это.
Хатч опустил плечи.
– Правда?
– Правда. Потому что, пусть я и не тот, кого ты хотел, но я – лучший возможный вариант из оставшихся. Я хорошо делаю свою работу. Я хороший человек. И я искренне уважаю тебя и то, что ты делаешь. И знаешь что? Мы можем помочь друг другу.
Хатч прищурился: Как именно?
– Если ты, – я ткнула в него пальцем, – не уволишь меня, то я, – приложила руку к груди, – помогу тебе наладить отношения с братом.
– И как ты это собираешься сделать?
Я тут же выдумала на ходу.
– Ну, он мой продюсер. Мы постоянно на связи. Насколько я поняла, он сейчас не слишком охотно отвечает на твои звонки.
Хатч отвернулся.
– Кто знает, услышит ли он вообще твоё сообщение? Может, просто сотрёт. Или даже не заметит. А я с ним говорю. Могу замолвить за тебя словечко.
Хотя это прозвучало слабо. Я усилила.
– Много словечек! Помогу его убедить. Передам твою точку зрения.
Всё это я придумывала в реальном времени.
Но Хатч явно обдумывал.
Я продолжила:
– Я могу быть твоим адвокатом. Как тебе будет нужно. Можем проявить креатив.
Когда Хатч снова взглянул на меня, его поза изменилась. Солнце тоже сменило угол и его мягкие лучи начали подсвечивать края его стрижки, как пух одуванчика, а лётный комбинезон засветился по краям.
И ВДРУГ я поняла, что лётный комбинезон – это неожиданно сексуально. Может, всё дело было в том, что скрывал этот тускло-зелёный цвет. А может, в крутости нашивок на рукавах. Или в надёжности этих чёрных армейских ботинок. Или в официальной золотой нашивке с именем TOM HUTCHESON – AST USCG.
А может, причина была в том, что чудовищно шумный вертолёт, рядом с которым мы стояли всё это время, уже давно взлетел, а я и не заметила. Теперь он был лишь далёким гулом на горизонте. Теперь я слышала только ветер, шуршащий в траве, и видела, как на краю взлётной полосы колышется высокая, пушистая трава. Этот момент вдруг стал ярким, живым – наполненным ощущением возможности.
– Ты бы действительно это сделала? – спросил Хатч.
Я моргнула – мысль улетучилась. Спасибо, армейская форма.
– Что сделала?
Хатч переместился с ноги на ногу.
– Поручилась бы за меня. Перед Коулом.
– Конечно. Мы можем заключить союз.
– Альянс, – поправил он.
Я пожала плечами, мол, это я и сказала:
– Ты помогаешь мне, я – тебе. Все выигрывают. Звучит не так уж плохо, верно? Все выигрывают?
– Верно, – согласился Хатч. – Не так уж плохо звучит.
– Значит, мы союзники? – уточнила я.
Хатч смерил меня взглядом.
– Допустим. На испытательный срок.
– Отлично, – сказала я. А потом добавила: – Потому что Коул не оформил доступ для машины Рю. Так что… не хочешь подвозить меня на работу?
ТАК, СОБСТВЕННО, мы и пошли внутрь – делать первое официальное интервью.
Катастрофическая идея. Если такой поговорки ещё нет, пора придумать: «Никогда не берись за интервью в первый же день».
Когда мы вернулись в ангар, парень со светом и звуком из Майами уже был на месте. Карлос провёл его внутрь, и тот успел всё подготовить. У него был крысиный хвостик и футболка с картинкой клипарт-камеры и надписью: Я стреляю в людей… по работе.
Он поставил стул перед одним из тех огромных, оранжевых, блестящих вертолётов, которые я разглядывала ранее. Свою камеру он установил на свой штатив, и когда я проверила кадр – ракурс был идеальным: широкоугольный, с такой глубиной резкости, что фон получался мягким и чуть размытым, но всё ещё ярким и впечатляющим.
Я постояла, пригляделась и сказала:
– Стул надо убрать.
– Не хочешь, чтобы он сидел?
Большинство интервьюируемых сидели – это располагало к разговору.
Но я покачала головой.
– Хочу, чтобы стоял.
Стоял как альфа. Ноги на ширине плеч, шлем под мышкой. Съёмка снизу, чтобы казался выше и героичнее.
Парню со светом все эти подробности были не нужны. Он просто убрал стул.
Я поставила Хатча в расслабленную стойку на отметку, приклеенную на полу, немного сбоку от центра кадра. Потом проверила всё через монитор.
Идеально. Но чего-то не хватало. Хатч снял авиаторы, как только мы вошли.
Я подошла к нему.
– Дай очки.
– Что? Зачем?
– Хочу кое-что попробовать.
Он достал футляр из кармана на молнии и передал мне.
Я раскрыла очки и шагнула ближе, чтобы надеть их на него сама. Чёрт, у всех военных такая электрическая аура вокруг тела? Или это только у Хатча?
Меня это немного сбило. Я оставила руки по бокам его лица, решая, оставить ли очки.
– Что ты делаешь? – спросил Хатч.
Я отступила.
– Проверяю, круче ли ты выглядишь в авиаторах.
– Не выгляжу, – сказал он.
Я сморщила нос.
– Думаю, все женщины Америки с тобой не согласятся.
– Мы в помещении, – заметил он. – Здесь нет солнца.
– Мелочи, – отмахнулась я.
– Никто не носит солнцезащитные очки внутри ангара.
– Никто об этом не знает.
– Я знаю.
– Ты в них выглядишь круто, – сказала я, тоном почему ты сопротивляешься?
– Мне не нужно выглядеть круто, – сказал Хатч, подразумевая, но не говоря вслух: я и так крутой.
– Реальная жизнь и видео – не одно и то же, – заметила я.
– Но, – возразил Хатч, – если надеваешь очки без солнца, это значит, что надеваешь их для вида. Чтобы выглядеть круто. А если ты пытаешься выглядеть круто – ты не крутой. По определению.
К счастью для кадра, выглядел он круто в любом случае.
Я фыркнула, снова подошла ближе, чувствуя ту же наэлектризованную ауру, и потянулась, чтобы снять очки.
Но как только мои пальцы коснулись его висков, Хатч сказал:
– А ты знала, что у тебя в одном глазу кусочек коричневого?
Я застыла.
– Знала.
– Хотя это даже не кусочек – края расплывчатые, будто аэрографом нарисовано.
Никогда не думала об этом так.
– У этого есть название? – спросил он.
– У чего?
– Когда часть радужки другого цвета?
– Не знаю. Наверное.
Хатч продолжал смотреть мне в глаза. Мои пальцы всё ещё касались оправы.
– Ну, – сказал он, подводя итог, – это круто.
– Круто? – переспросила я.
– Этот коричневый фрагмент. Круто.
– И я даже не старалась, – сказала я.
Я должна была снять с него очки. Так и сделала.
– Вот именно, – сказал Хатч. – Быстро учишься.
А потом, прежде чем я отвернулась, он задал ещё один вопрос. Поднял очки и спросил:
– А почему ты просто не попросила меня надеть их самому?
Хм. Я задумалась.
Почему действительно?
– Наверное, просто привыкла сама работать с реквизитом.
– Это не реквизит. Это мои настоящие очки.
Придирается.
– А теперь, когда ты в кадре, – сказала я, – они и то, и другое.
ВРЕМЯ НАЧИНАТЬ. Я ещё раз проверила кадр и мысленно поблагодарила небо за то, что Хатч смотрелся в видео даже лучше, чем в жизни. Есть такие люди, от которых невозможно отвести взгляд – Хатч определённо был из их числа. Даже с хмурым лицом.
И это было прекрасно.
Для него.
И для моей карьеры.
Плюс он оказался обаятельным. Настоящим. Мимо проходили пилоты и механики, дразнили его:
– Ну-ка, детка, зажги!
А он опускал голову, застенчиво улыбался в безупречно чистый пол и всё в нём говорило: не любит быть в центре внимания, но отлично держится.
НЕ СТОИТ даже упоминать, что в какой-то момент, и клянусь, такого со мной не случалось никогда, я зацепилась ногой за один из кабелей от софитов, завалила один из огромных прожекторов… и сама рухнула следом. Парень со светом едва успел поймать лампу, а Хатч, откуда ни возьмись, поймал меня.
– Поймал, – сказал Хатч.
Прежде чем я успела осознать, что оказалась в его объятиях, он уже поставил меня на ноги, поднял шлем и вернулся на отмеченное место.
Будто спасать людей – это как дышать.
Наверное, для него так оно и было.
– Спасибо! – крикнула я, отряхиваясь. И добавила: – Такого, кстати, никогда не бывает. Правда ведь? Я знала, как вести себя на съёмочной площадке. Я не переходила с проекта на проект, спотыкаясь о провода, как какая-то сумасшедшая птица.
Я обвинила в этом дне. И Хатча. И его чёртовы авиаторы.
Вернувшись к делу, я снова проверила монитор и отметила про себя, что тускло-зелёный и берегово-оранжевый – цвета, идеально дополняющие друг друга.
Иногда просто знаешь, что у тебя в руках отличный проект. Хатч в кадре выглядел так хорошо, что я бы и без звука смотрела это интервью. Видео будет огонь, подумала я. У меня не было другого выбора, кроме как выложиться на все сто. Этот парень рождён для интервью.
До тех пор, пока интервью не началось.
Скажем так: Хатч оказался… совсем не прирождённым рассказчиком.
Тот самый «неговорливый» Хатч проявился ровно тогда, когда мне нужен был его противоположный вариант.
Камера – несмотря на все мои манипуляции с техникой в течение двадцати минут – никуда из его сознания не исчезла. Он ощущал её всё время, как будто это был голодный волк, прячущийся за границей света костра.
Чтобы выглядеть естественно перед объективом, нужно хоть немного притвориться. Притвориться, что камеры нет. Или что тебе всё равно. Или что это не мешает. Но Хатч, как выяснилось, не умел притворяться.
А если честно – просто ужасен в этом.
В жизни это, наверное, хорошее качество. А на видео? Катастрофа.
Я пробовала всё, чтобы помочь ему расслабиться. Шутила, флиртовала, издавала дурацкие звуки, громко смеялась над каждой его фразой. Я вела себя, как фотограф собак со скрипучей игрушкой – честное слово.
Но Хатч оставался мучительно односложным.
Я не буду мучить вас всеми подробностями первого часа с лишним. Это было просто: я задавала вопросы вроде «Представьтесь, пожалуйста», а Хатч механически отвечал:
– Я Том Хатчесон. Я авиационный спасатель – AST – в Береговой охране США. Служу уже восемь лет.
Интонация? Поза? Энергетика?
Полностью непригодны.
Вступление придётся переснимать.
– Расскажи о службе в Береговой охране, – попросила я.
– Нечего рассказывать.
Серьёзно? Это уже откровенная ложь.
– Ну хоть что-нибудь, – подтолкнула я.
Хатч выдал.
– В США двадцать шесть авиастанций Береговой охраны, включая Аляску, Гавайи и Пуэрто-Рико. Расположены примерно через каждые 480 километров вдоль побережья.
Господи. Мы обречены.
Он был красивый, но бесполезный.
Честно. Где тот парень, который поддевал меня за слово «чоппер»? Где тот, кто рассуждал о том, что значит быть крутым?
Я хотела взять интервью у него.
– Расскажи про этот вертолёт позади тебя, – попыталась я его раздразнить.
Но Хатч только ответил:
– На одних базах используют MH-65 Dolphin, на других – MH-60 Jayhawk. Также у нас есть самолёты с неподвижными крыльями.
– А что самое интересное в твоей работе? – спросила я, надеясь услышать историю об опасной спасательной операции, или восторженный рассказ о полётах, или хотя бы о том, что я прочла в интернете – что все спасатели умеют шить и чинят своё снаряжение сами.
Но Хатч просто пожал плечами.
– Спасать жизни.
Большинство интервью длятся от двух до пяти часов. И только после часа с половиной и перекуса он начал хоть немного оттаивать. Я намеренно не тратила хорошие вопросы на него в начале, когда всё было таким зажатым, потому что знала: всё равно придётся переснимать. Он мог бы объявить о НЛО, изобрести лекарство от рака или сказать, что видел русалку и всё это было бы скучным до невозможности.
Но когда стартовые вопросы закончились, всё сдвинулось.
Может, он не молчун, просто не любитель болтовни.
Может, он не из тех, кто отвечает на вводные вопросы.
А может, просто привык к камере. Или я, наконец, задала что-то настоящее.
Но спустя сто минут я наконец-то начала видеть настоящего Хатча.
– Я смотрела фильм про Береговую охрану… – начала я.
Хатч приподнял бровь.
– Я знаю этот фильм.
Этот жест был многообещающим. Я продолжила:
– И в фильме спасатель кричит на мужчину, который паникует в воде. Такое часто бывает в реальной жизни? Вы правда кричите на людей, которых спасаете?
Хатч бросил на меня взгляд.
Худший вопрос в истории? Возможно.
Но он подействовал.
– Нет, – сказал Хатч. – Это не норма. Мы не кричим на тех, кого спасаем. Люди паникуют в воде постоянно. Отчаяние заставляет делать безумные вещи. Они могут драться или пытаться залезть на тебя – даже если ты их единственная надежда. А ещё переохлаждение может свести человека с ума. От холода они начинают снимать с себя одежду.
– Серьёзно?
Хатч кивнул.
– Это называется парадоксальное раздевание. Мышцы, удерживающие кровь в жизненно важных органах, устают, и кровь резко приливает к конечностям и человеку кажется, что его обжигает изнутри.
Переохлаждение вдруг показалось намного страшнее.
– Но в тёплых краях оно же не так распространено, да?
– Переохлаждение возможно в любой воде, которая холоднее температуры тела, – сказал Хатч. – Просто занимает больше времени.
Мы начали продвигаться.
– А какие самые большие угрозы поджидают спасателей в воде?
– Живность и лодочники, – ответил Хатч без промедления.
– Живность – это что, например?
– Медузы, крокодилы и акулы.
– Здесь есть акулы?
– Акулы есть везде.
– Везде?
– В Пуэрто-Рико однажды меня подняли из воды в последнюю секунду – прямо перед тем, как ко мне подплывал плавник.
Я замерла в ужасе.
– То есть ты ходишь на работу, зная, что тебя могут сожрать?
– Стараюсь об этом не думать.
Я покачала головой: Ты в своём уме?
Но Хатч только сказал:
– Акулы не считают людей своей добычей. Вероятность погибнуть от акулы – одна на 3,75 миллиона.
– Говорит человек, которого чуть не сожрали.
Хатч пожал плечами.
– Нельзя бояться всего на свете.
– Ещё как можно.
– Вероятность погибнуть от случайного фейерверка выше, чем от нападения акулы.
Я позволила этой фразе повиснуть в воздухе. А потом сказала:
– Расскажи про школу AST.
Хатч встретился со мной взглядом:
– Что ты хочешь узнать?
– Я читала, что школу AST заканчивают только пятнадцать процентов поступивших. В один из годов из тысячи человек, начавших процесс… выпустились только трое.
– Похоже на правду. Есть фотографии выпускных классов, на которых только инструкторы. Ни одного студента.
– Почему так?
Я приготовилась к перечислению техник.
Но вместо этого Хатч поднял своё красивое, симметричное, идеально подходящее для экрана лицо, и я увидела в его глазах – он, наконец, забыл о камере.
Наконец-то он говорил просто со мной.
А потом он сказал – голосом, который впервые за весь день прозвучал по-настоящему живо и искренне:
– Всё дело в том, чтобы быть рядом с человеком в худший день его жизни.
Я почувствовала это правдой – как укол в груди.
– Школа AST – ад, – продолжил Хатч. – Это борьба. Это опасно. Это изматывает. Она доводит тебя до предела и дальше. Всё так задумано специально. Тебя заставляют саму выяснить, где твой предел… и потом пройти за него. Потому что когда ты выходишь на поисково-спасательную операцию, и когда тебя сбрасывают в океан – отказаться от выхода невозможно. И тогда ты остаёшься там один. Только ты, твоя выносливость и решимость – в среде, которая хочет тебя убить. Это ты против всего. И ты должна победить. Потому что ты – последняя преграда между человеком и морем.
Хатч на мгновение опустил взгляд, будто эти слова для него были не просто словами, а потом снова посмотрел на меня:
– Вот и всё. В школе спасателей нас учили одной единственной вещи. Выживанию.
