Текст книги "Ненавистники любви (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Сентер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Хм.
ЭТО ДОЛЖНА была быть просто тренировка.
Во время каждой ночной смены экипаж выполняет учебный полёт, чтобы поддерживать часы налёта и не терять навык.
Но вскоре после взлёта – как раз когда я пыталась понять, тошнит меня или нет – с сектора пришёл вызов: рыбацкая лодка терпит бедствие, один человек на борту.
Интересно, есть ли ещё какой-нибудь род войск, где людей называют «душами»? Надо будет загуглить.
Учебная миссия довольно быстро стала настоящей спасательной операцией.
Пилоты – Мира и Ноа – были впереди.
Бортмеханик Ванесса сидела сзади, на сиденье, которое скользит по направляющим, чтобы она могла работать с обеих сторон борта.
А я – в хвосте, пристёгнутая к месту Хатча.
Сам Хатч сидел на окрашенном в серый полу – рядом со спасательной корзиной, сложенной и закреплённой в хвостовой части.
Похоже, у нас действительно было место ещё для одного. Но впритык.
Дело не в полёте как таковом, а в зависании.
Это дезориентирует.
Ты действительно должен найти горизонт, чтобы сохранить ощущение реальности.
Хатч время от времени бросал на меня взгляды – явно ожидая, что меня стошнит.
Но нет. Не сегодня.
Из принципа.
Я скорее сгорю со стыда, чем допущу это.
Вместо этого, когда я немного «освоилась», если это вообще можно так назвать, я сосредоточилась на съёмке.
Взяла кадры салона, воды внизу, команды, оборудования.
Поскольку пилоты были заняты, а Хатч, похоже, всё ещё не горел желанием со мной разговаривать, объяснять, что происходит, взялась Ванесса.
– Когда мы окажемся на месте, – сказала она через микрофон и наушники в шлеме, – мы опустимся на высоту около четырёх с половиной метров над самым высоким гребнем, и тогда Хатч спрыгнет в воду. После того как он окажется внизу, мы спустим необходимое оборудование – корзину или ремень, а тебя пристегнём к страховочному тросу, чтобы ты могла высунуться и снять кадры.
– «Высунуться»… – уточнила я. – Из вертолёта?
– Конечно, – ответила Ванесса. – Полный «Титаник». – Она раскинула руки, как Кейт Уинслет на носу корабля.
– Здорово, – выдавила я, отворачиваясь к океану, чтобы скрыть смертельный ужас в глазах. – А когда ты говоришь, что Хатч «спрыгнет»… ты имеешь в виду – прыгнет?
– Примерно так, – сказала она, подойдя ко мне, помогая расстегнуть пятиточечные ремни и пристёгивая страховочный пояс с тросом. Затем она подвела меня в точку, откуда я могла бы заснять прыжок Хатча, не мешая работе.
Я не думала, что сегодня особенно ветрено, но когда мы добрались до точки, волны оказались огромными.
Небо вдруг потемнело, сделалось каким-то грозовым.
Я достала камеру, но внутри ощутила тревогу.
Сейчас точно хорошее время, чтобы сбрасывать Хатча в океан?
Спуск звучит проще, чем он есть на самом деле. Вертолёт может безопасно опуститься только до определённой высоты над водой. Четыре с половиной метра над самым высоким гребнем – это максимум. Это считается идеальной высотой для прыжка.
Но волны на то и волны – их неспроста называют «валами». Они поднимаются и опускаются, меняются за секунды. Спасатель может прыгать, рассчитывая на 4–5 метров, а пока он в воздухе, вода успевает уйти и приземление получается с высоты в 12 метров. Или даже больше.
– Так дыхание точно выбьет, – объяснял Хатч в одном из интервью.
– А с такой высоты можно умереть? – спросила я.
– Ну, – сказал он, – это будет больно. Очень. И, скорее всего, получишь «гаражную распродажу».
– Что?
– Это когда вода ударяет тебя так сильно, что ты теряешь всё снаряжение – трубку, маску, ласты.
– Потерять ласты – это плохо, да?
– Очень.
– Насколько плохо?
Он задумался.
– Ласты – это сила и контроль. Потеряешь – и всё. Особенно в бурном океане.
А океан внизу казался явно не в духе. Определённо неспокойным.
И всё же поражало, насколько все оставались спокойны. Я слышала переговоры экипажа в гарнитуре. Пилоты невозмутимо обсуждали манёвры. Ванесса настраивала оборудование.
А Хатч ждал у открытой двери момента, чтобы прыгнуть в воду.
Для меня всё происходящее было абсолютно сюрреалистичным. Для них – обычный рабочий день.
Внизу, на боку, лежала небольшая рыбацкая лодка. Очередной вал её перевернул. Неподалёку в воде болтался человек в оранжевом спасательном жилете.
Пилоты вывели вертолёт в нужное положение. Воздушный поток от винтов начал поднимать брызги. Хатч уже сменил шлем на жёлтый, водолазный. Надел ласты поверх ботинок. Когда мы зависли, Ванесса открыла дверь и отодвинула её в сторону. Хатч подошёл к проёму и свесил ноги наружу.
– Это страшно? – спросила я его тогда, во время интервью. – Прыгать с вертолёта?
– Нет, – ответил он. И в глазах у него загорелся огонёк, подтверждающий каждое слово. – Это весело.
– Но ведь столько способов умереть, – сказала я.
– Если ты из тех, кто думает об этом в таких категориях, – сказал Хатч, – ты бы тут не работал. Ты бы даже не прошёл тренировку по плаванию.
И так было вполне ясно. А теперь – особенно ясно: я бы никогда не прошла эту тренировку. Даже просто наблюдать за Хатчем, сидящим на краю, уже вызывало ощущение падения в животе.
И вот он сделал именно то, чего мой живот так боялся. Оттолкнулся и пошёл вниз.
Кадр получился отличный. И брызги, и всё как надо.
Как только он оказался в воде, он сразу поплыл в сторону выжившего – резкими, мощными гребками, в стиле, который он сам называл «спринтом». Я приблизила изображение и снимала, как он пробивается сквозь брызги. Он доплыл до этого человека или, как здесь говорят, до «души» и через пару минут подал сигнал на корзину. Ванесса начала её опускать, и я сняла это тоже. Пока корзина спускалась, Хатч зафиксировал пострадавшего в удержании через грудь и подплыл с ним ближе.
Корзина достигла воды и на мгновение исчезла под волной. Хатч ухватился за трос и помог пострадавшему забраться внутрь. Подал сигнал и Ванесса начала поднимать. Лебёдка была закреплена на металлическом шарнире, и когда корзина оказалась на нужной высоте, Ванесса повернула рычаг, чтобы втащить её внутрь. Следом за ней – Хатч. Ему опустили крепление, он подцепил его к страховке, и его подняли тоже.
Пострадавшим оказался мужчина лет пятидесяти с лишним в гавайской рубашке – с таким видом, будто он совершенно не ожидал, что день закончится подобным образом. Видимых травм не было, но глаза были широко раскрыты, как у человека, чей мозг ещё не успел осознать, что происходит. Хатч помог ему устроиться, пилоты взяли курс на базу, а я убрала камеру.
Для чего-то такого масштабного – всё выглядело удивительно легко. Обычный, будничный вылет на спасение жизни. Наверное, только не для всех. Незадолго до посадки я взглянула на спасённого – и увидела, что он плачет.
У АНГАРА, прежде чем Хатч ушёл в раздевалку, я подошла к нему.
– Они всегда так плачут?
Он повернулся и впервые за весь день посмотрел мне в глаза. Его фирменный грустный хмурый взгляд вернулся в полной силе.
– Люди делают много странных вещей.
Казалось, в этом было что-то большее.
Хватит.
– Я что-то сделала не так? – спросила я.
Хатч вздохнул, обдумывая ответ.
– Нет. Это я был неправ.
– Насчёт чего? – в голосе зазвучало раздражение.
Он опустил взгляд, потом снова поднял.
– Я говорил с Коулом вчера вечером. Первый раз за год.
– И?..
– Я так давно хотел с ним поговорить. Но это оказалось совсем не тем, на что я надеялся. Год молчания – и всё, о чём он хотел говорить, – это ты.
– Я? – переспросила я.
Хатч кивнул.
– Он рассказал мне о тебе всё.
По его интонации – ничего хорошего.
Но что он вообще мог рассказать? Коул едва меня знал.
– Он попросил меня поучаствовать в твоём проекте «Один день из жизни». И объяснил – почему.
Он рассказал Хатчу о Салливан? Вот почему тот был мрачнее тучи весь день? Потому что Коул использовал доброту Хатча против него? И теперь тот помогает мне, хотя сам этого не хочет? Коул сказал, что только Хатч может спасти мою работу? И Хатч думает, что я тоже была в сговоре?
– Нет-нет, – быстро проговорила я. – Тебе не нужно…
– Я согласился, – перебил Хатч, пожал плечами. – Конечно, согласился.
– Но у тебя же были веские причины отказаться…
– Всё в порядке. Неважно.
– Это важно, – сказала я.
– Этот звонок… – начал Хатч. – Он всё изменил.
– Мне не нужно, чтобы ты делал это ради меня.
– Но это нужно Коулу.
Я медленно выдохнула.
– И если это нужно ему – я это сделаю. Вот и всё.
– Но…
– Давай просто закончим с этим. У меня завтра выходной.
– Завтра?
– Почему бы и нет? Чем раньше – тем лучше.
Готова ли я к этому завтра? Вообще, хочу ли я этого?
– Я правда не думаю…
Но Хатч меня перебил.
– Это не тебе решать.
Я покачала головой.
– Всё это неправильно.
Хатч горько усмехнулся.
– Тут мы с тобой согласны.
– Ты же понимаешь, что это за проект? – Я будто пыталась его отговорить. – Я буду у тебя дома 24 часа и снимать всё, что ты делаешь.
Хатч посмотрел на меня.
– Всё?
– Всё, что можно снимать. Я же не пойду с тобой в ванную.
Он пожал плечами.
– В общем-то, не сильно отличается от того, что ты уже тут делаешь.
– Только здесь – это профессионально. А там – личное. Это ты, чистящий зубы. Ешь хлопья. Надеваешь пижаму. Моешь посуду. Отвечаешь на звонки. Это… интимно.
При слове «интимно» Хатч выглядел так, будто ему стало ещё хуже.
– Тем более – надо быстрее закончить.
– Я не хочу тебя заставлять. Что, если я просто… откажусь?
– Не можешь.
– Почему?
– Потому что тогда я попаду в ещё большие неприятности с Коулом. А у меня и так их хватает.
Меня захлестнуло негодование. Всё происходящее не имело к Коулу никакого отношения. Но в то же время – имело самое прямое. Это его брат, его тётя, его перевод. Я здесь, и вообще встретила Хатча, только благодаря Коулу и всей его запутанной мотивации. Какая бы она ни была.
– То есть, выхода нет? – спросила я.
Хатч долго смотрел мне в глаза. Очень долго. А потом, как будто приговор уже был подписан, сказал:
– Я скину тебе адрес.
15
Я, РАЗУМЕЕТСЯ, не собиралась делать документальный фильм «Один день из жизни» о Хатче.
Не для того, чтобы выложить на YouTube и показать всему миру.
Я не могла так поступить. Не после всего, что узнала.
Вот каким был мой план: я сниму видео – и оно будет потрясающим – и покажу его Салливан и её команде, чтобы доказать свою ценность и сохранить работу. Я сделаю всё, как обычно… но просто никогда не загружу его.
Звучит вполне осуществимо, правда?
Если Хатч не хочет быть знаменитым, я и не буду делать его ещё более известным.
Я просто использую его бесконечную харизму, чтобы создать такое крутое видео, что Салливан не сможет меня уволить. Как там говорил Стив Мартин? «Будь настолько хорош, чтобы тебя невозможно было игнорировать». Вот и я буду настолько хороша, чтобы меня невозможно было сократить.
Не так звучно, конечно, но всё же.
И если для этого придётся немного пообъективировать Хатча, чтобы угодить своей волчице-начальнице?
Бывали и похуже расплаты.
В этом выигрывают все, верно?
Обычно я начинала съёмки «Один день из жизни» около десяти утра. Это давало мне достаточно времени, чтобы набрать хороший материал до заката, ночь на раздумья, и ещё немного времени утром, чтобы доснять всё, что могла упустить.
На следующее утро, ровно в десять, я приехала к дому Хатча. Только вот это оказался не дом.
Это был плавучий дом.
Если вдруг это надо проговорить: это очень странное чувство – собрать своё любимое съёмочное оборудование, одолжить у хозяйки мини-купер и отправиться на ночёвку к мужчине, который, похоже, вовсе не хочет тебя видеть.
Двадцать четыре часа могут тянуться очень долго.
А когда навигатор приводит тебя к пристани под названием Sunshine Marina, и оказывается, что «дом» – это плавучий дом? Становится ещё страннее.
Сначала я подумала, что ошиблась адресом.
Пока не увидела на борту нарисованное от руки имя: Rue the Day. Вероятно, в честь единственного человека по имени Рю, которого я когда-либо знала.
А потом, наверху, на крыше палубы, замахал хвостом при виде меня Джордж Бейли.
Похоже, я на месте.
Разве военные не живут в… ну, не знаю, казармах, например?
Я провела с Хатчем столько времени – и ни разу не задумывалась о том, что он каждый вечер возвращается спать на воду.
Это делало его ещё привлекательнее, если такое вообще возможно.
Я помедлила минуту, прежде чем пойти по настилу к двери. Я не знала, как расценивать его холодность. Он, без сомнения, злился из-за того, что ему пришлось на это согласиться. Но настолько ли злился, чтобы это перечеркнуло всё, что он сказал и сделал двумя днями ранее?
Казалось, это уж слишком. Но он ничего не объяснял. А я не знала, как его разговорить.
Назад пути не было. Придётся идти вперёд.
Хорошая новость – первая вещь, которую я несла с собой, когда подошла к двери, была просто моя дорожная сумка. Не сумка с камерой.
Как только я ступила с настила на корму, случилось два события: во-первых, Хатч открыл заднюю дверь, а во-вторых, Джордж Бейли слетел по винтовой лестнице с крыши и прыгнул на меня, рассчитывая, в нарушение всех законов физики, что я его поймаю.
Конечно же, я его не поймала.
Но в этот раз он не просто сбил меня с ног.
Он скинул меня за борт.
Меня, себя и мою дорожную сумку. Мы все полетели назад – и нырнули в очень холодную, очень мокрую, очень настоящую воду марины.
Да, я брала уроки плавания с Хатчем. И да, я прошла SWET-тренинг. Но это были контролируемые условия. А сейчас я была в глубокой, настоящей природной воде. В одежде. В кроссовках. Вцепившись в ремень своей сумки через плечо. А сверху на меня ещё и прыгнул дог, который решил использовать меня как ступеньку к поверхности.
Учитывая весь шок, я справилась довольно неплохо.
Я вспомнила совет Хатча: Ты уже бывала под водой. И этого хватило, чтобы не запаниковать. Я вывернулась из ремня, напомнила себе, что жир в теле помогает держаться на плаву. Воздух в лёгких – тоже. Хотя Джордж Бейли, возможно, выбил из меня всё это.
Сложи руки в ласты. Работай ногами.
И, удивительно, я послушалась.
Ещё более удивительно – это сработало.
Я увидела сверху солнечный свет – и потянулась к нему. И яростно забила ногами. И прежде чем поняла, я уже была на поверхности.
Я только вдохнула первый торжествующий глоток воздуха – и тут рядом со мной вынырнул Хатч.
Он ничего не сказал. Просто схватил меня, развернул и повёл к трапу – точно так же, как накануне спасал того рыбака.
Хотя я и сама неплохо справилась, должна признать – в его руках я чувствовала себя удивительно спокойно. Это было физическое, неоспоримое ощущение безопасности, которое в обычной жизни встречается нечасто.
Тем не менее, я возразила – по принципу.
– Что ты делаешь? – спросила я, пока он плыл к лестнице.
– Спасаю тебя.
– Но я уже спасла себя сама!
Он ухватился за лестницу и отпустил меня.
Я развернулась, тоже вцепилась в лестницу и посмотрела на него в воде.
Он посмотрел на меня, как будто осознал, что я права.
– Похоже, так.
– Разве не этому ты меня и учил?
– Тут просто… совсем другие условия.
В этот момент Джордж Бейли подплыл между нами к лестнице, и мы синхронно подтолкнули его за зад, пока он карабкался обратно на палубу и отряхивал воду с шерсти.
Хатч посмотрел то на пса, то на меня.
– Почему он всё время пытается прыгнуть тебе на руки?
– Он твой пёс, дружище.
– Я искренне прошу прощения.
– Всё в порядке, – сказала я. И тут заметила, как моя сумка уплывает вдаль.
Хатч тоже её увидел и тут же, словно дельфин, рванул за ней.
– Пойдём внутрь, – сказал он, когда вернулся.
– Только не толкай меня в попу, как Джорджа Бейли, – сказала я, указывая на него, поднимаясь по трапу.
Хатч поднял обе руки.
– Даже не подумаю.
Я приняла душ и переоделась в спортивные штаны Хатча, пока он загружал мои насквозь промокшие вещи в самую крошечную стиральную машинку на свете. Даже сквозь шум воды я слышала, как он напевает «Heart and Soul».
В душе мыло жгло грудную кость, и я обнаружила там царапины толщиной с пряжу – следы от когтей Джорджа Бейли. Позже я показала их Хатчу, потянув ворот футболки вниз и откинув голову назад.
Хатч нахмурился при виде этого и усадил меня на табурет у кухни, чтобы ватной палочкой нанести мазь – извиняясь снова и снова.
Да, я вполне могла бы сама справиться с этим в ванной. Но Хатч был профессионалом. И, к тому же, было удивительно приятно, что обо мне позаботились.
Что сказать? Я просто позволила этому случиться.
– Я всё думаю и думаю, – произнёс Хатч, стоя близко и обрабатывая царапины, – что же это в тебе такое?
И это, между прочим, охренеть какой комплимент – слышать от мужчины вроде Хатча, стоящего в нескольких сантиметрах от тебя и обрабатывающего тебе грудь.
– Ты всё думаешь и думаешь, – повторила я, наблюдая за его руками, – что же это во мне?
– Ты и эта собака, – сказал Хатч.
А, да. Собака. Я собралась с мыслями.
– Может, я кого-то ему напоминаю? – предположила я. – Или, может, он чувствует, что я отлично обнимаю?
– Правда? – не глядя на меня, спросил Хатч.
– Конечно, – ответила я. – Я немного разучилась, но вообще-то я хороша.
ПЕРЕВЕРНУТЬСЯ через борт с дома на воде – не самый лучший способ начать съёмочный день.
Обычно.
Но в этот раз в этом был один большой плюс: Хатч чувствовал себя виноватым и был гораздо милее после этого.
Я ожидала угрюмого молчания, и, возможно, именно это и получила бы – если бы его пёс не едва не утопил меня. Но после этого внезапного спасения меня ждали извинения, горячий чай, мягкая футболка с надписью USCG, прямой взгляд, разговоры и доброта. Я была готова к дню сплошной неловкости, а он оказался… спокойно приятным.
У меня даже появилась теория заговора, которую я не стала озвучивать вслух. Может, Джордж Бейли помогает мне. Может, в этом весь фокус этой собаки. Может, он какой-то пёс-сваха.
Глупости, конечно. Но факты – упрямая вещь.
Всё, что нам предстояло сделать за следующие двадцать четыре часа, становилось куда приятнее, если Хатч не был на меня зол. А делать нужно было многое – я должна была ходить за ним хвостом и снимать всё, что он делает в выходной. Повседневные вещи: складывание белья, приготовление сэндвичей, пробежка, уборка лодки. Я сняла крупным планом бутерброд, бельё в сушке, его кроссовки, ведро с мыльной пеной.
Я спросила, правда ли он делает двести отжиманий в день, и он ответил, что да – но только по утрам.
Я спросила, умеет ли он делать трюки со скакалкой – он показал.
И мне ещё «повезло» попасть в день мытья палубы и пришлось снимать Хатча без футболки, в плавках, с мылом, шлангом и прочими прелестями.
Искусство требует жертв.
Я бы извинилась за то, что объективизирую его, но выбора у меня не было. У меня теперь была аудитория в лице одной Салливан. Из шести минут, что мне дали, голый по пояс Хатч мог занять хоть все шесть.
Самым безумным моментом дня оказалась прогулка с Джорджем Бейли. Я пошла с ними и сняла общим планом, как они играют на траве в парке, где пёс был Хатчу по пояс.
Также – крупные планы бархатных ушей, грустных глаз и тяжёлых лап Джорджа Бейли, ступающих по деревянным доскам.
А ещё – потрясающий общий план, где Хатч похлопал себя по плечам, а Джордж встал на задние лапы и положил передние ему на плечи. И оказался выше Хатча.
И всё это – на фоне фиолетово-оранжевого заката.
Столько крутых кадров.
На обратном пути, когда я уже всё отсняла, я пошла рядом с ними.
– Не могу поверить, что ты живёшь на плавучем доме, – сказала я. – Кто вообще так живёт?
– Это не мой, – ответил Хатч. – Это Рю. Точнее, её мужа, Роберта. Он сам его построил. Он был инженером. После его смерти она не смогла его продать. Хранила все эти годы. А когда я переехал, она предложила мне. Мы за выходные пришвартовали его у марины.
– Это Рю? Удивительно, что она не украсила его для тебя.
– Она очень хочет. Но я держусь. Мне достаточно просто держать его в чистоте.
– Он и правда выглядит очень чистым. Почти новым.
Голос Хатча стал тише.
– Роберт только закончил его, когда… случилась авария. Они собирались на пенсии проводить здесь лето, но так и не успели.
В этот момент Джордж Бейли остановился и опустил голову.
– Чёрт, – выругался Хатч, присев рядом с ним на колено.
Через секунду он достал из кармана жёлтую резиновую перчатку, натянул её, взял Джорджа за морду:
– Нет-нет-нет. Только не это.
– Что происходит? – спросила я.
Хатч сунул пальцы в пасть псу, пытаясь её раскрыть:
– Жаба.
– Жаба?
Он кивнул, всё ещё ковыряясь.
– Он любит брать их в рот.
Я в ужасе уставилась.
– Он ест живых жаб?
– Не ест. Просто держит. Во рту.
– Просто…
– Что, в общем, не страшно. У каждой своей причуды, знаешь. И если жаба местная – всё в порядке. Но есть инвазивный вид – тростниковая жаба. Она выпускает яд. Смертельно ядовитый. Через пятнадцать минут может быть всё. Так что – никаких жаб. Я всё ему объясняю, – сказал он, по-прежнему возясь с пастью, – но он никогда не слушает.
В этот момент пальцы Хатча, видимо, задели рвотный рефлекс – Джордж издал сдавленный звук, опустил голову и открыл рот.
Оттуда вывалилась жаба средних размеров.
Хатч посветил на неё фонариком, а та, немного придя в себя, подпрыгнула и скрылась в траве.
– Ядовитая? – спросила я.
– Нет, – сказал Хатч. – У неё нет характерного хребта на голове. Всё нормально.
– Вау, – сказала я с интонацией: «Это было близко».
– Ага. Обычно я выгуливаю его раньше. И слежу внимательнее. Но сегодня я… – он взглянул на меня, – отвлёкся.
Когда мы вернулись, солнце уже село. План был такой: снять, как Хатч готовит ужин, поужинать вместе, а потом сесть за официальное интервью, где я бы расспросила его о спасении из «Собачьей любви».
Интервью я всегда снимала, но использовала только звук – так что визуал был не важен, и потому я делала их по вечерам.
У нас было время. Спешить некуда.
Хатч приготовил пасту с томатным соусом и свежим базиликом, и мы ели её на верхней палубе, под звёздным небом и над сверкающей водой.
А потом, после тщательной проверки звука во всех уголках лодки, я пришла к выводу, что самым тихим местом для записи оказалось… спальня Хатча. Я начала расставлять аппаратуру, пока он был на кухне и готовил ужин для Джорджа Бейли.
И тут случилась странная штука.
Я поняла, что забыла удлинитель.
– У тебя есть удлинитель? – крикнула я Хатчу.
– В шкафу! Внизу! В пластиковом контейнере! – крикнул он в ответ.
Я открыла шкаф, ощутила почти животную реакцию на то, как пахнут и висят все его вещи вместе, вытащила контейнер… и обнаружила кое-что за ним.
В углу, словно забытая, лежала моя заколка с гибискусом – ярко-розовая, та самая, что подарила мне Рю. Та, что потерялась во время Великого Удаления Занозы.
Я застыла на секунду.
Что вообще делала моя заколка в шкафу у Хатча?
Она была здесь случайно? Или специально? Это был сувенир? Память? Он нашёл её и оставил для меня, но потом забыл отдать?
Я не знала, стоит ли просто забрать её обратно. Или спросить. Но у меня было ощущение, что если она здесь – это может что-то значить. Что-то, что может смутить Хатча. А может, и вовсе ничего не значит и тогда смущённой окажусь я.
Поэтому, когда я вернула контейнер на место, я аккуратно положила заколку туда же, где нашла.
Пусть всё идёт своим чередом.
ИНТЕРВЬЮ ПРОШЛО на удивление хорошо. Возможно, всё, что нужно было Хатчу – это практика. Или просто он чувствовал себя комфортно у себя дома, а не на работе. А может, день выдался долгим, и он был готов расслабиться. Но рассказ о спасении собаки Дженнифер Энистон он поведал спокойно, ясно и при этом так захватывающе, что я не могла оторваться. Я сидела рядом с ним на кровати с наушниками, держала микрофон и просто позволяла его хрипловатому голосу заполнять каждую клеточку моего тела и растекаться дальше.
И это ещё до того, как я добавила видео.
Этот «Один день из жизни» получится эпичным, красивым, незабываемым.
Жаль только, что кроме меня и Салливан его никто не увидит.
ПОЗЖЕ, КОГДА наступило время спать, Хатч попытался уступить мне свою кровать.
– Я даже простыни сменил, – сказал он.
– Мне нормально и на диване, – возразила я.
– Некрасиво заставлять гостью спать на диване.
– Я не гостья. Я документалист.
– Всё равно…
– Послушай, – сказала я, – это не какая-то там корпоративная съёмка, к которым я привыкла. Не запись сухого топ-менеджера по бумажке. Это журналистика. Это синема верите (*Синема верите – направление в кино, которое стремится к максимальной документальной правдивости в художественном фильме) Я пытаюсь сделать что-то важное. Пытаюсь уловить нечто настоящее – что-то, что имеет значение для человеческой души. Я должна снимать правду. То, как ты живёшь на самом деле. Я бы спала в твоей постели в твоей настоящей жизни?
Хатч моргнул.
– Это прозвучало не так, – добавила я. – Ты понимаешь, что я имею в виду.
Он кивнул.
– Ладно. Но не удивляйся, если тебя кто-то облизнет.
Теперь я моргнула.
Но потом проследила его взгляд – на Джорджа Бейли, дремлющего на коврике.
А-а-а.
– Это вообще-то его территория, – сказал Хатч.
– Ладно. Пусть будет так.
Хатч покачал головой, словно был уверен, что так не будет.
Когда он уже собирался уходить, я окликнула его.
– Только вот об одном придётся тебя попросить.
Он остановился.
– Давай.
Но это был ужасно неудобный вопрос. Я зажмурилась:
– Можно я сниму, как ты надеваешь пижаму?
Очередная новая гримаса в коллекцию: Ты в своём уме?
– Что?
Как объяснить? Кол точно сказал ему, что моя работа висит на волоске. Но насколько он вдавался в подробности?
– Кол не рассказывал тебе о Салливан? – спросила я.
Хатч покачал головой.
Я глубоко вдохнула.
– Наша начальница – женщина по имени Карен Салливан. Она главный человек, который решает, останусь ли я в компании. Она увидит это видео. И, как мне кажется, она… оценит визуальный ряд.
– Оценит визуальный ряд? – переспросил Хатч.
Я кивнула.
– Настолько, что, возможно, не уволит меня.
Хатч склонил голову.
– Ты пытаешься возбудить свою начальницу?
– Совсем чуть-чуть, – призналась я. – Ради благой цели.
На это Хатч улыбнулся и покачал головой. И я вдруг поняла, что за сегодняшний день он улыбнулся чаще, чем за все недели, что я за ним наблюдала.
Мне не хотелось настаивать, но я почувствовала, что обязана объясниться:
– Я просто говорю, – показала я на его торс, – эта штука может спасти мою карьеру.
Хатч почти смутился.
– Есть одна загвоздка, – сказал он. – Я не сплю в пижаме.
О, боже.
– Скажи, пожалуйста, что ты не спишь голым.
– Это было бы серьёзное испытание для твоего синема верите, да?
Я раздула ноздри в стиле просто скажи мне.
– Я не сплю голым, – сказал Хатч.
Я выдохнула с облегчением…
– Я сплю в боксёрах.
… и тут же попыталась втянуть этот вдох обратно.
Хатч расхохотался.
– Я могу надеть пижаму, если хочешь.
С любым другим мужчиной я бы тут же согласилась. Конечно. Конечно, ему не стоит спать в нижнем белье.
Но Хатч был не такой.
Я вспомнила историю, которую рассказала мне Рю пару вечеров назад. Они с Хатчем были в поездке, и их рейс задержали. Всех выгнали из самолёта, пришлось ждать в терминале. Часы шли, народ опаздывал на пересадки, становился всё злее, и пассажиры начали по очереди подходить к стойке и кричать на агентов. Хотя те, разумеется, ни на что повлиять не могли.
Через какое-то время Хатч встал и ушёл.
А вернулся с подносом кофе. Подошёл к стойке, поставил кофе перед агентами и сказал:
– Знаю, что у вас был тяжёлый день. И знаю, что вы стараетесь изо всех сил. Спасибо вам.
Потом просто оставил кофе для них.
Рю рассказывала, что зал будто застыл. Все стали свидетелями этого поступка и внезапно увидели в агентках людей. Мужчина, что ругался в голос, опустил руки, закрыл рот и молча вернулся на своё место. Сама Рю, которая тоже была раздражена, тут же пересмотрела своё отношение. Один этот жест, говорила она, словно снял напряжение со всех, напомнил, что такое человечность, и дал сотрудникам спокойно работать дальше.
Так что…
Если такой человек хочет спать в нижнем белье – пусть спит в нижнем белье.
Это важнейший навык – научиться распознавать, кто хороший человек, а кто нет. Иногда это сложно. А иногда и вовсе невозможно. Но в тот момент я должна была признать: насколько только можно быть уверенной – я была уверена, что Хатч на сто процентов хороший.
От того, как он снял колючку с лапы Джорджа Бейли во время нашей прогулки, до того, как отобрал у меня миску с пастой, чтобы добавить веточку базилика... Я знала. Просто знала.
Он из тех, с кем можно чувствовать себя в безопасности.
– Просто ложись так, как обычно ложишься, – сказала я. – Мне нормально. – И я действительно это имела в виду. – Но, – добавила я, вернувшись к разговору о Салливан, – если ты не собираешься надевать что-нибудь на ночь… можно я сниму, как ты раздеваешься?
