Текст книги "Ненавистники любви (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Сентер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Вся моя эвакуация прошла в попытках подобрать пары противоположных слов, чтобы передать атмосферу этого губительного поцелуя, пока я мчалась навстречу урагану по Шоссе через острова, а Бини, складывая бельё за тысячу километров от меня, поддакивала всё громче:
– Угу… угу…
Наверное, мне стоило слушать радио.
Немного информации о погоде не помешало бы.
И вот я тут. Совсем одна с Джорджем Бейли. На самодельной плавучей лодке-доме, оторванной от всего, посреди океана, во время урагана.
Бляяяяя…
Позвонить Бини?
Но в экстренных ситуациях она ещё хуже меня. Начнёт паниковать, потом расплачется, и мне придётся её утешать. Только зря потрачу время.
Вместо этого я достала телефон и позвонила в 911.
Ответили сразу.
– 911. В чём ваша экстренная ситуация?
– Здравствуйте! Простите, но я на плавучем доме, в марине Саншайн, на Ки-Уэсте, и причал, к которому мы были пришвартованы, только что ударила молния и он рухнул в воду.
Да, название лодки внезапно зазвучало особенно иронично.
– Ваше местоположение – марина Саншайн?
– Да, но недолго. Мы дрейфуем.
– Я зафиксировала сигнал бедствия и координаты, – сказала диспетчер.
Что? Почему она никого не отправляет?
– Эм, – сказала я, – вы можете… ну, прислать кого-нибудь? У меня с собой большая собака, он боится грома.
Пауза. Кажется, с оттенком сарказма. Потом.
– Простите, мэм. Сейчас в регионе активный ураган.
– Да! Я в курсе! И я в его эпицентре на плавучем доме!
– Спасательные операции в данный момент не проводятся. Все службы укрываются.
Или мне показалось, или в её голосе мелькнуло раздражение.
– То есть вы хотите сказать, – переспросила я, – что вы просто оставите меня здесь? В океане? Во время урагана четвёртой категории?!
– Ураган понижен до второй категории.
– И чем это меня должно утешить?
– При скорости ветра до 150 километров в час – это ураган второй категории.
– Почему-то не легче.
– Сожалею, мэм. Но все, кто проигнорировал приказ об эвакуации, вынуждены теперь справляться сами.
Погоди. Она думает, что я просто плюнула на эвакуацию?
Конечно. Ей, наверное, каждый день попадаются такие.
– Я не игнорировала приказ! – воскликнула я. – Его проигнорировал пёс! И это даже не мой пёс! Я просто хотела помочь – он из приюта, пострадавший, с фобией грома или как это называется, и у него и так жизнь была нелёгкой.
Потом, чтобы подчеркнуть, что я хороший человек и не заслуживаю умереть в океане, я добавила:
– Я уже эвакуировалась! Доехала до Исламорады! А потом повернула обратно! Чтобы спасти испуганную собаку! Но не смогла его с лодки вытащить! Он весит больше, чем я!
Молчание на линии. Может, она в Инстаграм зашла?
– Алло? – продолжила я. – Я не… я не… неэвакуировавшийся! Это собака! – крикнула я, и голос у меня сорвался на ультразвук.
Голос диспетчера остался холодным.
– Простите, мэм. Все сотрудники недоступны.
– Послушайте, – сказала я, надеясь пробудить в ней хотя бы какое-то чувство солидарности, – этот плавучий дом принадлежит спасателю из Береговой охраны США. И собака тоже его! Он вылетел в Майами, чтобы переждать шторм!
– Тогда будьте уверены, как только станет безопасно летать, он первым вернётся, чтобы вас спасти, – ответила она.
– Но... – начала я, и голос мой сорвался от паники. Я прогнала прочь мысль: мы к тому времени уже можем быть мертвы и сказала вместо этого: – Скажите, что мне делать! Как пережить эту ночь?
Диспетчер тяжело вздохнула.
– Если этот дом действительно принадлежит спасателю, он должен быть хорошо оснащён средствами безопасности. Найдите спасательный жилет и наденьте. Выключите телефон, чтобы сберечь заряд, положите его в пакет и держите при себе. Найдите укромное место и укройтесь. И если выбирать между вами и собакой – на этот раз спасайте в первую очередь себя.
БЫЛ ЛИ RUE the Day хорошо оснащён средствами безопасности?
Ответ на этот вопрос – целый контейнер, набитый фонариками.
Оказалось, у Хатча имелось несколько аптечек, запасы питьевой воды, несколько огнетушителей и портативное радио на батарейках – такое старое, что, возможно, старше самого Хатча. Ещё – трубка, ласты и маска. Ой, простите. Не «ластами» их называть. Трубка, плавники и маска. Плюс целый шкаф, набитый спасательными жилетами – включая, благослови его, Господи, собачий жилет для Джорджа Бейли.
Пес, обмякший и, вероятно, полузастывший от страха, позволил мне застегнуть его. Потом я надела жилет и на себя.
Затем я нашла в кухонном шкафу пластиковый пакет с застёжкой, чтобы защитить телефон от воды. Включила фонарь на батарейках. И уже почти засунула ракетницу за пояс джинсов, но передумала, решив, что скорее застрелю себя, чем помогу, и убрала её обратно в кейс.
Что дальше?
Попробовать разобраться с радио? Завести лодку и как-то ей управлять? Снова позвонить 911? Расплакаться?
Да. Да всему этому. Сразу.
Мне стыдно признаться, насколько я запаниковала. Но я не человек кризисов. Я не женщина действия. Я не была героем этого рассказа. Я – сотрудник среднего звена в продакшн-компании.
Я не хотела приключений. Я хотела быть тем, кто в кадре снимает того, у кого приключения. Или, ещё лучше – берёт интервью у кого-то, кто вспоминает старые, давно прошедшие приключения.
Кому мне пожаловаться, чтобы всё переиграть?
Оказаться на плавучем доме с собакой, боящейся грома, во время урагана – плохая идея для кого угодно. Но для меня – худший из возможных сценариев.
Тем временем Джордж Бейли смотрел на меня так, будто я тут главная.
Я нащупала переключатели на радио и щёлкала ими, пока не услышала переговоры. Честно говоря, сплошной жаргон. Люди говорили о «узлах», «широте-долготе» и случайных цифрах. Подходило только как фоновый шум. Я оставила его включённым ради голосов… но когда начали поступать тревожные сигналы Mayday, я выключила радио.
Берег отдалялся и я могла это понять только потому, что часть марины теперь была в огне.
Это была лодка? Или лодочный сарай? Я не видела.
Но пламя стало для меня точкой отсчёта – пусть оно и всё дальше удалялось. Или это мы?
Я вдруг почувствовала холод. Волны становились выше и резче. Подступила первая волна тошноты – хотя, не знаю, от качки или от страха.
Думаю, в этот момент Джордж Бейли начал жалеть о своих решениях. Пока я металась по кабине в поисках хоть чего-то полезного, он ходил за мной как приклеенный.
На том конце лодки, где было выбито окно, теперь был не только мокрый пол, но и осколки стекла и сантиметр воды, перекатывающейся в такт волнам.
Мы остались на другом конце.
Наверное, не стоило, но я немного выругала Джорджа Бейли.
– Мне не хочется говорить, что всё это из-за тебя, – произнесла я, – но всё это из-за тебя. Если бы ты просто пошёл с лейтенантом Алонсо, ты бы сейчас был в Майами, в сухости и тепле, и уже спал бы. И я тоже! А теперь мы оба утонем. Так что спасибо.
А потом, будто Джордж Бейли ответил: Ты сама решила вернуться за мной, я продолжила:
– А у меня был выбор? Серьёзно? Я не могла оставить тебя здесь одного. Не после всего, что ты пережил. Я просто хотела, чтобы ты чуть больше мне доверял, понимаешь? Никогда не выбирай страх, ладно? Выбирай любовь. Доверие! Когда хороший человек приходит тебя спасать – выбирай этого человека!
Что я вообще несу?
Я уже и сама себя не слушала.
Тем временем мой мозг отчаянно, в панике пытался нащупать хоть каплю надежды.
Может, мы выберемся.
Может, ветер унесёт нас от эпицентра шторма.
Может, совсем рядом есть мягкий, песчаный берег, куда нас выбросит.
Или, может, винтажный, самодельный понтон Хатча поразит нас всех и спокойно перекатится через шторм, как резиновая уточка.
Такое ведь возможно.
В мире хватает невезения, но и удача в нём тоже есть. Может, мы уже исчерпали весь лимит невезения на сегодня. Или на весь год.
А что бы сделал Хатч?
Прыгнул бы за борт с Джорджем Бейли сразу после удара молнии и поплыл бы к берегу? Мне стоило так поступить? Хотя, если пёс не хотел выходить даже на прочный причал, о ледяном чёрном океане и речи быть не могло.
А может, правильно, что мы остались. Что если вода после удара молнии была наэлектризована? Как вообще работает физика?
Чёрт.
Годы учёбы и ничего, что может спасти мне жизнь.
Никто за нами не придёт. Это я понимала точно. Хатч не угонит вертолёт, чтобы спасти нас посреди урагана.
Мы были предоставлены сами себе. И оставалось только одно – пережить шторм.
25
Пережить шторм – это, конечно, не совсем то слово.
Как там говорят о морской болезни? Сначала боишься умереть, потом надеешься, что умрёшь, потом, когда выживаешь, чувствуешь себя как после смерти?
Вот это – в точку.
Полагаю, когда шторм усиливался, нас всё дальше уносило от берега, но я точно не знаю. Сквозь дождь и тьму не было видно вообще ничего. Только вспышки молний, разрывающие небо. На мгновение море вокруг нас становилось видимым – волны, словно каньоны. Настолько страшно, что даже смотреть не хотелось.
Скоро окна покрылись морской пеной, сквозь которую вообще ничего нельзя было разглядеть – кроме разбитого. Через него с каждой новой волной в лодку хлынула вода.
Пол был мокрый. Всё было мокрое. И холодное.
Сначала я старалась быть начеку – прислушивалась ко всем звукам, всматривалась в тьму, отмечала каждый удар грома. Даже нашла лист бумаги – думала, может, стоит что-то записать. Количество вспышек? Интервалы между раскатами грома? Приступы рвоты?
Или, может, написать что-нибудь… завещание, например? Последние глубокие мысли? Прощальное письмо, которое никто никогда не найдёт?
Так много вариантов.
Но я так и не выбрала. Скоро меня укачало слишком сильно, чтобы вообще писать.
Постоянная качка выматывала. Вода бурлила, лодку бросало на волнах, всё время менялся угол наклона. Сначала нас клонит в одну сторону – через пару секунд резко в другую. Иногда казалось, что волна почти вертикальная, и мы по ней взмываем вверх, а потом – падаем вниз, в промежуток между гребнями.
Кресла и диван в салоне скользили по полу, врезались в стены, наваливались друг на друга. Холодильник оторвался от креплений, и вся еда вывалилась.
Вверх-вниз, из стороны в сторону – хаотично, без ритма. Самое странное – это моменты невесомости, когда волна подбрасывает лодку, и ты паришь… а потом резко падаешь вниз, и гравитация кажется в два раза сильнее. Иногда волны немного отступали, но чаще – били одна за другой. Лодку трясло, гремело, скрипело. Морская вода снова и снова захлёстывала нас. Каждый удар был как экстренное торможение на скорости – мощный, резкий, ломающий.
Я хотя бы понимала, что происходит.
А Джордж Бейли – нет. Его мотало по полу, он пытался уцепиться когтями, но скользил. Во время особенно резкого наклона его швырнуло в дальний угол, он разбил керамическую лампу и порезал лапу.
Он взвизгнул, заскулил и поковылял ко мне, не наступая на больную лапу. За ним тянулся кровавый след.
Что-то в этой крови лишило меня последних сил. Или, может, его скулёж.
– Прости, дружище, – прошептала я, вытащила подушку из наволочки и перевязала лапу тканью, сделав что-то вроде кривого бинта.
Во время короткой передышки я попыталась найти для него более надёжное укрытие. Шкаф Хатча казался хорошим вариантом. Я могла уложить туда подушки и одеяла. И, конечно, следить, чтобы не затекла вода.
Я вытащила все висящие в шкафу вещи, собрала их в охапку – запах Хатча ударил мне в нос, но меня тошнило слишком сильно, чтобы это имело хоть какой-то эффект. Я бросила одежду в ванной и закрыла дверь. Потом достала из нижнего отдела коробки и вспомнила про заколку с гибискусом.
А вдруг она всё ещё там? – подумала я. – Засунута в угол за ящиками.
И на секунду я ощутила почти мистическую надежду: Если цветок на месте, значит, мы выберемся.
Но её там не было. Угол был пуст.
И я вдруг почувствовала необъяснимое разочарование в Хатче. Неужели ему было так трудно оставить мне хоть один маленький символ надежды? Я же просила так мало. И вот мы здесь.
А потом я начала гадать – куда она делась?
Выбросил в порыве ярости, когда понял, что я оказалась ужасным человеком? Выкинул за борт? Сжёг и пустил пепел по ветру?
А может, всё ещё хуже: просто смахнул в совок с остальным мусором и выкинул, даже не заметив.
На фоне более серьёзных вопросов, которые меня терзали – например, можно ли умереть от обезвоживания при морской болезни? или едят ли киты людей? или насколько опасны ожоги от медуз? – вопрос куда делась моя заколка с гибискусом? казался, пожалуй, самым неважным.
Но именно этот вопрос мне нравился больше всех.
Он позволял думать о чём-то, связанном с Хатчем, пока я устилала дно шкафа подушками и звала Джорджа Бейли внутрь.
И он, как ангел, который будто бы не оставлял нас одних на лодке во время урагана, спокойно зашёл внутрь. Улегся, как лев, аккуратно положив перевязанную лапу – и стал ждать, что будет дальше.
А что будет дальше? Утонем? Нас разорвёт? Нас сожрут акулы?
Я вспомнила, как Хатч говорил, что акулы – они всегда где-то рядом. Я послала вселенной отчаянную мольбу:
Из всех возможных способов умереть… пусть только не от акул. Пожалуйста.
Но, конечно, вселенная на мои просьбы плевать хотела. Оставалось полагаться только на себя.
Я закрыла дверцу шкафа, села у неё спиной, чтобы удерживать, и прижалась к встроенному каркасу кровати Хатча. Если бы лодка начала тонуть – я бы, конечно, выпустила Джорджа Бейли. Но сейчас ему было безопаснее внутри. Хотя… что вообще значит «безопаснее»?
Мои чувства сходили с ума. Хуже всего была качка. Но визг и вой ветра, ярость скрипящей лодки, раскаты грома… – всё это сливалось в какофонию. Скрежет, грохот, завывания – всё настолько громко, что я не слышала даже собственных мыслей.
А Джордж Бейли из шкафа всё ещё скуля, будто я поступаю с ним жестоко.
Я вырвала наружу всё, что когда-либо ела за всю свою жизнь – а потом продолжала всухую.
Я полностью потеряла равновесие.
Комната в моей голове вращалась хуже, чем море под нами.
Во время коротких затиший я лежала на полу, тяжело дыша, и мечтала умереть.
Но я не умерла. И Джордж Бейли – тоже.
Мы выжили.
Я не знала, сколько часов бушевал шторм. Я полностью потеряла счёт времени и всего остального. Но в какой-то момент, когда за окном всё ещё было темно, почти незаметно для себя, я поняла, что бурлящая вода начала утихать. А потом наступила тишина. И сама вода, пусть и не вихрь в моей голове, стала спокойнее.
Джордж Бейли всё ещё скулил.
Я открыла дверь, и он осторожно вышел наружу, ступая на трёх лапах. Его лапа по-прежнему была обмотана наволочкой, теперь уже перепачканной и окровавленной – похоже, рана снова открылась.
– Как ты? – спросила я. – Всё в порядке?
В ответ он прихромал ко мне, устроился рядом и начал лизать мне лицо. Это было неожиданно утешительно – и помогло нам обоим почувствовать себя лучше.
Так мы и уснули, прямо на полу.
КОГДА МЫ СНОВА ПРОСНУЛИСЬ, был день. Солнце светило, небо было безоблачным, а поверхность океана – гладкой, как зеркало.
Почти как будто и море выдохлось.
Или стыдилось своей истерики.
Джордж Бейли проснулся вместе со мной. Я проверила его лапу, а потом он наблюдал за тем, как я пыталась хоть немного привести себя в порядок – отчасти чтобы почувствовать себя нормальнее, отчасти – чтобы быть в презентабельном виде, если вдруг случится спасение. Я умылась и почистила зубы бутилированной водой. Причесалась. Мои джинсы были мокрыми, как и ботинки, но ничего лучшего у меня не было. Правда, я переоделась в оранжевую спасательную футболку Хатча – чтобы было видно издалека.
Я выглянула в разбитое окно. За исключением обломков, плавающих вокруг нас – пивного холодильника, перевёрнутого мини-холодильника, наполовину наполненной трёхлитровой бутылки с газировкой – всё выглядело странно обычно.
Я направилась в гостиную, шатаясь как с похмелья. За последние сутки я тошнила столько раз, что уже и не считала. Внутри всё выглядело в точности как я себя чувствовала – повсюду еда, разбитая мебель, осколки от выбитого окна. Мне неожиданно захотелось прибраться.
Нужно было хотя бы подмести стекло, чтобы Джордж Бейли не поранил лапы. Я открыла шкаф в кухне в поисках веника – и угадайте, что я там нашла? Банку с монетами Хатча. Целую. С крышкой. И с маминами пенни внутри. Банка была наполовину полная. Может, штук сорок или пятьдесят? Я взяла её и вынесла вместе с веником.
Джордж Бейли наблюдал за мной из дверного проёма спальни.
– Что? – сказала я. – Эти монеты поедут с нами, когда нас спасут.
Пока я подметала пол, несмотря на то, что чувствовала себя так, будто по мне пронеслось стадо перепуганных зверей, я не могла не признать один радостный факт:
Мы выжили.
А ещё: всё это наконец закончилось!
Хотя… может, и не всё.
Теперь, когда пол был чист, казалось, он наклонён под странным углом.
Я огляделась. Одна сторона лодки явно была ниже другой.
Я вышла на заднюю палубу и сразу поняла две вещи. Во-первых: мы действительно были очень, очень далеко в открытом море. И во-вторых: один из понтонов частично оторвался. Вдоль него тянулась рваная трещина – туда, без сомнения, попадала вода.
Мы что… тонем?
Я вгляделась в горизонт – вдруг где-то есть суша.
Суши, мягко говоря, не наблюдалось.
Не знаю, почему первой мыслью стала сигнальная ракетница. Я никогда в жизни не стреляла из такой. Но я пошла к аптечному шкафу, достала её, направила в небо – и только тогда подумала про мобильный телефон.
Он всё ещё был сухим – в герметичном пакетике. Спасибо диспетчеру.
Но поймает ли он сигнал? Мы могли уже уплыть к Антарктиде.
Я включила его… и ДА.
Я снова позвонила 911.
Ответила женщина-диспетчер.
– 911. В чём ваша экстренная ситуация?
Честно говоря, я была так тронута, переполнена радостью и сбита с толку, услышав человеческий голос, что расплакалась. А потом извинилась.
– Простите, – сказала я, сама не понимая, за что именно прошу прощения. За то, что у меня проблема? За то, что потревожила её день? За то, что не смогла снять Джорджа Бейли с лодки? За то, что нарушаю все нормы приличия, позвонив второй раз подряд?
Всё возможно.
– Я звонила вчера, – сказала я, морщась от того, как нелепо это прозвучало, – когда нас унесло в море на плавучем доме у Ки-Уэста?
Голос у меня почему-то получился обнадёживающим. Будто она могла меня вспомнить.
Не вспомнила. Это была вообще другая женщина.
– Где вы сейчас находитесь? – спросила она.
– Вот в чём дело, – сказала я. – Нас действительно унесло в море. Это не метафора. Буквально унесло в океан. Я провела здесь всю ночь посреди урагана в самодельном плавучем доме… но я выжила. Мы с собакой оба выжили, хотя он порезал лапу о разбитую лампу. А теперь мы, ну… дрейфуем? И вокруг, кажется, нет никакой суши? И ещё один момент, – продолжила я, не любившая сообщать плохие новости, – похоже, лодка, на которой мы сейчас, начинает тонуть?
Голос всё поднимался к концу каждого предложения, будто вся моя жизнь теперь состояла из одних вопросов.
Из трубки повисла тяжёлая пауза.
Это не предвещало ничего хорошего.
Я поспешно добавила ещё немного информации, чтобы она не сочла меня безнадёжной,
– Этот дом на воде принадлежит Тому Хатчесону, он спасатель-пловец в береговой охране США. Но все зовут его Хатч. Ну согласитесь – имя звучит чертовски привлекательно, да? – Это не помогало. Мозг работал вразнобой. Соберись! – Его сейчас с нами нет – на лодке. Она стояла у причала на западной стороне марины, но молния ударила в док, к которому она была пришвартована, и её унесло. Вместе с нами. Со мной и собакой. Не с Хатчем. – Я огляделась. – Но я правда не знаю, сколько прошло времени. И насколько далеко нас унесло. – Я снова обвела взглядом горизонт. – И кроме, ну… мусора и океана вокруг нас особо ничего не видно.
Снова пауза. Всё пропало?
Ну что за дела! Люди на Луну летают, а одну измождённую женщину и упрямого дога найти у побережья Флориды не могут?
– Алло? – спросила я.
– Начинаю поисково-спасательную операцию.
– Боже, я вас люблю, – сказала я.
– Сколько вы весите? – последовал следующий вопрос.
Серьёзно?
Я назвала число, уменьшив его на пять килограммов – в качестве жеста заботы о себе. Потом добавила назад килограмм – за те монеты, которые собиралась взять с собой.
– С вами животное?
– Да, – подтвердила я. – Дог. С повреждённой лапой.
– Сколько весит животное?
– Семьдесят семь, – ответила я, приписав Джорджу Бейли свои недостающие килограммы.
– Опишите судно.
Судно?
– Вы имеете в виду лодку?
– Да, мэм.
– Это плавучий дом под названием Rue the Day. Небольшой, но уютный? Раньше на задней палубе висели гирлянды и стояли кресла Адираондак – но они давно уже унесены бурей.
Она перебила меня.
– Мэм. Я имею в виду что-то, по чему можно будет опознать судно. Цвет?
– А, поняла. Такой… серый в духе Кейп-Кода?
– Вы сказали, лодка тонет?
– Да. Похоже, так. Это понтонная лодка, и, похоже, один из понтонов повредился во время шторма. Кажется, набирает воду. Мы определённо… кренимся.
Знаете что? Эта диспетчер вряд ли когда-нибудь получит приз за душевность.
Но я её полюбила.
Я никогда в жизни не была так благодарна за телефонный разговор. Да, она была исключительно деловой, совсем не разговорчивой, ни разу даже вежливо не усмехнулась. Но она была! И знала, что я есть! Может, она не имела ни малейшего понятия, где я нахожусь, может, у неё целый щит с другими экстренными вызовами, но она меня слышала. Я всё ещё была совершенно одна посреди океана на тонущей лодке, но теперь у меня была подруга. В каком-то роде.
Пока ей не пришлось повесить трубку.
В той странной тишине, что наступила после всего этого, я выпила столько бутилированной воды, сколько смогла в себя влить – Джордж Бейли тоже. Я нашла немного хлеба для себя и корм со вкусом говядины для него. Намазалась солнцезащитным кремом – показалось, что это обязательный ритуал для потерпевшей кораблекрушение.
Потом мы с Джорджем Бейли поднялись на крышу. Я взяла с собой банку с монетами, сигнальную ракетницу и мобильный телефон.
И мы стали ждать спасения.
Но угадайте что? Ждать спасения – это ад.
Это мучительная смесь скуки и ужаса.
Минуты через три я уже изнывала от желания позвонить Бини – хотя знала, что нужно экономить заряд. Она же не могла меня спасти.
Но могла составить компанию. А это – уже немало.
Если бы нас не нашли… это мог бы быть финал моей жизни.
Я правда хотела бы провести его без звонка Бини?
Она ведь была тем человеком, с которым я обсуждала вообще всё – от оттенков лака до дурных снов. А теперь, наконец, со мной случилось нечто по-настоящему интересное! Кораблекрушение? Ну серьёзно! Как тут не позвонить?
Я уже почти поддалась искушению, когда увидела нечто удивительное рядом с нами на крыше.
Жаба.
Как-то, чудом, её занесло на крышу нашего плавучего дома во время шторма. Она изо всех сил держалась, преодолела невероятные трудности и выжила.
Я наблюдала, как она подскочила ближе и остановилась между мной и Джорджем Бейли, будто хотела подружиться – типичная история единения разных видов через общее бедствие.
Но – подождите! А вдруг это ядовитая жаба? Придётся сбросить её за борт. Я вспомнила, как Хатч проверял предыдущую с фонариком, и наклонилась поближе: на голове не было ни бугорков, ни гребней. Значит, безопасная?
Я была уверена процентов на девяносто девять и всё ещё раздумывала, когда Джордж Бейли просто взял и проглотил жабу.
– Серьёзно? – сказала я. – Вот так, значит, всё будет?
Джордж Бейли бросил на меня косой взгляд, мол, не твоё дело.
– Ладно, – сказала я. – Дадим ему шанс. Но если кто-то из вас умрёт – я буду в бешенстве.
Джордж Бейли смотрел на горизонт.
– А звать его будет Лаки, – добавила я. – И ты отвечаешь за то, чтобы он таким и остался.
И в этот момент, как ни странно, зазвонил мой телефон.
Бини.
Я проверила заряд: 60 процентов. Но я бы ответила даже при шести.
Это была Бини.
– Привет, – сказала она, когда я взяла трубку.
– Привет, – ответила я.
– Что новенького?
Я ушла от ответа.
– А у тебя?
– Да ничего особенного, – сказала Бини – и это было чистой правдой. Пока она рассказывала про авокадо-тост, который только что приготовила на завтрак, про пятно от томатного соуса, которое не отстирывается с любимой футболки, и про сумасшедший сон, в котором фигурировал её бывший из школы, я слушала и чувствовала почти болезненное, жгучее чувство благодарности.
– Ты должна перестать видеть сны про этого парня, – сказала я.
– Знаю, да?
Какая же она замечательная подруга/кузина/почти-сестра. Жизнь не подарила мне идеальную маму, и уж точно я не вытянула счастливый билет с мачехой… но всё это, поняла я в ту минуту, искупается тем, что у меня есть Бини.
Бини, которая всегда берёт трубку. Бини, у которой всегда найдётся минутка поболтать. Бини, которая знает все мои секреты.
А потом я вспомнила, что один её секрет я не знаю.
– Я хочу, чтобы ты рассказала мне свой список красоты, – сказала я.
– Что? Зачем?
Ну… потому что мне любопытно? Потому что я терпеть не могу не знать о ней что-то? Потому что, может быть, я вот-вот умру?
– Я уже достаточно подождала, – сказала я.
– Наверное, ты права.
– Ну?
– Ладно, – сказала Бини. – Только… он весь.
– Весь? – переспросила я.
– Ну, – сказала она. – Просто… всё.
Это отвлекло.
– Тебе нравится всё в своём теле? Всё? Ты считаешь, что ты, типа… идеальна?
– Я не думаю, что я идеальна, – сказала Бини так, будто это было абсурдно. – Я просто не смотрю на себя так, как ты.
– А как я смотрю на себя?
– У тебя в голове есть шаблон – как должно выглядеть тело. До мельчайших деталей. И ты оцениваешь каждую часть себя по шкале того, насколько она от него отклоняется.
А по-другому вообще можно?
– Разве все не так делают?
– Похоже, я – нет.
– А ты как?
– Ну, я просто… прощаю себе всё, потому что это моё.
– Всё прощаешь?
– Да. Я понимаю, как выглядит супермодель… и понимаю, что я не она. Но мне всё равно нравится моё… всё… потому что оно моё.
Ей нравилось всё, потому что оно принадлежало ей.
Это была такая поразительная мысль, что я даже не знала, что сказать.
– Алло? – спросила Бини.
– Так вот почему ты не хотела рассказывать мне про свой список красоты? Потому что ты оскорбительно добра к себе? Мне теперь всю жизнь завидовать?
– Ну, можешь, конечно, – сказала Бини. – Или просто начать делать так же.
Смогла бы я? Вряд ли.
Но даже если бы она сейчас обсуждала краску для потолков – мне было бы всё равно. Было так потрясающе хорошо хотя бы на минуту почувствовать, что всё нормально. Я знала, что должна рассказать ей про наше положение. Знала, что нужно сказать правду. Но с каждой секундой всё откладывала.
И именно этим я занималась, когда Rue the Day издал странный стон и накренился ещё сильнее. Уже не чуть-чуть, а градусов на сорок пять.
Одна сторона крыши задралась вверх. Другая – резко вниз. А мой телефон, который лежал рядом со мной, покатился, пересёк палубу, перелетел через перила – и плюхнулся в океан.
Мы с Джорджем Бейли тоже покатились, но успели ухватиться за поручни.
На какое-то мгновение мне показалось, что Бини, может, почувствует, что случилось. Но, конечно, она просто решит, что у меня сел телефон. В ту минуту на меня обрушилось такое пустое, всепоглощающее одиночество, что я едва могла дышать. А ещё – паника.
Мы с Джорджем Бейли тяжело дышали, уставившись друг на друга.
И тут я заметила, что между лап Джорджа Бейли – банка с монетами Хатча. Всё ещё стояла.
– Молодец, – сказала я.
Я дотянулась, взяла банку, открутила крышку и пересыпала все монеты в карманы джинсов. До последней.
ПОСЛЕ БЕЗВРЕМЕННОЙ ГИБЕЛИ МОЕГО ТЕЛЕФОНА я, так сказать, вошла в тёмный период своей жизни.
Было довольно очевидно: я умру.
И довольно скоро.
Уперевшись в перила на крыше, на 45-градусном уклоне тонущего плавучего дома, без связи с внешним миром, с единственным спутником – собакой с перебинтованной лапой и его личной жабой, – я впервые в жизни почувствовала настоящее отчаяние.
Думаю, дело было в тишине.
Или, может быть, в пустом небе.
А ещё становилось всё труднее представить хоть какую-то версию происходящего, в которой мы – я, собака и жаба – выживаем.
Время то сжималось до точки, то растягивалось в бесконечность.
Что чувствует человек, когда тонет? Это похоже на покой или всё происходит в панике и метаниях? Больно ли, когда вода заполняет лёгкие? Я вспомнила, как в детстве не хотела, чтобы бабушку кремировали, потому что не могла поверить, что это не причиняет боли. Но теперь кремация казалась мне шведским массажем по сравнению с тем, что ждёт меня на дне океана. Может, стая пираней и я для них как мясная нарезка?
В моей голове всплыло изображение, от которого я не могла отделаться: крошечные рыбёшки обгладывают всё, что делает меня мной. Мочки ушей? Съедены. Глаза? Поглощены. Губы, которые можно было целовать? Съедены подчистую.
Как там в той старой песне? «Ты не ценишь то, что имеешь, пока не потеряешь».
Самый реальный, самый близкий страх – что моего тела, которое я столько лет гнобила, ругала и ненавидела, – скоро просто не станет…
Это чувство пропитало меня до костей такой грустью, что я ничего подобного раньше не испытывала.
Горе.
Горе по телу, которое, как выяснилось, я всегда любила.
Я всё это время принимала её – эту мягкую, нежную, незлобивую себя – как должное. Я её критиковала, игнорировала, презирала, отвергала. А она всё терпела. Оставалась со мной, принимала всё, потому что у неё не было выбора.
Теперь это была история любви. Трагической. Потому что теперь было уже поздно.
Слёзы струились из уголков глаз, пока я смотрела в небо. Я жалела, как жестока с собой была. Я жалела, что годами отказывала себе в капле доброты. Меня захлестнуло безнадёжное чувство обречённой заботы. Больше всего на свете я хотела бы спасти её.
Но я ничего не могла сделать.
Ничего, кроме как извиниться.
Люди, которые причиняют нам боль, почти никогда не просят прощения. Но она заслуживала. И если уж ничего больше, то хотя бы перед концом я хотела, чтобы она это знала.
Я должна была любить своё всё. Потому что оно – моё.
Когда крыша накренилась ещё сильнее, я провела рукой по животу, который столько раз хотела видеть более плоским, и вслух сказала:
– Ты мягкий, уютный и прекрасный. Я раньше этого не видела. Прости.
Я продолжила – опускаясь к бёдрам, похлопала их, как ребёнка, нуждающегося в утешении.
– Вы бархатистые и нежные, – снова вслух. – И я зря запрещала вам соприкасаться.
Повернулась к ягодицам.
– Вы провели целое утро с Хатчем, – сказала я, – а я даже не позволила вам это почувствовать.
И так – по всему телу. Я извинилась перед грудью за всё, во что я её утрамбовывала. Перед икрами – за все те годы, когда твердила, что они не той формы. Перед попой – за вечные, ежедневные приговоры, что она слишком круглая. Хотя, может, она была ровно такой, какой должна быть. Перед своей лобковой зоной – и перед радужками – за то, что смотрела на них тысячу раз, но ни разу по-настоящему не видела.
