Текст книги "Жена поневоле, сделка с дьяволом (СИ)"

Автор книги: Кэти Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Клуб Ла Луна Роса находился в Порта Венеция. Оживленный квартал с множеством заведений на любой размер кошелька.

Сюда, словно мотыльки, ведомые светом, стекались дети элит, актёры и музыканты. Просто так попасть внутрь было невозможно, тем более, если фамилия ни разу не мелькала в бизнес-журналах.

Сам клуб занимал два этажа в роскошном здании с колоннами девятнадцатого века, цвета жженой карамели. На первом – заведение высшего класса с кожаными диванами и первоклассным алкоголем, а на втором, помимо более уединенных зон, расположились небольшие номера для тех, кто хотел красивого продолжения с танцовщицами, что за ночь уносили в своих трусах зарплату среднего офисного клерка за пару месяцев.

Энцо смерил меня недоверчивым взглядом через зеркало заднего вида, явно не одобряя выбор заведения.

– Мы за Умберто. – констатировала я, почему-то решив оправдаться.

Энцо было за тридцать. Я знала его жену Джулию и их троих детей, которых они успели наклепать за семь лет брака. Он был неплохим парнем: не задавал лишних вопросов, отлично водил машину, а его силе мог позавидовать любой штангист – Энцо мог унести двадцать пакетов после моего похода по магазинам за один раз!

И всё же несмотря на то, что изо дня в день мы находились вместе уже больше трех лет, он всё ещё служил интересам руки, которая оплачивала его счета и одевала его семью.

И я не могла его в этом винить.

Мой отец наверняка взбесится, когда узнает, где я была и куда вляпался Умберто, но я старалась не накручивать себя лишний раз ненужными переживаниями.

– Я должен пойти с вами, мисс Калабрезе. – холодно отозвался Энцо, отстегнув ремень безопасности. Спорить с ним я не стала.

Мне совершенно не хотелось посещать подобные заведения. Мысль о том, что бары и клубы были рассадником нежелательных заболеваний и незапланированных беременностей, не заела в моей голове как та, которую учтиво вдалбливала из года в год моя мать: это былогрязное место.

Правила игры были простыми: если ты родился мужчиной, то получал статус и власть, если женщиной, то ворох предрассудков и запретов.

В двадцать два года я ни разу не целовалась. Сначала боялась, что Бог, которому так рьяно молились моя мать и отец, узнает.

Хорошо, что, позднее страх небесной кары разрушил мой же отец – журналисты оказались куда изощреннее в своих пытках, делая громкие заголовки всякий раз ловя Сильвано Калабрезе на изменах своей жене.

И всё же, к горлу подступала тошнота от одной мысли о том, что я могла сесть на диван, где сотни мужчин до меня лапали стриптизершу в латексной юбке и заячьими ушами на голове.

И всё же, назвав наши фамилии огромному мужчине на входе, мы прошли в здание, переступив через мою брезгливость.

Лестница, укрытая дорогим красным ковром, вела нас вниз, туда, где слышалась музыка и пахло сладким кофейным ликером.

Элеттра вцепилась в моё предплечье, и я молилась на то, чтобы она не отпускала моей руки.

В полумраке отчетливо виднелись ступени, отсчитывая которые я слышала, как Энцо звонил моему отцу. Обратный отсчёт пошёл.

Тик-так. Отец убьет меня, если кто-то узнает о том, где я была. А если прознает кто-то ещё… Это может поставить вопрос о моём воспитании в обществе, а значит, урежет перспективы найти «хорошего» мужа в пару раз.

Тик-так. Я была готова принять любое наказание, как это было и раньше, но от чего-то меня совсем не волновали перспективы заблокированной карточки или домашнего ареста.

Тик-так. Если с Умберто что-то случится, то я не прощу себе того, что не смогла оказаться рядом, чтобы помочь.

Нас воспитывали в строгости, я не разделяла многих взглядов на разные жизненные аспекты, но одну-единственную мысль мне не навязали, и я выбрала её сама: семья – превыше всего.

Времена кровавой мести стали делами давно минувших дней, а их отголоски прослеживались в обществе до сих пор. И, положа руку на сердце, я с уверенностью могу сказать одно: если бы с моими близкими что-то случилось, то я бы сделала всё, чтобы добиться справедливости.

Когда мы оказались внизу я увидела свой самый страшный кошмар наяву.

Столики были заняты, преимущественно, молодыми мужчинами. Многие лица мне были уже знакомы. Дети банкиров, политиков, популярные актёры в сопровождении моделей… все они веселились, глядя на то, как полуобнаженные девицы крутились на шестах и кольцах, подвешенных к потолку. На маленьких сценах, где каждая девушка могла стать суперзвездой хотя бы на одну ночь, валялись атрибуты для выступлений, вроде вееров с перьями, как в кабаре, и нижнего белья, увешанного цепочками и стразами.

– Вот это да… – в ужасе прошептала Элеттра мне в ухо.

– В Святом Сердце о таком не говорят? – усмехнулась в ответ я, отмечая, что мы были призраками в толпах завороженных людей, что внимательно следили за пластичными девушками, что неспешно растворялись в музыке, стягивая с себя и без того немногочисленную одежду.

Если Бог и существовал, то точно не здесь.

С трудом добравшись до лестницы, что вела на второй этаж, я наконец-то выдохнула.

Раз полиция не прочесывала заведение, то у нас был шанс вывезти Умберто без лишнего шума.

Витторио часто бывал в подобных местах. Раньше, когда мы все были гораздо сплоченнее, он многим со мной делился. Как, например, тем, что отец отвёл его сюда, когда Витторио только исполнилось шестнадцать. Они провели здесь всю ночь, по окончанию которой Сильвано Калабрезе купил услуги трёх женщин для собственного сына.

Мужчины жили совершенно по другим правилам и мне жилось спокойнее, пока я о них не знала.

Энцо неторопливо плелся за нами, что-то объясняя отцу, который, судя по извиняющемуся тону нашего телохранителя, был в ярости.

– С тобой же всё будет в порядке? – поинтересовалась Элеттра, озираясь по сторонам.

– Конечно. – ответила я, совершенно в этом неуверенная. – Если всё будет плохо, то мы всегда можем обратиться к Таддео Монтолоне, чтобы он подчистил информационный след. – нервно хихикнула я, всячески исключая подобный исход событий.

Мне совершенно не претила перспектива быть кому-то должной, даже если он был красив и вёл себя, как джентльмен.

– Тогда уж лучше найти Руджери. Они умеют стирать с земли холдинги конкурентов, не думаю, что шалости твоего перепившего брата станут проблемой. – добавила Эдлеттра.

Ощущение нереальности происходящего сводило меня с ума. Тело то обдавало жаром, то покрывалось мурашками от холода.

От одной фамилии Руджери мне становилось плохо, а потому я старалась забить свою голову чем угодно и переключилась на несчастных стриптизерш.

Я искренне не понимала, как кто-то мог добровольно прийти сюда работать.

Казалось, что хуже и быть не могло, но, поднявшись на второй этаж, за первым же столиком я увидела Гаэтано Каттане́о, будущего мужа Маддлен.

Хуже всего было то, что он сидел не один, а в компании парня из Ла Рива Нера, того самого, что мило беседовал с Таддео Монтолоне за барной стойкой. В отличие от Гаэтано, тот был трезв, но также облеплен длинноногими красотками в туфлях на огромных шпильках.

Элеттра подтолкнула меня локтем, но я потащила её в противоположную сторону, молясь о том, чтобы нас не заметили.

Наверное, мы думали об одном и том же: нам стоило рассказать об этом Маддлен, но никто не хотел разочаровывать её в будущем муже ещё больше.

Набирая номер Умберто, я уже ненавидела себя за то, что вообще решилась ему помочь.

Он принял звонок после третьего гудка. А после одна из множества дверей в полумраке коридора открылась.

Никто не вышел нам навстречу и внутри тугим узлом завязалась тревога.

– Подождешь меня здесь? – обратилась я к побледневшей от отвращения Элеттре. Та кивнула, замерев около стены. Энцо же безмолвно последовал за мной.

Набрав в легкие побольше воздуха, я мысленно отключилась от всего, что волновало и оставила все проблемы за дверью.

Номер представлял собой небольшую комнату с зашторенными от пола до потолка окнами, внушительной постелью посередине и шестом напротив неё. Умберто сидел в углу возле окна. Его рыжая голова качалась из стороны в сторону, а пустой взгляд блуждал где-то не здесь.

Кроме него в номере было ещё двое парней, едва переступивших порог восемнадцати лет. Они в ужасе смотрели на меня и Энцо, что тенью следовал за мной по пятам.

На полу у изножья кровати лежалаона.

Рыжие волосы разметались по сторонам, кожа была бледно серой, с голубоватым отливом. Вокруг лица на ковре виднелись следы пены, её остатки были на подкрашенных помадой губах.

Я всего на мгновение поймала себя на мысли о том, что внешне незнакомка очень походила на меня.

И после этого я не видела ничего, кроме себя же, лежавшей на полу в маленьком номере.

Вот что делал мир с такими как я: женщины не могли себя защищать, рисковали собой изо дня в день и всё ради того, чтобы их жизнями управляли мужчины.

– Что вы приняли? – требовательно проговорила я, а лишь потом осознала смысл сказанного.

Один из мальчишек, тот, что ближе всех стоял к двери, неловко прошептал, переминаясь с ноги на ногу:

– Она не знала. Мы подмешали ей это в напиток. – он указал на бокал, что стоял на низком столике в противоположном от шеста углу. Умберто дернулся и взглянул на меня так, будто только заметил.

Что бы они не приняли, младший брат явно мысленно находился совсем не с нами.

– Кто ещё знает? – прошипела я, собирая в кулак остатки самообладания, которое уже начинало меня подводить.

В этот миг дверь номера переступил отец, и я поняла, что теперь проблемы были у всех нас.

А вы бы рассказали Маддлен правду, если бы знали, что за неё придётся платить?

Глава 5

Следующие сутки прошли будто в тумане: семейный врач ставил капельницы Умберто прямо в его спальне. Отец решал проблемы с мертвой стриптизершей, а я была изолирована в нашем доме от всего мира вокруг.

Это был мой первый домашний арест с шестнадцати лет: тогда я проколола хрящи на ушах в каком-то подвальчике и меня закрыли в поместье на три месяца.

А потому вновь оказаться под строгим контролем было для меня чем-то по-домашнему родным, будто возможность окунуться в давно забытое детство. Расстраивало только то, что мне пришлось отменить своё занятие теннисом в клубе.

Мать кружилась вокруг двери в спальню Умберто, бледная, будто призрак, она без остановки плакала и не разговаривала ни с кем, кроме мистера Микеле, когда тот выходил за препаратами.

Я не слышала, о чем именно они говорили, но голос мистера Микеле звучал спокойно и уверенно.

Я же скиталась по своей спальне, перечитывала стихи Бодлера в надежде на то, что мне удастся отвлечься от того, что сказал мне отец, стоило нам покинуть Ла Луна Роса: «Всё это слишком невовремя. Если из-за тебя всё сорвется, то ты пожалеешь о том, что сделала».

Несложно было понять несколько вещей: он был в ярости и предстоящий пятничный ужин должен был быть посвящен моей грядущей помолвке.

У меня было полно времени, чтобы рассмотреть список партнеров отца и найти информацию о потенциальных женихах, но я этого не сделала.

Наверное, я должна была бояться, но этого не произошло ни вчера, ни в пятничный обед, когда моя мать ворвалась в спальню с ворохом платьев.

Я лишь уныло подняла голову от книги, следя за тем, как Беатриче Калабрезе раскладывала одежду по кровати.

– Замуж? – усмехнулась я, откладывая книгу.

Казалось, хлопоты о грядущей помолвке выбили из материнского сердца все тревоги об Умберто.

– Твой отец сделает важное объявление… – юлила она, опустив взгляд в пол. – Тебе не нужно его расстраивать.

Из всех моих подруг я была «проблемнее» разве что только больше Элеттры. Остальные же успели засветиться там, где не стоило и не по одному разу.

– Ты полюбила его? – задала вопрос я, что терзал меня долгие года наблюдения за её несчастным лицом.

Беатриче замерла. Лицо её дрогнуло, а после расплылось в дежурной вежливой улыбке.

– Конечно. – закивала мать, подталкивая меня к платьям. – Просто тебе нужно быть помягче. Нрав у вас сейчас больно крутой. – тараторила она, не глядя на меня. – Если продолжишь упрямиться напролом, то жизни муж тебе не даст. – добавила она и улыбка вновь сползла с её лица, но лишь на мгновение. – А если подстраиваться научишься, то и любовь будет.

– Это не любовь. – с отвращением проговорила я, не веря в то, что мама не была со мной откровенна. – Это притворство и подчинение.

Воздух будто обожгло хлыстом. Беатриче подняла на меня пустой взгляд, более не утруждая себя тем, чтобы натужно улыбаться.

– Именно об этом я и говорила – нрав у вас крутой. – с осуждением проговорила она, вцепившись в моё предплечье. Её пальцы до боли стиснули мою руку. – Будешь упрямиться – поколотит или будет унижать. Ещё хуже – разведется.

– Разве ж это ещё хуже? – прошептала я, едва сдерживаясь от того, чтобы не закричать от боли.

– Хуже. – прошипела мать, дернув меня на себя. – Если муж попадётся хороший, а ты будешь вести себя по-умному, то проблем знать не будешь. Он будет гулять, а ты займёшься детьми.

От её слов мне впервые стало мерзко, а не страшно.

– И разве этого ты хочешь для своей дочери? – не скрывая отвращения, проговорила я.

– Есть слово «долг», Рафаэлла. – отчеканила Беатриче. – Я свой долг исполнила, родила и воспитала вас. Положила на это свою жизнь. Теперь и ты будь добра отдать должное своей семье.

Мне хотелось схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы достучаться, но одного лишь взгляда хватило для того, чтобы понять: объяснять матери что-либо было бесполезно.

Она страдала и хотела, чтобы этот порочный круг никогда не размыкался.

С детства у каждого из нас было по две, а то и три сиделки, а потому утверждение матери о том, что она положила свою жизнь на наше «воспитание» было донельзя смешным.

Она никак не участвовала ни в моей жизни, ни в жизни Умберто. Все её мысли были заняты старшим наследником, её единственной гордостью.

– Выбирай любое. – я указала на разбросанные по постели платья. – Мне всё равно.

Я думала, что она не станет делать очередной из многих выборов за меня, и мы просто поговорим, но мама взяла изумрудное платье из тончайшего шелка и протянула его мне.

– Этот отлично подчеркивает твои глаза. – только и сказала она.

Переодевшись, я бродила по дому, что стал казаться мне совершенно чужим и лишенным жизни. Это было отличным способом скоротать время и стало своеобразной дорогой к эшафоту.

Беатриче же гоняла прислугу по кухне. В коридоре то и дело было слышно эхо воплей о том, что всё должно быть идеально.

Фотографии, все выдержанные в строгом и элегантном стиле, провожали меня пустыми взглядами, когда я спустилась со второго этажа к нужному часу.

Витторио по такому случаю даже вернулся домой, но, к сожалению, так и не зашел, чтобы увидеться.

Обычно он спал в пентхаусе недалеко от холдинга, который отец любезно подарил ему на совершеннолетие.

Когда я вошла в гостиную, все уже сидели на своих местах. Только стул Умберто пустовал.

Я с тоской окинула взглядом его место, жалея, что один из последних ужинов мы не сможем провести все вместе.

Несмотря на ожидания кары, я была приятно удивлена тому, как отец широко улыбнулся, стоило мне попасться ему на глаза.

Подобное выражение лица было столь редким, что мне стало не по себе.

– Рафаэлла! А мы тебя заждались!

Напряжение импульсом скользнуло от головы до кончиков пальцев ног. Я бросила осторожный взгляд на мать. Та надела свои лучшие бриллианты, что россыпью обвивали шею и сверкали в свете люстр.

Удавка – первое, что пришло на ум.

Витторио был одет скромнее, в белую рубашку с золотыми запонками и черные брюки классического кроя. Он посмотрел на меня мельком, и в его взгляде не было ничего, кроме жалости.

– Извините. – тихо отозвалась я, не став тыкать в циферблат и указывать на то, что пришла за пятнадцать минут до назначенного времени.

Отец указал мне на стул по левую руку от себя, и я неспешно двинулась к нему, чувствуя, как ноги не хотели слушаться и двигались так тяжело, будто их отлили из свинца.

Усевшись, я положила тканевую салфетку себе на колени, с гордостью подметив, что мои руки не дрожали.

Раз моя судьба решилась так просто, то смысла показывать им свою слабость не было.

Когда Беатриче заняла своё место напротив отца, в кухню начали вплывать работники кухни с огромными блюдами под серебряными колпаками. Они оставляли на столе горячие салаты с печенью и кедровыми орехами, подносы с устрицами и морским чертом, олениной в красном вине и запеченной до хрустящей корочки рыбой-меч.

Я потеряла счёт еде и бокалам для игристого вина, когда Сильвано Калабрезе постучал вилкой по ножке своего бокала, чтобы привлечь наше внимание.

– Я рад, что для этой встречи нашелся достойный повод. – торжественно огласил он. – Несмотря на некоторые неудачи в последние дни, сегодняшний день принёс счастье в наш дом.

Я подвинула к себе тарелку с черным ризотто и взяла в руку бокал шампанского. Витторио напрягся, впившись взглядом в отца.

– И какой же сегодня повод? – ласково лебезила мама, будто не понимала о чём шла речь.

К горлу подкатили ком, и я очень хотела выпить, просто чтобы прогнать тошнотворное ощущение оцепенения.

Отец широко улыбнулся, и его отбеленная улыбка блеснула звериным оскалом.

– Неделю назад со мной связался Паскуле Монтолоне. – услышав знакомую фамилию я напряглась. Стакан дрогнул в моей руке и шампанское лениво омыло тонкие стеклянные стенки. – Его сын, Таддео, должен жениться и нашей семье поступило предложение о заключении союза. – отец того и гляди был готов лопнуть от гордости.

То есть, появление Таддео в Ла Рива Нера было не случайностью? Он знал, что я буду там и пришел прицениться лично?

– Но твоя выходка с посещением того гадюшника кое-что изменила. – в голосе отца послышались холодные стальные нотки.

Я кивнула, вспоминая весь прошедший день, педантично разбирая его по секундам у себя в голове, будто под микроскопом.

Таддео был мил и вежлив, угостил нас шампанским. Пытался произвести хорошее впечатление?

– Рафаэлла! – цыкнула на меня мать, вырывая из потока мыслей. Я испуганно дернулась и взглянула на отца.

– Один очень большой человек видел тебя в Ла Луна Роса и заинтересовался.

Я нервно перебирала в голове лица всех, кого успела увидеть, но на ум приходил только будущий муж Маддлены – Гаэтано Каттане́о.

– И я взвесил оба предложения, Рафаэлла. – слова отца погрузили гостиную в вязкую тишину. – Мы обговорим детали, но Фауст Руджери хочет взять тебя в жены.

– А если я откажусь? – беззаботно поинтересовалась я, нарезая мясо каракатицы на мелкие кусочки.

Внутри меня зверствовала буря, разрывая сердце на мелкие кусочки.

Фауст Руджери…

Отец дернулся, послышался звон стекла. Его натужная благосклонность затрещала по швам, и я сжалась на своём стуле, обронив вилку.

Сильвано Калабрезе схватил мой бокал и с силой швырнул его об пол. Носа моих туфель тут же пропитались шампанским.

– Отдам тебя на растерзание любому из моих солдат. Уверен, они оценят твою красоту почти так же высоко, как это сделали щенки Монтолоне и Руджери.

Иногда выбор – это иллюзия. Завтра она встретится с тем, кого не выбирала.

Глава 6

Он вошел в дом так, будто тот уже был в его власти – без предупреждения, хоть оно и не требовалось.

Сутки моя мать терроризировала домработниц, чтобы всё было идеально. Я же провела субботу в салонах красоты, где меня готовили, как собаку для выставки.

Энцо терпеливо молчал, не отходя от меня ни на шаг. Отец боялся, что я сбегу, но я понимала, что, раз Фауст Руджери так торопился с первой встречей, то отступать он был не намерен.

Я хотела написать обо всём девочкам, но остановила себя в последний момент.

В голову закралась отвратительная мысль: «Что, если он посчитает, что я недостаточно хороша?»

Пусть я и не хотела за него замуж, сомнения больно били по моей самооценке.

Когда же он явился к нам на воскресный ужин мир, будто затаил дыхание, а эхо его шагов отмеряло последние секунды моей жизни.

Я сидела на диване в гостиной рядом с матерью. Мы больше не разговаривали. Она не пыталась, а я не видела нужды в том, чтобы начать первой.

Поправляя шелковое платье на тонких бретельках, я вздрогнула, когда в дверном проеме показалась фигура отца, а после и моего будущего мужа.

Фауст Руджери был высок и статен, красив, как греческий бог и такой же холодный внешне, будто мраморное творение Микеланджело Буонарроти.

– Добрый вечер, миссис Калабрезе. – поздоровался он с Беатриче, а после пожал руку Витторио. Моё присутствие будущий муж проигнорировал, даже не взглянув.

Я сглотнула ком, вставший поперёк горла, и отметила про себя тот факт, что Фауст Руджери был чересчур высокомерен даже для отпрыска безбожно богатой семьи.

– Это Рафаэлла. – представил меня отец и только после этого Руджери нехотя очертил мой силуэт взглядом, будто ему пытались продать ржавое корыто, вместо ламборгини.

Я расправила плечи и с вызовом встретила совершенно пустой взгляд карих, почти черных глаз.

– Красавица, правда? – Беатриче поправила прядь моих медных волос, имитирую заботу и гордость.

– Она прекрасна. – сухо проговорил Руджери и моё сердце будто споткнулось в груди.

Я исподлобья бросила на него взгляд, и мне повезло, что он отвернулся к моему отцу.

Спина Фауста Руджери была широкой, крича на каждом шагу о том, что тот не ленился посещать спортзал. Темно-каштановые волосы были аккуратно подстрижены и я бы не удивилась, если бы обнаружила в его доме не только пудру для фиксации укладки, но и парочку стилистов.

– Медкарта. – потребовал он, не обращаясь ни к кому конкретному.

– Простите? – пискнула мать, чем вызвала на себя гневный взгляд отца.

Но Руджери ответил, так и стоя посреди гостиной, будто не хотел тратить на нас лишнюю мину своего драгоценного времени.

– Медицинская карта, миссис Калабрезе. – вежливо, но со смешком проговорил он. – Мне нужно знать, что моя будущая жена здорова.

Я была готова взорваться от злости. Щеки запылали огнём, а руки предательски задрожали, вцепившись в подол платья.

Большего унижения я ещё не испытывала.

– Конечно. – проглотив гневный комментарий улыбнулся Сильвано и махнул рукой на дверь. – Беатриче, принеси карту для мистера Руджери.

Мама подскочила, бросив на меня какой-то странный, полный тревоги взгляд, а после торопливо исчезла да дверью, оставив нас втроём. Молчание продлилось недолго.

– Рафаэлла закончила Новую академию изящных искусств. – заговорил отец тоном, будто ничего не произошло и мужчина, пришедший в наш дом, не проявил к нему неуважения. – Она была лучшей на своём курсе медиа и перфоманс.

Губы Фауста Руджери дрогнули.

– Бесполезное образование. – отмахнулся он. – Почему не закончила магистратуру?

Я усмехнулась, чем привлекла к себе его внимание, которого мне совсем не хотелось. Спину обдало холодом, а кожа покрылась мурашками.

Фауст Руджери смотрел на меня так, будто увидел впервые. И ему явно это не понравилось.

– Я сказал что-то смешное?

Черт.

Черт.

Черт.

Я выдавила из себя вежливую улыбку, но, судя по тому, как недовольно скривился Руджеро, он ждал вразумительного ответа, которого я не могла ему дать.

Я бросила взгляд на отца, что, казалось, вот-вот самовоспламенится от гнева.

Его обещание отдать меня своим солдатам всё ещё было свежо в моей памяти, потому я заговорила, аккуратно подбирая слова:

– Простите. Я просто подумала о том, что моё образование действительно не имеет никакого смысла.

Фауст Руджери нахмурился, но всего на одно мгновение, а после вновь вернулся к беседе с моим отцом.

– Беатриче задерживается. – раздраженно проговорил Сильвано. – Как только она принесёт её документы, вы убедитесь в том, что Рафаэлла не только полностью здорова, но и невинна.

На меня будто ведро ледяной воды вылили. Я поежилась, подавляя в себе желание гавкнуть, раз они относились ко мне, как к собаке или породистой лошади.

Невинность дочери – козырь, который разыграл отец, когда понял, что Руджери совершенно не заинтересован в том, чтобы связать нас узами брака.

Мерзость.

– Мисс Калабрезе?

Я даже сначала не поняла, что Фаус Руджери впервые обратился ко мне напрямую. Подняв на него голову я замерла, слушая биение сердца в груди. Оно колотилось так, будто хотело проломить рёбра и убежать подальше раньше, чем это смогло бы сделать тело.

– Да? – едва слышно проскрипела я. Руджери смерил меня оценивающим взглядом.

– Курите?

– Нет.

– Работаете?

– Побойтесь бога! – спохватился Сильвано, оскорбившись. – Рафаэлла занимается языками, занимается спортом, читает книжки, а по воскресеньям посещает церковь.

Фауст снова скривился, явно не оценив попытку Сильвано продать меня подороже. Как раз в это время в гостиную вошла Беатриче. Она услужливо протянула мою медицинскую карточку Руджери и тот, наконец-то, сел на диван напротив меня.

Я не знала, что именно он там пытался найти, но помещение на долгое время погрузилось в тишину, прерываемую шелестом страниц.

Мне удалось рассмотреть его, даже пристальнее, чем мне бы того хотелось.

Гладковыбритый, с небольшой ямочкой на подбородке, он хмурился практически постоянно. Длинные темные ресницы отбрасывали тень под карими глазами, а губы были такими полными и аккуратными, что сразу становилось понятно – Фауст Руджери пользовался особым статусом среди светских красоток.

Наверняка, за ним уже была открыта охота из оголтелых невест.

Несмотря на полное отсутствие манер, он был неоспоримо красив. Как море, которое готово проглотить тебя в любой момент, стоит только засмотреться и проявить неосторожность.

– Вы не могли бы оставить нас наедине? – поинтересовался Руджери, передавая мою медицинскую карту обратно Беатриче. Я поднялась с дивана, радуясь тому, что всё закончилось.

Мне нужно было выпить и полежать, больше в этот чудесный воскресный вечер я не сделаю ни-че-го.

– Мисс Калабрезе? – я обернулась у самых дверей, когда услышала голос Руджери.

Он поднял бровь, криво усмехаясь.

– Куда вы? – не скрывая удовольствия от власти, протянул Руджери, покачав головой.

– Вы просили оставить вас. – исполнительно доложила я, мечтая снять шпильки и проклиная Фауста Руджери за то, что отнимал у меня то немногое время, что оставалосьтолько моим. Без него.

Я планировала провести его на полную катушку. Для начала, поехала бы с девчонками в Аспен, потом заставила бы Ренату взять отпуск, и отвезти меня на гонки.

– Мистер Калабрезе, не против, если мы поговорим с Рафаэллой наедине? Это не займёт много времени.

Я открыла рот от удивления, совсем позабыв о манерах.

– Не положено. – попытался протестовать отец, бросив на меня свирепый взгляд.

Это было против правил, мы не были обручены, но Сильвано Калабрезе сокрушенно выдохнул, осознавая другие риски: оставлять нас наедине не повредило бы моей чести, но я точно смогу всё испортить.

– Уверяю вас, мы будем стоять в разных углах комнаты. Я бы не посмел сделать ничего, что навредило бы репутации вашей дочери.

Замявшись, Сильвано смотрел то на меня, то на Фауста Руджери, не решаясь подставлять себя или нет.

– Конечно, мистер Руджери. – наконец выдавил из себя отец. – Я верю вашему слову.

Сильвано остановился всего на секунду, прежде чем выйти за дверь. Он вцепился в моё предплечье и притянул меня к себе, зло прошептав в ухо:

– Ты знаешь, что будет, если ты всё испортишь.