Текст книги "Танцовщица (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Глава 40
Прости, девочка моя. Прости, что снова тебе ничего не рассказал и снова использую тебя втемную. Но это для твоего же блага.
Я смотрел вслед Кире, которую уводила под руку Лейла Амирова, и чувствовал странную смесь вины и холодного, расчетливого удовлетворения. Если бы я предупредил ее, если бы раскрыл карты заранее – она бы все испортила. Она бы нервничала, фальшивила или, что еще хуже, устроила бы скандал и отказалась участвовать в этом спектакле.
А мне нужна была ее искренняя реакция. Ее шок. Ее растерянность. Потому что именно эта естественность заставила всех в этом зале поверить: это не циничный сговор, это воссоединение семьи.
Я перевел взгляд на отца и брата.
Это было зрелище, достойное кисти баталиста.
Рустам Ильич, всегда такой грозный и непоколебимый, сейчас напоминал сдувшийся воздушный шар. Он стоял, сутулясь, и я видел, как в его глазах гаснет привычный огонь власти.
Он понял.
Он все понял в ту секунду, когда Амиров прошел сквозь него, как сквозь дым.
Амиров не просто угрожал моему бизнесу или поддерживал меня. Он уничтожал саму основу влияния Тагировых.
Уж не знаю, что он успел нарыть за эти пару дней, пока его служба безопасности шерстила подноготную моего брата, но Амиров был в бешенстве. Настоящем, тихом, страшном бешенстве человека, у которого тронули его кровь.
Я вспомнил наш разговор.
Сразу после того, как наш джет приземлился в Москве, мне позвонил Рустам-абый.
– Встречаемся через час, – сказал он, не терпящим возражений тоном. – Одни. Жену оставь дома.
Мы встретились в закрытом клубе, в комнате, где глушили любую прослушку.
Амиров не стал ходить вокруг да около.
– Я не буду ее скрывать, – заявил он, едва я сел за стол. – Я признаю ее. Официально.
Я тогда чуть не поперхнулся виски.
– Вы с ума сошли? Мы же договорились: только бизнес. Кира против. Ваша жена против. Это вызовет войну в вашем собственном доме.
– Мой дом – это мои правила, – отрезал Амиров, ударив ладонью по столу. – Я двадцать лет жил, не зная, что у меня есть дочь, которая вынуждена была выживать в дерьме. Хватит.
Он наклонился ко мне, и его глаза горели фанатичным огнем.
– Послушай меня, Дамир. Пока она – просто твоя жена с мутным прошлым, она уязвима. Твой брат, журналисты, любые шакалы будут кусать ее, напоминая про шест и стриптиз. Но если она станет Амировой… Если она встанет под мои знамена… Никто не посмеет и рта раскрыть.
– А Лейла? Она ненавидит Киру. Вы хотите устроить моей жене ад?
Амиров усмехнулся.
– Лейла умная женщина. Она знает, кто ее муж и что стоит на кону. Я объяснил ей расклад. Если она примет девочку – семья останется единой, а бизнес получит новые возможности через тебя. Если нет… – он сделал многозначительную паузу. – Лейла умеет считать. Она будет самой любящей мачехой на свете, Дамир. Я тебе гарантирую.
– Это риск, – покачал головой. – Кира может послать вас всех прямо в зале.
– Не пошлет. Она в шоке будет. А потом поймет, что это защита. Самая надежная защита в мире.
И вот теперь я стоял посреди бального зала и наблюдал, как этот безумный план воплощается в жизнь.
Карим стоял бледный, как полотно. Он понимал, что проиграл не просто тендер. Он проиграл будущее. Против союза Тагирова-младшего и Амирова у него не было ни единого шанса. Его административный ресурс – ничто по сравнению с той лавиной, которая сейчас на него обрушится.
Я снова посмотрел в сторону выхода на террасу, куда ушли женщины.
Лейла что-то говорила Кире, улыбаясь так тепло и искренне, словно всю жизнь мечтала об этой встрече. Сыновья Амирова – мои новые шурины – смеялись, очевидно, пытаясь разрядить обстановку. Это выглядело… идиллически.
Амиров сдержал слово. Он прогнул свою жену, он выстроил свою семью по струнке ради дочери, которую знал без году неделю.
Сильный ход.
Я сделал глоток шампанского, чувствуя вкус победы на губах.
Моя жена теперь не просто «Золушка». Она – дочь короля. И я – тот, кто вложил ей в руку меч.
Но где-то в глубине души скреблось паршивое чувство. Я снова решил всё за неё. Я снова её продал – на этот раз ради её же безопасности и статуса.
И когда занавес упадет, и мы останемся наедине, мне придется заплатить за этот билет в высшее общество. И цена, боюсь, будет высокой.
* * *
Амиров пошел ва-банк. Не просто признал, а объявил на весь зал, громко, четко, с той самой интонацией хозяина жизни, которая не терпит возражений. «Моя дочь». Эти слова эхом прокатились по залу, и я буквально увидел, как у журналистов, которых пустили в строго дозированном количестве, загорелись глаза хищным блеском. Сенсация. Скандал. История Золушки с привкусом больших денег и старых тайн.
Он врал. Врал вдохновенно, красиво, без тени смущения. Никакого «бросил беременную». О, нет. Теперь это была история о «сложных обстоятельствах», о «мерах безопасности» и о том, что он скрывал ее все эти годы исключительно ради ее же защиты. Якобы враги могли использовать девочку против него. Бред сивой кобылы, но как звучит! Публика хавала это с причмокиванием. Герой-отец, воссоединившийся с потерянной принцессой.
А я стоял рядом с этой принцессой и чувствовал себя сапером, который сидит верхом на ядерной боеголовке с обратным отсчетом.
Кира молчала. Она держала лицо так, что ей позавидовала бы английская королева. Улыбка – легкая, чуть снисходительная. Осанка – стальная струна. Но я чувствовал. Я чувствовал, как ее тело вибрирует от ярости. Она пылала. Если бы взглядом можно было испепелять, Амиров уже превратился бы в горстку пепла, а этот зал – в руины.
Ох и влетит мне.
Я буквально кожей ощущал, как она мысленно составляет список пыток, которым подвергнет меня, как только мы останемся наедине. Я снова все решил за нее. Снова поставил перед фактом.
Может, Ильдара попросить прикрыть меня? Сказать, что срочное совещание в Гонконге, и свалить на пару дней, пока она не остынет? Или выставить его как живой щит?
Я усмехнулся про себя. Нет. Бред. Я не буду прятаться. Пусть убивает. Честно говоря, она единственная женщина в мире, которой я позволю это сделать. Если мне суждено погибнуть от ее рук – так тому и быть. Красивая смерть.
Я скосил глаза на свою жену.
Смотрю на нее и понимаю, что тону. Просто и безнадежно тону в какой-то совершенно незнакомой мне, иррациональной нежности. Когда я вообще такое чувствовал? Да никогда. Я всегда был циником, прагматиком, машиной для зарабатывания денег и решения проблем. А сейчас смотрю на этот комок нервов и огня в черном бархате и понимаю, что готов отдать ей все.
Она стоит красивая, злая, дышит тяжело – грудь вздымается, раздуваются ноздри, в глазах ледяное бешенство. Она выглядит опасной. Смертоносной.
И, черт возьми, как же это меня заводит.
Вместо страха или раскаяния меня накрывает тяжелой, темной волной желания.
Я смотрю на ее губы, сжатые в тонкую линию, и хочу только одного – стереть с них эту злость. Зацеловать, залюбить, заставить ее забыть про Амирова, про журналистов, про мою ложь во спасение.
Она хочет меня убить, а я ничего не могу с собой поделать – я хочу ее. Прямо сейчас. Злую. Неистовую. Мою.
Надо увозить ее отсюда. Срочно. Пока она не взорвалась здесь, у всех на виду. А потом… потом мне придется ее успокаивать.
Долго.
Жестко.
И, разумеется, со всей возможной нежностью, на которую я только способен.
Глава 41
Больно.
Это не та боль, когда ты срываешься с высоты и обдираешь кожу о холодный металл пилона. Не та, когда сахар падает в ноль, и всё тело превращается в вибрирующий кусок холодца.
Это другое.
Это как если бы тебе долго, по кусочкам, восстанавливали сломанные ребра, заставляли снова учиться дышать, убеждали, что теперь ты в безопасности, а потом – когда ты наконец сделал первый глубокий вдох – с размаху ударили обухом топора прямо в грудину. Кости не просто ломаются, они рассыпаются в труху, вонзаясь в легкие, и каждый выдох превращается в хрип.
Я смотрела на Дамира, загораживающего дверь, и видела в его глазах всё ту же решимость, всё ту же властную уверенность «хозяина положения». Он стоял там, предлагая мне «спички», чтобы сжечь его жизнь, и, кажется, искренне верил, что это красиво. Что это – доказательство его любви.
А я чувствовала только тошноту.
– Уйди с дороги, Дамир.
– Нет. Мы поговорим.
– О чем? – я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. – О том, как ты технично вписал меня в свой бизнес-план? О том, как ты договорился с Амировым за моей спиной, превратив меня из «девки из стрип-клуба» в «золотую акцию»? Или о том, что Лейла Амирова теперь должна играть роль моей любящей мамочки, потому что ты так «порешал»?
– Я защищал тебя! – Дамир сорвался на рык, его лицо исказилось. – Ты хоть понимаешь, что Карим собирался сделать? Он бы превратил твою жизнь в ад! Я дал тебе броню, Кира! Я сделал тебя неприкосновенной!
– Ты сделал меня экспонатом! – закричала, и этот крик вырвался откуда-то из самой глубины, из той дыры, где раньше была моя гордость. – Ты не спросил меня! Ты снова, черт тебя дери, всё решил сам! Ты пошел к человеку, который предал мою мать, который вычеркнул меня из жизни еще до моего рождения, и заключил с ним сделку!
– Это было ради твоего будущего…
– У меня нет будущего с тобой, Дамир! – я толкнула его в грудь обеими руками. – Потому что для тебя я – проект. Успешный стартап «Кира». Ты нашел сырье в «Империи», огранил его, добавил родословную и теперь любуешься результатом! Тебе не я нужна была там, в самолете, когда ты говорил про любовь. Тебе нужно было подтверждение, что твоя инвестиция – высшего качества!
Дамир замер. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки.
– Ты правда так думаешь? После всего, что между нами было? Ты думаешь, я считал проценты прибыли, когда трахал тебя?
– Не смей… – я замахнулась, но он перехватил мою руку.
– Нет, ты слушай! – он притянул меня к себе, почти вжимая в дверь. – Я вытащил тебя из той грязи не ради Амирова! Я знать не знал, кто твой отец! Я полюбил девчонку, которая щелкала мужиков по носу и плевала на мои деньги! Я сделал тебя Амировой только для того, чтобы такие мрази, как мой брат, больше никогда не смели называть тебя шлюхой! Чтобы ты могла войти в любой зал и смотреть на них сверху вниз! Это, по-твоему, «проект»⁈
– Да! – выплюнула я ему в лицо, и слезы, которые я так старательно сдерживала, всё-таки хлынули из глаз. – Потому что ты не дал мне выбора! Ты забрал мою единственную ценность – мою личную историю. Мою правду. Ты заменил её своей красивой ложью про «воссоединение семьи». Ты купил мне отца, Дамир. Ты купил мне статус. Но ты забыл купить моё согласие!
Я рванулась, пытаясь высвободиться, и на этот раз он отпустил. Отшатнулся, словно я его ударила током.
– Я хотел, чтобы у тебя было всё, – прошептал он, и в его голосе я впервые услышала что-то, похожее на поражение. – Всё то, чего тебя лишили.
– А я тебя об этом просила? Какой был уговор Дамир? Я помогаю тебе победить твою семью, помогаю обрести свободу. Отомстить. Там разве было, что ты должен искать мне отца? Давать мне фамилию, родословную? Нет.
Я подхватила лямку рюкзака, которая сползла с плеча.
– Отойди от двери. Пожалуйста. Если в тебе осталось хоть капля того человека, которого я… – осеклась, – Просто дай мне уйти.
Дамир смотрел на меня. Долго. Тяжело. Его дыхание было прерывистым, на скулах ходили желваки. Я видела, как он борется с собой, как в нем сражается инстинкт собственника и что-то новое, болезненное.
Он медленно отошел в сторону.
– Куда ты пойдешь?
– Тебя это не касается.
– Кира, если ты сейчас выйдешь… контракт будет считаться расторгнутым. Ты не получишь ни копейки. Никакой квартиры, никакой школы танцев. Всё, что я сделал – обнулится.
Остановилась на пороге и обернулась, а потом… просто рассмеялась.
– А вот и показалось истинное лицо.
Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается холодное, пустое спокойствие. Словно перегорел последний предохранитель.
– Ты думаешь, ты меня напугал? Думаешь, девчонку, которая питалась гречкой и считала копейки на инсулин, можно напугать бедностью?
Я стянула с безымянного пальца кольцо.
– Я пришла в этот дом с одним рюкзаком, Дамир. С ним и уйду. Я не привыкла к роскоши, так что ломки не будет. А вот ты… – я положила кольцо на тумбочку. – Ты только что доказал, что ничем не отличаешься от своего брата. И от моего биологического папаши. Для вас люди – это активы. А если актив начинает сбоить – вы перекрываете финансирование.
– Кира, я не это имел в виду… – он сделал шаг ко мне, но я выставила руку ладонью вперед.
– Не надо. Не исправляй. Ты сказал ровно то, что думал. «Контракт расторгнут». Окей. Принято.
Я развернулась к двери.
– Ты не выживешь одна, – бросил он мне в спину. В его голосе уже не было угрозы, только глухое отчаяние, замаскированное под рациональность.
– Значит так тому и быть.
Глава 42
Две недели.
Четырнадцать дней я жила в режиме «овощ на грядке». Мой ареал обитания сузился до продавленного дивана в маминой гостиной, маршрут – «диван – холодильник – туалет».
Я сидела, поджав ноги, в старых трениках (которые, кажется, помнили еще мою школьную физкультуру) и методично уничтожала миску с солеными семечками. На экране старенького телевизора шла какая-то бесконечная турецкая мелодрама, где герои страдали так красиво и громко, что мне хотелось кинуть в них тапком.
– И долго ты еще собираешься изображать памятник скорби? – раздался над ухом голос мамы.
Она прошла мимо, задев меня бедром, и плюхнула на стол стопку выглаженного белья.
– Мам, не начинай, – буркнула, сплевывая шелуху в кулак.
– А я и не начинаю, я заканчиваю! – мама уперла руки в бока, загораживая мне обзор на страдающего турецкого красавца. – Две недели, Кира! Две недели ты сидишь тут, место занимаешь, кислород переводишь. Нам и самим тесно, Пашка вон на раскладушке спит из-за тебя, горбатый скоро станет! И когда ты собираешься вернуться к мужу?
Я закатила глаза.
– Мам, я дочь твоя, вообще-то. Не стыдно родную кровинку выгонять? Побойся бога. У меня, может, душевная травма.
– Травма у нее. Травма – это когда перелом открытый. А у тебя – дурь в голове. Ну поругались, с кем не бывает? Он же звонит постоянно! Телефон твой вибрирует, как припадочный, уже со стола падает. Ответь уже, поговорите как люди.
Я посмотрела на свой телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Дамир звонил. И писал. Много. Но я не читала. Я боялась, что если услышу его голос или прочитаю очередное «я все решу», то просто сдамся. А сдаваться я не собиралась.
– Нам не о чем разговаривать.
– Ой, да брось ты эти свои штучки, – мама присела на край кресла. – Мужик он видный, серьезный. Ну, накосячил где-то, бывает. Ты хоть расскажи, что случилось-то? Изменил тебе, что ли?
В комнате повисла тишина. Рома, который сидел в углу и чинил какой-то удлинитель, поднял голову. Его взгляд стал тяжелым.
– Если изменил, ты только скажи. Братья быстро ему причиндалы поотрывают. У нас разговор короткий. Ты только маякни, а то молчишь как партизан на допросе.
– Да не изменял он мне! Дело не в бабах! Дело в… принципах!
– В принципах? – переспросил Рома, ковыряя отверткой в розетке. – Это что за валюта такая? На неё хлеб купишь?
– Ты что ли изменила? – вдруг вклинился Пашка, который зашел в комнату.
Я поперхнулась семечкой.
– Нет! – прорычала, сверкая глазами. – Вы за кого меня принимаете? Семейка Адамс, блин!
– Ну а чего тогда? – не унимался Пашка. – Мужик при деньгах, не пьет, не бьет, тещу уважает. Чего тебе не имется?
– Отстаньте! – я накрыла голову подушкой. – Я в депрессии!
В этот момент входная дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. По коридору прогрохотали тяжелые шаги, сопровождаемые сбивчивым, сиплым дыханием.
В гостиную влетел Виталик.
Он был красный, взъерошенный, глаза горели, как у безумного, а грудь ходила ходуном, словно он бежал марафон от самой Москвы.
– Включи… – прохрипел он, тыча пальцем в телевизор. – Новости… Быстро!
– Ты чего, Виталь? – удивилась мама. – Война началась?
– Хуже! То есть… лучше! Кирка! – он уставился на меня, пытаясь отдышаться. – Ты… Ты почему молчала⁈
– О чем? – высунулась из-под подушки.
– Про Амирова! – заорал он, наконец набрав воздуха. – Про то, что он твой папаша! И что он тебя признал! Официально!
Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.
– Откуда ты…
– Да весь интернет гудит! – Виталик выхватил у меня пульт и начал судорожно переключать каналы. – Везде! Во всех новостях! «Строительный магнат Рустам Амиров объявил о воссоединении с дочерью»! «Кира Тагирова – наследница двух империй»!
Он нашел новостной канал. И действительно. На экране была фотография с того самого вечера. Я, Дамир, Амиров. И заголовок бегущей строкой.
Братья замерли. Рома выронил отвертку. Пашка открыл рот.
– Охренеть… – выдохнул Рома. – Это что получается… Мы теперь родственники олигарха?
– Мы теперь в шоколаде! – завопил Виталик, подпрыгивая на месте (люстра жалобно звякнула). – Кирка! Ты понимаешь, что это значит⁈ Это ж бабки! Это связи! Он же пол-Татарстана держит!
– А ну цыц! – гаркнула мама, вставая.
Братья притихли, но их глаза горели алчным огнем.
– Рты закрыли, стервятники! Раскатали губу! Денег им захотелось!
Она повернулась ко мне. В её взгляде не было восторга. Была только усталость и понимание.
– Значит, всё-таки объявил, – тихо сказала она. – И Дамир твой в этом замешан, так?
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
– Он всё устроил. Без меня. Договорился с ним, чтобы якобы защитить меня. А меня просто поставили перед фактом.
– Вот оно что, – мама покачала головой. – Ну, в своем репертуаре мужики. Всё порешали, а бабу спросить забыли.
– Мам, да какая разница⁈ – встрял Пашка. – Главное – результат! Кирка теперь принцесса! Мы можем бизнес открыть! Автосервис! Или шаурмичную сеть!
– Ага, – поддакнул Рома. – Я давно хотел «Газель» поменять. Кир, ну ты же поговоришь с папаней? Скажешь, что у тебя братья сироты, голодают?
Меня накрыло.
Я вскочила с дивана, расшвыривая семечки по ковру.
– Вы чего, совсем охренели? – обвела их взглядом. – Я вам что, лотерейный билет? Я только что узнала, что у меня есть отец, который двадцать лет плевать на меня хотел, а вы уже делите его деньги? А обо мне кто-нибудь подумал⁈ Что меня продали и купили, как вещь⁈
– Да кто тебя продал-то? – удивился Виталик. – Тебе жизнь устроили!
– Мне жизнь сломали! – я ткнула пальцем в экран, где крутили мое фото. – Я не просила этого! Я не просила этого папашу с его миллиардами! Я хотела нормальной семьи, а не… этого цирка! Вы такие же, как они! Лишь бы урвать кусок!
– Кира, успокойся, – мама попыталась взять меня за руку, но я вырвалась.
– Не успокоюсь! Две недели я тут сижу, и никто, никто из вас не спросил, что у меня на душе! Только «когда к мужу вернешься» и «место занимаешь»! А теперь еще и денег дай! Да подавитесь вы этими деньгами!
Я стояла посреди комнаты, злая, растрепанная, с горящими щеками, готовая разрыдаться от обиды. Братья переглядывались, выглядя виноватыми и растерянными. Они не со зла. Они просто… простые. Им казалось, что если есть деньги – то и проблем нет.
И в этот момент раздался звонок в дверь.
Резкий, требовательный, долгий.
Все вздрогнули.
– Кто там еще? – буркнул Рома, радуясь поводу отвлечься от моей истерики.
Он пошел открывать, шаркая тапками.
Я замерла, прислушиваясь. Сердце почему-то начало отбивать чечетку.
Щелкнул замок. Скрипнула дверь.
– О… – раздался из коридора удивленный голос Ромы. – Явился – не запылился. Легок на помине.
Повисла пауза.
А потом я услышала голос. Тот самый голос, от которого у меня мурашки бежали по коже, даже когда он просто читал меню. Низкий, хриплый, уставший, но твердый.
– Где она?
Я вжалась в спинку дивана.
Дамир.
– Проходи, гостем будешь, – усмехнулся Рома. – Только предупреждаю: она сегодня не в духе. Кусается.
В проеме гостиной появился он.
В черном пальто, расстегнутом нараспашку, под которым виднелся пиджак и расстегнутый ворот рубашки. На щеке щетина, под глазами – тени. Он выглядел так, будто не спал эти две недели. Или пил. Или работал на износ.
Он обвел комнату взглядом. Скользнул по притихшим братьям, кивнул маме.
И остановился на мне.
Наши взгляды встретились.
Дамир сделал шаг вперед.
– Собирайся. Мы едем домой.
– Я не…
– Ветрова, – перебил он, и в его голосе прозвучали те самые властные нотки, которые меня бесили и заводили одновременно. – Позлилась, поупрямилась и хватит. Поехали домой.
– Здесь мой дом! – взвизгнула я, вскакивая с дивана и отступая на шаг назад, словно он собирался меня покусать (хотя, судя по его взгляду, этот вариант он тоже рассматривал). – Здесь! Среди этих обоев в цветочек и запаха жареного лука! А там… там просто золотая клетка, из которой меня выставили!
– Тебя никто не выставлял, – прорычал Дамир, и жилка на его виске начала пульсировать в опасном ритме. – Ты ушла сама. Устроила драму на ровном месте и сбежала.
– Драму⁈ – я театрально всплеснула руками, краем глаза замечая, что мои братья сидят на диване, как каменные истуканы с острова Пасхи. В комнате была такая тишина, что слышно было, как гудит холодильник на кухне.
– Ты продал меня моему отцу! – продолжала, набирая обороты. Мне хотелось орать, топать ногами и швыряться предметами. Не потому что я всё ещё так сильно злилась, а потому что мне нужно было увидеть реакцию. Мне нужно было увидеть, что ему не всё равно. – Ты всё решил за меня!
– Я обеспечил тебе безопасность! – рявкнул в ответ, делая ещё один шаг. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный и злой. – Ты хоть знаешь, что творилось эти две недели? Ты хоть раз ответила на звонок? Я оборвал тебе телефон! Я дежурил у вашего дома, пока меня твоя мать не прогнала шваброй!
Мама в углу деликатно кашлянула, но промолчала.
Я закусила губу, чтобы скрыть предательскую улыбку. Шваброй? Серьезно?
Внутри меня всё пело и плясало. Он злился. Он был в бешенстве.
Господи, какой же он красивый, когда орет. Эта щетина, эти горящие глаза, этот распахнутый ворот рубашки… Мне хотелось вцепиться ему в волосы и поцеловать.
Но я держалась.
Я должна была доиграть эту сцену. Я должна была заставить его побегать за мной, помучиться, как мучилась я эти две недели без него.
– Ах, ты звонил⁈ – ткнула его пальцем в твердую грудь. – А голубиную почту не пробовал? Я, может, ждала, что ты приедешь на белом коне и споешь серенаду под окном! А ты… ты просто пришел и командуешь! «Собирайся»! Я тебе что, солдат-срочник?
– Кира, – его голос упал до опасного шепота. – У тебя ровно три минуты. Либо ты одеваешься и идешь сама, либо я выношу тебя отсюда прямо так.
– Ты не посмеешь! Это киднеппинг! Рома, скажи ему!
Я обернулась к брату за поддержкой.
Рома медленно перевел взгляд с меня на Дамира, оценил степень бешенства моего мужа, потом посмотрел на маму и… отвернулся к телевизору, где шли новости.
– Разбирайтесь сами, – буркнул он. – Я в семейные разборки не лезу. Чревато.
– Предатели!
– Две минуты, – отчеканил Дамир, глядя на часы.
– Я никуда не поеду! Я тут прописана! У меня тут… личная жизнь! Я, может, крестиком вышивать начала!
– Ты иголку в руках держать не умеешь, – отрезал он. – Ты умеешь только выносить мне мозг. И, судя по всему, тебе это доставляет извращенное удовольствие.
– Да! Доставляет! – крикнула ему в лицо. – Потому что ты заслужил! Ты тиран! Деспот! Абузер!
– А ты истеричка. Невыносимая, взбалмошная, сумасшедшая истеричка.
Мы стояли нос к носу, тяжело дыша. Искры летели такие, что можно было прикуривать. Я видела своё отражение в его черных зрачках и видела, как сильно он хочет сграбастать меня в охапку.
И я этого хотела. До дрожи в коленях.
– Ненавижу тебя.
– Взаимно, – прорычал он. – Время вышло.
Дамир резко наклонился, подхватил меня под бедра и закинул на плечо, как мешок с картошкой. Легко, непринужденно, игнорируя мой возмущенный визг.
– Пусти! Тагиров, ты охренел⁈ Поставь меня на место! Я буду жаловаться в ООН!
Я колотила его кулаками по спине, дрыгала ногами, но он даже шага не сбавил.
– Галина Петровна, – вежливо (насколько это возможно, когда у тебя на плече визжит жена) кивнул он моей маме. – Спасибо за гостеприимство. Извините за шум. Мы уезжаем.
Мама, которая всё это время стояла молча, скрестив руки на груди, вдруг широко улыбнулась.
– Да забирай, Господи. Хоть высплюсь сегодня.
– Мама!!! – завопила я, когда Дамир уже выносил меня в коридор.
– Счастливо, доча! Звони! – донеслось мне вслед.
Дамир пинком открыл входную дверь. Я висела вниз головой, глядя на его мощную спину и задницу, обтянутую дорогими брюками, и чувствовала, как внутри разливается пьянящее чувство торжества.
Он пришел. Он забрал. Он разозлился.
– Ты мне за это заплатишь! – крикнула я для проформы, когда он запихивал меня в машину. – Я тебе такую жизнь устрою!
Дамир захлопнул дверь, обошел капот, сел за руль и повернулся ко мне. Он был взлохмаченный, злой как черт, но глаза его горели.
– Ты мне уже устроила. Две недели ада. Теперь моя очередь.
