Текст книги "Танцовщица (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 32

Я стояла перед зеркалом, прикладывая к себе темно-зеленое бархатное платье, и пыталась унять дрожь в руках.

В голове не укладывалось. Просто не укладывалось.

Моя мама – женщина, которая экономила на пакетах в супермаркете и штопала мне колготки в школу – двадцать лет молчала о том, что мой отец – один из самых богатых людей страны. Рустам Амиров. Олигарх. Строительный магнат.

Я должна была посмотреть ей в глаза. Я должна была спросить: «Как?». Как она могла жить в нищете, зная, что один звонок мог изменить всё? Гордость? Страх? Или она настолько его ненавидела, что предпочла стереть его из памяти вместе с деньгами?

– Кира, мне нужно работать. У меня вообще-то есть дела, – раздался голос Дамира.

Я посмотрела в отражение. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Вид у него был, как всегда, безупречный и слегка раздраженный. Рубашка расстегнута на одну пуговицу, рукава закатаны – верный признак того, что он уже погрузился в режим «бизнес-акулы».

– Подождет твоя работа, – отрезала я. – Ты как себе это представляешь? Я поеду к матери одна, чтобы устроить ей допрос с пристрастием о моем новоиспеченном папаше? Без мужа? Это не обсуждается, Дамир. Ты едешь со мной. Ты эту кашу заварил, тебе и ложку держать.

Дамир тяжело вздохнул, глядя на меня своим фирменным тяжелым взглядом.

– Я не могу, Кира. У нас слияние с логистами висит на волоске. Ильдар ждет отчеты.

– Ильдар подождет. А моя нервная система – нет. Если я поеду одна, я там либо разрыдаюсь, либо разнесу мамин дом. Тебе оно надо?

Он молчал, изучая меня. Потом его взгляд скользнул ниже, на то самое бархатное платье, которое я все еще прижимала к телу. У него был глубокий вырез и разрез до бедра. Красивое. Дерзкое.

– Ты в этом не поедешь, – заявил он тоном, не терпящим возражений, кивнув на вешалку.

Я прищурилась.

– Это еще почему?

– Потому что ты едешь к маме в хрущевку, а не на прием к английской королеве. И потому что в этом платье у тебя видно… слишком много души.

– У меня красивая душа, Тагиров. И ноги тоже ничего.

– Я в курсе про ноги. Но смотреть на них буду только я. Надень джинсы.

– Еще чего!

– Кира, – в его голосе прозвучали предостерегающие нотки.

– Дамир.

Мы сверлили друг друга глазами.

Но за моим внешним упрямством и демонстративной стервозностью скрывалось кое-что еще. Я смотрела в его черные, жесткие глаза, и вместо того, чтобы злиться по-настоящему, вдруг почувствовала, как внизу живота всё сжимается в тугой, пульсирующий узел.

Ну, вот как он это делает? Раньше бы я разнесла все к чертям, что бы сделать все по своему. А сейчас, любая наша перепалка, это «бабочки в животе» и мокрые трусы.

Я остро, до дрожи в коленях хотела, чтобы он перестал говорить. Я хотела, чтобы он шагнул ко мне, грубо прижал к стене, вдавливая своим твердым телом в жесткую поверхность, и заставил меня замолчать единственным действенным способом.

Хотела чувствовать его тяжелые руки на своей талии, хотела, чтобы он смял эту дорогую ткань или сорвал её вовсе. Мне нужно было, чтобы он выбил из меня этот мандраж перед встречей с мамой, выжег страх своим весом, своей властью, своим запахом. Я хотела, чтобы он доказал, что эти ноги – и всё, что выше – действительно принадлежат только ему. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Мои губы приоткрылись, я неосознанно провела по ним языком, и дыхание сбилось, став прерывистым и тяжелым.

Дамир прищурился.

Он заметил. Конечно, он заметил.

Его взгляд изменился мгновенно – из раздраженно-делового он стал темным, тягучим, сканирующим.

Да… иди ко мне. Возьми меня…

Дамир медленно оттолкнулся от косяка. Воздух между нами наэлектризовался так, что, казалось, искры посыплются. Он сделал шаг ко мне – хищный, плавный, неотвратимый.

Господи боже мой. Как я раньше без него жила…

– Ты нарываешься, жена, – прорычал он тихо, вибрирующим баритоном, от которого у меня мурашки побежали по внутренней стороне бедер.

Я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает лицо, но взгляда не отвела. Я буквально чувствовала фантомное касание его рук на своем теле.

В этот момент из гостиной донесся бодрый голос Ильдара, разрушая густую, пропитанную эротикой атмосферу, как кирпич, брошенный в витрину:

– Эй, голубки! Вы там долго еще ворковать будете? Кофе остывает, а графики сами себя не нарисуют!

Я разочарованно выдохнула, чувствуя, как реальность возвращается, окатывая холодной водой.

– О, слышишь? Твой друг пришел. Отлично.

Я бросила платье на кровать и подошла к Дамиру вплотную, почти касаясь его грудью. Подняла руки и начала поправлять воротник его рубашки, намеренно касаясь пальцами горячей кожи на его шее.

– Иди и скажи ему, что у тебя сегодня выходной. Семейные обстоятельства. Форс-мажор. Жена в истерике… или в экстазе. Выбери любой вариант.

Дамир перехватил мою руку, сжимая запястье своими длинными пальцами. Он поднес мою ладонь к своим губам, не отрывая от меня взгляда, полного обещаний, от которых у меня снова перехватило дыхание.

– У меня не бывает выходных, Кира.

– Значит, сегодня будет первый, – я высвободила руку, проведя ладонью вниз по его твердой груди, и ткнула пальцем в грудь – Потому что если ты меня сейчас бросишь одну… Я надену прозрачное платье. И пойду в нем не к маме, а прямо к тебе в офис. Клянусь.

Уголок его губ дрогнул в той самой ухмылке, от которой я теряла волю.

– Шантажистка.

– Учусь у лучших, любимый. Учусь у лучших.

Он закатил глаза, но я видела, что он сдался. И не только из-за шантажа. Он тоже этого хотел. Дамир резко развернулся и пошел в гостиную, чтобы, судя по всему, разрушить день Ильдара и спасти мой.

– Ильдар! – рявкнул он, и в его голосе слышалось нетерпение. – Сворачивайся. Мы уезжаем.

– В смысле⁈ – донесся возмущенный вопль друга. – А отчеты⁈

– А отчеты подождут. У моей жены… – Дамир сделал паузу, и я кожей почувствовала, как он ухмыляется, – … педагогический зуд. И мне нужно срочно его унять.

Я хмыкнула, чувствуя победное тепло внутри, и потянулась за джинсами. Ладно, так и быть. Надену джинсы. Но только сегодня.

* * *

В салоне было жарко. Климат-контроль работал на совесть, пытаясь компенсировать промозглую московскую осень за окном, но мне казалось, что температура повышается не из-за печки, а из-за моего собственного нервного напряжения.

Мы ехали к маме. Сказать ей, что я вышла замуж за олигарха, – это одно. Сказать ей, что мой сбежавший папаша нашелся и требует встречи, – это совсем другое. Это как кинуть гранату в костер и ждать, кого первым накроет осколками.

Я поерзала на сиденье, чувствуя, как шерстяное пальто начинает душить.

– Жарко, – буркнула я, расстегивая пуговицы. – Ты можешь убавить? Или ты решил запечь меня заранее, чтобы маме досталось готовое блюдо?

– Не ной, – отозвался Дамир, не отрывая взгляда от дороги. – Тебе полезно прогреться. У тебя руки ледяные.

Я фыркнула и решительно стянула с плеч пальто, отбрасывая его на заднее сиденье.

Освободившись от тяжелой шерсти, я с наслаждением выдохнула, расправляя плечи и потягиваясь.

– Твою мать…

Звук тормозов был коротким, но резким. Машина клюнула носом, и меня качнуло вперед.

Я удивленно повернулась к Дамиру.

– Ты чего творишь? Нам едва в зад не въехали…

Я осеклась, потому что Дамир смотрел не на дорогу. Он смотрел на меня. Точнее, на то, что открылось его взору после того, как я избавилась от верхней одежды.

Его взгляд был черным, тяжелым и, мягко говоря, недобрым. Он скользил по моей груди, которая, надо признать, выглядела весьма эффектно.

На мне были джинсы – те самые, с завышенной талией, которые он так настойчиво требовал надеть, чтобы я выглядела «прилично» перед мамой. Но вот с верхом я решила поэкспериментировать.

Это был корсет. Бельевой, кружевной, телесного цвета с черными косточками. Он утягивал талию и приподнимал грудь так высоко, что казалось, она держится там исключительно на честном слове и силе гравитации. Сверху была накинута расстегнутая рубашка, но она сползла с плеч, открывая весь «вид» целиком.

– Что. Это. Такое? – раздельно произнес Дамир. Его голос упал до той опасной отметки, когда у подчиненных обычно начинается нервный тик.

Я невинно похлопала ресницами, поправляя край корсета, отчего грудь качнулась, и Дамир скрипнул зубами.

– Одежда, Дамир. Элемент гардероба. Называется корсет. Очень модно в этом сезоне.

– Это не одежда, Кира! Это нижнее белье! Ты едешь к матери! Ты в своем уме?

– А что не так? – я искренне (ну, почти) удивилась. – Ты сам сказал: «Надень джинсы». Цитата: «Никаких платьев с разрезами, надень обычные джинсы».

Я хлопнула ладонью по своему бедру, обтянутому денимом.

– Вот. Джинсы. Синие. Плотные. Закрывают ноги полностью. Я выполнила твое требование на сто процентов. Чего ты теперь злишься?

– Я злюсь, потому что ты издеваешься надо мной! – прорычал он. – Я сказал про джинсы, подразумевая, что сверху будет свитер! Или футболка! Или мешок из-под картошки! Но не… это!

Он махнул рукой в сторону моего декольте.

– У тебя там… все наружу!

– Ничего не наружу, – я демонстративно посмотрела вниз. – Все самое важное прикрыто. И вообще, мне нравится. Это стильно. Джинсы и корсет – это классика стрит-стайла.

– Это классика борделя, – отрезал он. – Застегни рубашку. Сейчас же.

– Не хочу.

– Кира!

– Дамир!

Мы снова сверлили друг друга глазами. В машине искрило так, что можно было заряжать телефоны без проводов.

Но вместо того, чтобы отвести взгляд или продолжить бессмысленный спор о пуговицах, я вдруг почувствовала, как злость трансформируется в тягучее, тяжелое желание. Оно накрыло меня еще дома и теперь, подогретое нашей стычкой, требовало выхода.

Я смотрела на его сжатые челюсти, на жилку, бьющуюся на виске, и понимала: мы оба на пределе.

– Знаешь, Тапиров, – промурлыкала я, меняя тон с агрессивного на вкрадчивый. – Ты слишком много говоришь о морали для человека, который сейчас раздевает меня глазами.

Я медленно опустила руку. Моя ладонь легла на его колено, обтянутое дорогой тканью брюк. Я почувствовала, как его мышца под моей рукой мгновенно стала каменной.

– Убери руку, Кира.

– Зачем? – я провела ладонью выше, по внутренней стороне бедра, с наслаждением отмечая, как сбилось его дыхание.

Подалась вперед, игнорируя тесноту салона, и моя рука скользнула к самому центру его выдержки. К ширинке.

И тут моя победная ухмылка стала еще шире.

Там было твердо. Не просто твердо – там был камень. Он был возбужден до предела, и никакие разговоры о «мамином воспитании» не могли этого скрыть.

Я сжала его через ткань, наслаждаясь тем, как он судорожно втянул воздух сквозь зубы.

– Оу, – протянула я с наигранным удивлением, глядя ему в глаза. – А кто это у нас тут такой лицемер? Ругаешь меня за разврат, а у самого «бойцовская готовность»?

Дамир рыкнул. Это был звук зверя, у которого лопнуло терпение.

Он перехватил мою руку, но не убрал её, а с силой вдавил в себя, давая прочувствовать размер проблемы. Его глаза потемнели, зрачки затопили радужку.

– Снимай джинсы, – приказал он. Голос был низким, грубым, не терпящим возражений.

– Что? – я моргнула, хотя сердце уже галопом неслось в груди.

– Снимай чертовы джинсы, Ветрова. Сейчас же. Или я их разорву.

Я усмехнулась, чувствуя торжество. Я выиграла этот спор.

– А теперь признай, – прошептала, потянувшись к пуговице на поясе, – что платье было бы гораздо удобнее.

Он не ответил. Он просто рванул меня на себя, перетаскивая через центральную консоль, не заботясь о том, что рычаг коробки передач впивается мне в бок.

В машине было тесно, неудобно и жарко, как в аду. Но нам было плевать.

Я извивалась ужом, пока он лихорадочно расстегивал свои брюки. Мои движения были резкими, нетерпеливыми.

– Иди ко мне, – выдохнул он, и в следующий миг вошел в меня.

Резко. Глубоко. До упора.

Я вскрикнула, запрокидывая голову и ударяясь затылком о крышу авто, но боли не почувствовала. Только ослепляющую вспышку удовольствия. Он заполнил меня целиком, растягивая, присваивая, заставляя забыть, где мы и кто мы.

– Дамир… – простонала я, вцепляясь в его плечи, потому что земля – или в данном случае пол машины – уходила из-под ног.

Это был не тот секс, что в спальне. Это был быстрый, животный голод. Мы стояли на обочине оживленной трассы, мимо проносились машины, а мы сходили с ума в тонированном салоне.

Он двигался мощно. Его руки сжимали мои ягодицы.

Я чувствовала каждый толчок, каждый дюйм, и отвечала ему с той же яростью.

Мы кусались, царапались, хватали ртом воздух. Корсет сдавливал грудь, поднимая её высоко, и Дамир не сводил с неё потемневшего взгляда, пока его рука грубо сминала кружево.

– Моя, – рычал он мне в губы, вдалбливаясь в меня так, словно хотел поставить клеймо изнутри. – Бешеная. Невыносимая. Моя.

Я не могла говорить. Я могла только стонать и двигаться в его ритме, чувствуя, как внутри нарастает лавина. Адреналин от опасности быть замеченными и от его напора смешался в гремучий коктейль.

Разрядка накрыла нас одновременно. Я закричала, заглушая шум трассы, и меня выгнуло дугой в его руках. Дамир зарычал, сжимая меня в стальных объятиях, изливаясь в меня горячими толчками, которые, казалось, никогда не закончатся.

Мы замерли, тяжело дыша, переплетенные конечностями в неудобной позе. В салоне пахло сексом и нашими духами.

Тишина возвращалась медленно. Сначала стук сердца в ушах, потом шум проезжающих машин, потом – его дыхание у меня на шее.

Дамир уткнулся лбом мне в плечо, восстанавливая контроль. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь.

– Ты сумасшедшая, – прохрипел он наконец, не разжимая рук.

Я провела рукой по его взмокшим волосам, чувствуя странную, пьянящую нежность пополам с триумфом.

– Я просто практичная. Теперь мы оба расслаблены. И можно ехать к маме.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах все еще плескалась тьма, но губы тронула кривая ухмылка.

– Одевайся, – скомандовал он, шлепнув меня по бедру. – Пока я не передумал и не развернулся домой.

Я кое-как перебралась обратно на свое сиденье, натягивая злосчастные джинсы. Тело приятно ныло, в голове была звенящая легкость.

Глава 33

Машина остановилась у старых, покосившихся ворот, выкрашенных в ядрено-зеленый цвет. Этот цвет всегда меня бесил, но мама купила пять банок по акции, и с тех пор наш забор сиял как радиоактивный кузнечик на фоне серого подмосковного пейзажа.

– Это здесь? – спросил Дамир, скептически оглядывая наш «родовой замок».

Дом был старым, деревянным, с пристройкой из кирпича, которую мои братья возводили три года, матерясь и проклиная кривые руки друг друга. По сравнению с пентхаусом Тагирова это выглядело как сарай для хранения его газонокосилок.

– Добро пожаловать в реальный мир, Нео, – хмыкнула я, пытаясь разглядеть свое лицо в зеркале заднего вида.

Губы припухли и горели, на шее расцветало красное пятно (вот же мстительный гад!), а волосы выглядели так, будто я ехала, высунув голову в окно. Что, в принципе, недалеко от истины. Я попыталась пригладить этот хаос, но быстро поняла, что без расчески тут делать нечего.

– Я выгляжу как женщина легкого поведения, которую покатали на тракторе.

– Ты выглядишь как женщина, которую хорошо… любили, – исправил Дамир, расстегивая ремень. – И перестань дергаться.

Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим – пахло прелыми листьями, дымом из чьей-то бани и сыростью. Осенняя грязь тут же попыталась засосать мои кроссовки (слава богу, я не надела шпильки, иначе оставила бы их здесь навечно).

Дамир обошел машину и взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими – жестко, уверенно. Он оглядывал двор хозяйским, оценивающим взглядом: тут крыша просела, там забор заваливается. Я видела, как в его голове уже работает калькулятор и план реконструкции.

– Расслабься, Боб-Строитель, – шепнула я, сжимая его ладонь. – Мы здесь не для ремонта. Имей в виду: мои братья – это не совет директоров. Они простых путей не ищут и вежливости не обучены.

– Я справлюсь.

Мы прошли по скрипучим мосткам к крыльцу.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я подняла руку и постучала.

Тишина. Потом послышались тяжелые шаги, от которых, казалось, вибрировали половицы в прихожей.

Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Рома. Мой средний брат.

Он был огромным. Если Дамир был высоким и жилистым, как атлет, то Рома был похож на шкаф, который забыли вынести из спортзала. Широкий, квадратный, в майке-алкоголичке, открывающей забитые татуировками руки, и в трениках с пузырями на коленях.

Рома окинул нас взглядом. Сначала меня – с прищуром, оценивая мой растрепанный вид, опухшие губы и «творческий беспорядок» на голове. Потом перевел тяжелый взгляд на Дамира, который выглядел как инопланетянин в своем дорогом джемпере на фоне нашего облупившегося крыльца.

Губы брата растянулись в кривой ухмылке, обнажив щербинку между зубами.

– О, явилась, – пробасил он, лениво почесывая живот через майку. – Блудная дочь вернулась. Чего, бордель закрыли на санобработку, или тебе отгул дали за стахановский труд?

Я почувствовала, как Дамир рядом со мной мгновенно превратился в камень. Воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Его пальцы выпустили мою ладонь, сжимаясь в кулак, и он сделал резкий, угрожающий шаг вперед.

Он не понимал. В его мире за такие слова бьют морду или уничтожают бизнес. Он воспринял это как прямое оскорбление, которое нужно смыть кровью.

Но я знала Рому. Это был его язык любви. Кривой, грубый, но любовь.

Я быстро выставила руку, упираясь ладонью в твердую, как бетонная плита, грудь мужа, останавливая его рывок.

– Тихо, Волков, свои, – шепнула я ему, чувствуя, как бешено колотится его сердце под моей ладонью.

Дамир замер, сверля Рому уничтожающим взглядом, но с места не сдвинулся.

Я повернулась к брату и расплылась в такой же наглой ухмылке.

– На повышение пошла, Рома. Теперь я там генеральный директор по связям с общественностью. А ты чего в проходе застрял? Раскабанел на маминых пирожках так, что в двери не проходишь, или просто забыл, как ноги переставлять?

Рома загоготал – громко, раскатисто, так, что с крыши, кажется, вспорхнули голуби.

– Язва, – с одобрением констатировал он, наконец отлепляясь от косяка и освобождая проход. – Мелкая, а яду на троих хватит. Заходите, чего встали? Предупреждаю мать злая.

Он посторонился, пропуская нас в темную прихожую, пахнущую старой обувью и жареным луком.

– А это что за франт с тобой? – кивнул он на Дамира, когда мы перешагнули порог. – Охрана? Или ты его в карты выиграла? Вид у него такой, будто он сейчас санитаров вызовет.

Дамир медленно повернул голову к Роме. В тесном коридоре два этих огромных мужика смотрелись как два медведя в одной берлоге.

– Муж, – коротко бросила я, снимая кроссовки.

Рома поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.

– Кто⁈

– Муж, Рома. Законный. Со штампом и кольцом.

Брат перевел взгляд на Дамира, потом на меня, потом снова на Дамира.

– Да ладно? Этот? Тебя? Замуж?

– А что не так? – процедил Дамир ледяным тоном.

Уф, а это мы только в прихожую вошли. Может и правда нужно было приехать одной.

Рома хмыкнул, ничуть не впечатлившись.

– Да нет, все так. Просто я думал, у тебя вкус получше будет, мужик. Она ж бешеная. Мы думали, ее только в цирк сдать можно, тигров пугать.

– Рома! – рявкнул из глубины дома голос мамы. – Кто там пришел?

– Кирка приехала! – гаркнул он в ответ. – И мужика какого-то притащила! Говорит, муж!

Из кухни послышался грохот, будто кто-то уронил кастрюлю.

– Проходи, – Рома хлопнул Дамира по плечу своей тяжелой лапой так, что обычный человек сложился бы пополам. Дамир даже не шелохнулся, только брезгливо скосил глаза на руку брата.

Я взяла Дамира за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают мои до боли.

– Ты как?

– Я пытаюсь понять, – ответил он тихо, наклоняясь к моему уху, – это у вас такой вид психологического насилия или вы реально так общаетесь?

– Мы так живем. Добро пожаловать в семью, дорогой. Держись. Там еще четверо таких же. И ради бога не принимай все близко к сердцу, то что они говорят.

Мы прошли дальше по коридору, где половицы скрипели под ногами так жалобно, словно умоляли о пощаде. Воздух в доме был густым, плотным, настоянным на запахе жареного лука, старой древесины, мужского дезодоранта и какой-то неуловимой, уютной тесноты.

Гостиная, в которую мы попали, была крошечной для того количества тестостерона, что в ней находилось. Обои в цветочек, явно поклеенные еще при царе Горохе, местами отходили от стен, а в углу бормотал старый телевизор. Но главным элементом интерьера была не мебель.

Главным было то, кто на ней сидел.

Диван, старый, продавленный, накрытый пледом в клетку, казалось, сейчас треснет по швам и рассыплется в труху. На нем, плечом к плечу, как атланты, уставшие держать небо, сидели мои братья.

Четверо. Плюс Рома, который зашел следом за нами, перекрыв собой единственный путь к отступлению.

Они были огромными. Не просто высокими или спортивными, как Дамир. Они были широкими, монументальными, словно их вытесали из цельных кусков гранита. Их отец, покойный, был мужиком мощным – кузнецом работал, подковы гнул голыми руками. И сыновья пошли в него. Генетика в нашей семье не отдыхала, она пахала в три смены, штампуя богатырей.

Виталик, самый старший, с бородой лопатой, чистил мандарин, и в его лапище фрукт казался оранжевой ягодой. Близнецы, Пашка и Сашка, спорили о чем-то, толкая друг друга локтями, отчего диван жалобно стонал. И самый младший, Димка, который был всего на год старше меня, но уже раздался в плечах так, что в дверные проемы проходил боком.

Когда мы вошли, в комнате повисла тишина. Четыре пары глаз – таких же голубых и наглых, как у меня – уставились на Дамира.

Дамир замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки. Он привык к совещаниям с акулами бизнеса, к словесным дуэлям с бандитами в дорогих костюмах. Но здесь… Здесь он оказался в клетке с медведями. В его идеально сидящем джемпере, с укладкой и часами за миллион он смотрелся как инородное тело, как бриллиант, упавший в тарелку с пельменями.

– Опа, – сказал Виталик, закидывая дольку мандарина в рот. – Цирк приехал.

– Это что за фраер? – лениво поинтересовался Пашка, оглядывая Дамира с ног до головы с таким видом, будто оценивал, сколько мяса можно получить с этой туши.

– Муж, – повторил Рома из-за нашей спины, и в его голосе слышалось предвкушение шоу. – Кирка замуж выскочила.

Братья переглянулись. Потом синхронно, как по команде, начали подниматься.

Комната мгновенно стала еще меньше. Они встали стеной, заслоняя собой свет из окна, телевизор и вообще всё пространство. Дамир был высоким, метр девяносто, но на фоне этой живой горы мышц в растянутых майках и трениках он казался… изящным.

– Муж, значит? – прогудел Виталик, подходя ближе. Он вытер липкие от сока руки о штаны и протянул ладонь. – Ну здорово, муж. Живой хоть? Или она тебя уже довела, что ты сам сюда пришел сдаваться?

Дамир, к его чести, не дрогнул. Он выпустил мою руку и пожал протянутую ладонь. Жестко, уверенно. Виталик сжал пальцы, проверяя на прочность. Дамир сжал в ответ. У них началась немая дуэль на рукопожатиях, от которой у обоих побелели костяшки.

– Живой, – спокойно ответил Дамир, глядя брату в глаза. – Пока справляюсь.

– Пока, – хмыкнул Сашка. – Это ключевое слово.

И тут зазвенела посуда.

Из кухни, которая виднелась через арочный проем (без двери, потому что дверь Димка вынес плечом еще в девятом классе), вышла мама.

Она вытирала руки вафельным полотенцем. На фоне своих сыновей она казалась статуэткой, но все в этой комнате знали: эта статуэтка сделана из титана и управляет этими пятью танками одним движением брови.

Мама остановилась, уперла руки в бока и окинула нас взглядом. Сначала меня – с прищуром, сканируя на предмет повреждений. Потом Дамира. Долго, въедливо, с головы до пят.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Братья даже дышать перестали, ожидая вердикта.

Мама вздохнула, покачала головой и вдруг выдала, глядя прямо на Дамира:

– Так. Если ты привез её обратно – то зря бензин жег.

– Простите?

– Я говорю: возврата нет. Гарантийный срок истек двадцать лет назад, когда она научилась говорить и перестала молчать. Товар обмену и возврату не подлежит.

Братья грохнули хохотом.

– Мама! – возмутилась я, краснея.

– А что «мама»? Взял – мучайся. У нас в семье правило: что с возу упало, то не вырубишь топором. Или как там… В общем, увози. Назад не приму, у меня только в доме тихо стало, я хоть сериалы слышать начала.

Она повернулась к Дамиру и, уже серьезнее, но с той же специфической искоркой в глазах, добавила:

– Чек не дам, инструкцию по эксплуатации потеряла. Кормить три раза в день, если злая – кидать шоколадку и отбегать на безопасное расстояние. Справишься – молодец. Не справишься – твои проблемы, зятек. Жалобную книгу я сожгла.

Дамир стоял, глядя на мою маму. Я видела, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, потом осознание, а потом… искреннее веселье. Уголки его губ поползли вверх.

– Инструкцию я уже методом тыка составил, Галина… – он сделал паузу.

– Петровна, – подсказала мама. – Или просто теща, если смелый.

– Галина Петровна, – он кивнул, и в этом жесте было уважение. – Шоколадками запася. Возвращать не планировал. Комплектация меня устраивает, даже с дефектами характера.

– О как, – Виталик присвистнул. – «Дефекты характера». Это он тебя, Кирка, еще мягко.

– Ну, раз устраивает, – мама махнула рукой в сторону кухни, где на плите что-то шкворчало и парило, – тогда проходите. Борщ стынет. И вы, оглоеды, – она рявкнула на сыновей так, что они синхронно втянули головы в плечи, – хватит таращиться! Стулья несите! У нас гость.

Она развернулась и ушла командовать на кухню.

Братья тут же зашевелились, потеряв интерес к «дуэли взглядами». Виталик хлопнул Дамира по спине так, что тот качнулся вперед.

– Ну, зятек, пошли жрать. Если ты выжил после Кирки, то мамин борщ тебя точно не добьет. Хотя там чеснока столько, что вампиры за километр дохнут.

Дамир посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Куда я попал?».

– Я предупреждала, – шепнула, беря его под руку. – Это Спарта, муж. Выживает сильнейший.

– Я начинаю понимать, в кого ты такая.