Текст книги "Смена формы (ЛП)"
Автор книги: Кэсси Александер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
ГЛАВА 18
Мы пошли по улице, немного в сторону станции, потом свернули налево, и Олимпио остановился перед аптекой.
– Нам нужно пять долларов.
Я не была в том положении, чтобы отказывать ему в таких мелочах, и отдала ему те деньги, что не потратила сегодня утром на завтрак.
– Отлично. Стой тут, – бросил он и зашёл в магазин без меня.
Я осталась ждать под палящим солнцем. Как раз когда я начала подозревать, что он меня кинул и выскользнул через чёрный ход, Олимпио вернулся.
– Вот. – Он протянул мне маленький фонарик, без упаковки, зато с батарейками внутри и горсть мелочи. Я сунула сдачу обратно в карман, и он повёл меня дальше.
***
Мы прошли через несколько переулков, потом между домами, миновали ещё один проход и наконец оказались у широкого бетонного жёлоба, в который выходили ливнёвки. Он был такой огромный, будто его проложили для великанов. По обеим сторонам жёлоба тянулись самодельные навесы из кусков брезента. Мы быстро пробирались мимо них, стараясь не тревожить тех, кто дремал внутри.
– Это Текато-Таун, – объявил Олимпио. – Текато – это…
– Я знаю, кто такие текато, – оборвала я.
Мы начали спускаться по крутому, покрытому граффити склону, откидываясь назад, чтобы не потерять равновесие. Я мысленно порадовалась, что сегодня надела кроссовки. Повсюду валялись осколки стекла, как жаль, что не взяла перчатки.
– Твой дед мог бы их вылечить? – спросила я.
Олимпио хмыкнул, задумавшись.
– Нет. Вряд ли. Чтобы вылечиться, надо хотеть вылечиться. Я никогда не встречал текато, который хотел бы избавиться от зависимости до конца. Они все немножко влюблены в свой наркотик. А почему ты спрашиваешь?
Я мельком глянула на навесы, которые уже исчезали за бетонным краем горизонта.
– 💯Мой брат. Он мог бы спать где-то там. – Скорее всего, он там не был, скорее всего, он ночевал в приюте для бездомных, но я специально не спрашивала, где он останавливается, когда видела его в последний раз.
Моя нога поехала по скользкой поверхности, и я едва не упала, чуть не выставив руку, чтобы удержаться.
– Чёрт!
– Значит, это твой призрак. Он тебя преследует, – спокойно сказал Олимпио, добежав до низа и сделав пару прыгающих шагов, чтобы приземлиться на испачканный грязью бетон. Я спустилась за ним, куда менее изящно.
– Может, тебе стоит сходить к моему деду. Даже если он не сможет помочь брату, он поможет тебе.
– С чего это мне нужна помощь?
– Он преследует тебя – твои тревоги. Он истощает твою энергию, он крадёт твой дух.
Я фыркнула:
– Да, значит он меня преследую много лет. – Я чуть было не рассказала про маму, но вовремя прикусила язык. Он был просто парень, ему не нужны были мои проблемы.
– Почему они не спят внизу? – спросила я, когда мы добрались до ровного дна жёлоба.
– Из-за ливневых паводков. Всё смывает. И нас тоже, если пойдёт дождь.
Хм. Сегодня, как всегда, было душно, но солнце по-прежнему палило.
Внизу мы направились к трём круглым металлическим туннелям, уходившим под улицу и дальше вниз. Они выглядели как начало какой-то мрачной шутки: будто дьявол предлагает тебе выбрать дверь.
– Откуда ты столько всего знаешь? – спросила я.
– Все тут играют в детстве. Когда ты маленький, тебе рассказывают истории про Ла Льорону, те самые, которыми мамы пугают, чтобы ты не ходил сюда. Когда становишься старше, приводишь сюда других ребят, чтобы побить их. – Мы сделали несколько шагов внутрь туннеля. – Он выходит на той стороне центра города. Я знаю, где выход, но никогда не проходил весь путь до конца.
Входы в туннели были покрыты граффити, на полу валялись камни и битое стекло. Я заметила оранжевый колпачок от инсулинового шприца.
Олимпио продолжал:
– Здесь много эха. Здесь точно обитают призраки. Хотя я иногда думал: а вдруг все эти звуки, которые ты слышала, были просто тем, что в конце туннеля кого-то избивали? – Он включил фонарик. – Теперь мы просто пойдём обратно тем же путём, только под землёй. Смотри под ноги, тут полно игл.
Мы шли медленно, пригнувшись, и перед каждым шагом водили фонариком по полу. Запах здесь стоял металлический, будто во рту чувствуешь вкус свежей крови, с примесью мокрой ржавчины. На полу валялись небольшие ветки, я гадала, откуда их принесло, где вообще ближайший парк? Ещё тут были презервативы, погнутые ложки, изредка попадались стреляные гильзы. Граффити предупреждали, что это территория «Трёх крестов», потом «Рейнас», потом шли другие имена, выцветшие и неразборчивые. Надписей было столько, что становилось ясно: на самом деле тут никто не правит.
– Почему она плачет? В твоих историях? – прошептала я Олимпио, и шёпот поплыл вокруг, словно эхо в дышащем лёгком.
– Кто-то убил её детей.
– Ослица?
– Нет. Ослиная Леди – она по ночам под вокзалом. Она другая. Кто-то застрелил её осла, а потом она сама стала им… Не спрашивай меня как. – Он обернулся, посветив фонариком себе в лицо: тени легли так жутко, что казалось, будто из темноты смотрит кто-то чужой. Он заговорил снова, медленно, будто ему стоило усилий объяснять всё тому, у кого, по его мнению, совсем нет воображения. – Ла Льорона влюбилась в того, кто её не любил. Она убила своих детей, чтобы быть с ним, но он всё равно её не полюбил. Тогда она покончила с собой, и теперь бродит у рек и хватает чужих детей. И это место иногда бывает похоже на реку.
Он опустил луч фонарика к полу и пошёл дальше.
– Это же старая легенда. Вроде бы она случилась где-то далеко отсюда?
– И что?
– Да просто… вряд ли она теперь бродит по ливнёвке там, где зимой бывает снег.
Олимпио бросил на меня сердитый взгляд через плечо.
– Я уже ничего не слышу… давай вернёмся, – сказал он, и тут вой накрыл нас, раскатившись эхом по узкому туннелю.
Я вскрикнула, Олимпио подпрыгнул, и фонарик выпал у него из рук, звякнув о металлический пол.
– Тсс! – Я схватила фонарик.
– Пошли, пошли, пошли… – Олимпио дёргал меня за рукав, пытался выхватить у меня фонарик, его пальцы скользили по моим.
– Подожди, ладно? Кто там?
– Una abuela, – донёсся голос. – ¡Una abuela necesitada!
Я посмотрела на Олимпио с просьбой перевести.
– Она говорит, что она бабушка и ей нужна помощь.
– Ну, ладно. – Это всё равно было жутко, но я бы предпочла говорящего призрака безликим всхлипам. Я сделала ещё несколько шагов вглубь туннеля, Олимпио поплёлся за мной. Когда я замедлилась, он врезался мне в спину.
Мы дошли до развилки, где туннель разделялся на два рукава.
– ¿Vas a venir? – прозвучало снова.
– Она спрашивает, идём ли мы, – пояснил Олимпио. Голос, конечно же, доносился из более тёмного прохода. Олимпио остановил меня. Он подобрал ветку и положил её концом в ту сторону, откуда мы пришли.
– Чтобы знать, куда возвращаться.
И мы шагнули в темноту.
***
Женщина всё повторяла и повторяла эти слова, и я уже думала, что скоро выучу их наизусть, вдобавок к «sangre» и «mija». Возможно, я буду слышать их во сне. А может, это будут последние слова, которые я услышу в жизни, если воображение Олимпио не так уж далеко от истины.
Я старалась не показывать, что мне страшно, но моё воображение было ничуть не хуже его; хуже того, что я уже видела по-настоящему страшные вещи. Кружащиеся Тени, которые норовили утянуть тебя вниз, зубы разъярённого оборотня, клыки вампиров, рак – всякое, что хотело вцепиться в тебя и грызть.
Становилось жарче, запах делался всё невыносимее, и вдруг впереди появился свет.
– ¿Vas a venir?
Солнечный свет лился сквозь решётку ливнёвки наверху, но освещал лишь квадрат на противоположной стене. Гектор ошибался насчёт оружия в этих туннелях, зато мусора тут было предостаточно, всё, что валялось на улицах, рано или поздно оказывалось здесь. Воняло невыносимо. На небе не было ни облачка, но вода каким-то образом задерживалась тут, собираясь в отвратительные лужи, скрытые под мусором или, казалось, состоящие из него.
Я шагнула в эту странную комнату, пригнувшись так низко, что едва не касалась головой покрытого плесенью потолка.
– Usted está aquí.
Женщина, которая звала нас, сидела в дальнем углу. Из-за солнечного света ночное зрение у меня пропало, и в полумраке я различала лишь её сгорбленный силуэт.
Олимпио заговорил первым:
– ¿Abuela, por qué estás aquí?
– Me perdí y me lastimé, – ответила она.
Олимпио посмотрел на меня:
– Наверное, она из Текато-Тауна. Заблудилась и поранилась.
Я повела лучом фонарика, приглашая её подойти ближе. Она вскинула руку, заслоняясь от света, и отпрянула.
– Простите, бабушка, – тихо сказал Олимпио.
Она съёжилась в углу, закутанная в чёрное одеяло. Глаза у неё были запавшие, редкие седые волосы вились сальными колечками вокруг лица.
– Может, она подойдёт ко мне? – спросила я у Олимпио, не сводя с женщины глаз. Пусть я и не собиралась становиться героиней фильма ужасов, но видела их достаточно, чтобы знать, что нельзя отводить взгляд.
Она что-то пробормотала, и Олимпио перевёл:
– Говорит, у неё болит лодыжка.
– Пусть покажет.
Олимпио спросил её, и она, тихонько шипя и постанывая, как обиженная кошка, приподняла одеяло и вытянула ногу.
Лодыжка была распухшей и красной. Точно воспаление, и, скорее всего, не на ранней стадии.
– Чёрт.
Она снова заговорила, и Олимпио кивнул:
– Говорит, что не может идти.
Я сглотнула. Здесь ужасно воняло, мы зашли так далеко, и эта хрупкая старушка точно не сможет выбраться сама.
– Только не говори, что ты об этом думаешь, – взмолился Олимпио.
– Думаю. – Внезапно, несмотря на жару, мне захотелось, чтобы на мне были длинные рукава и джинсы. Защитный костюм. Лучше – полный комплект биозащиты. Я отдала фонарик Олимпио. – Обратно будет долго идти.
– Уж я-то знаю.
Я подошла к ней поближе, туда, где лежал единственный клочок тени. Жестом показала, что ей нужно постараться встать. И затем, несмотря на вонь и подступающий ужас, протянула к ней руки.
Одеяло там, где она на нём сидела, было влажным. Я не знала, вода это, моча или что похуже.
– Господи, – выдохнула я, словно это слово могло придать сил, и тут же стиснула зубы, чтобы не вдыхать этот запах.
Её костлявые руки вцепились мне в шею, ногти царапнули кожу. Я сделала неловкий шаг, и она потянула меня на себя, помогая себе всем телом. От этого рывка спина, и без того ноющая от того, что я столько времени шла, согнувшись в три погибели, будто взорвалась болью. Она вцепилась в меня, подтянулась вперёд и выдохнула что-то, в чём я безошибочно узнала ругательство.
***
Путь в туннель и так казался бесконечно долгим, но обратно… тащить на себе женщину, от которой несло сыростью и чем-то затхлым, которая цеплялась за меня, будто хотела вскарабкаться по мне, как по дереву… единственное, что удерживало меня от рвотного рефлекса, был ужас от мысли, что вместе с этим выдохом я могу втянуть в себя что-нибудь лишнее: уголок её одеяла, прядь слипшихся волос… Поэтому я терпела, стиснув зубы, и молчала.
Олимпио вёл нас шаг за шагом, каждый шаг давался с трудом. Пыль въедалась в кожу, влага с её одежды пропитывала мою. Поворот за поворотом и вот наконец перед нами показался выход. Круглый проём, залитый солнцем, казался чем-то почти священным. Свежий воздух врывался внутрь, и пусть он был горячим, как из печи, – мне было всё равно. Свобода была так близко.
– No quiero ir por ahí.
– Она говорит, не хочет туда выходить, – перевёл Олимпио, вынуждая меня наконец заговорить.
– Скажи ей, что там она умрёт, – процедила я, поворачивая голову так, чтобы слова звучали хоть чуточку мягче, и одновременно подталкивая её ещё на шаг вперёд.
– Odio el mundo, me dará la bienvenida a la muerte.
– Говорит, ей всё равно. Что она не любит этот мир.
Я бы сейчас с ней поспорила разве что в мыслях: в эту минуту я этот мир тоже не особенно любила. Но позволить ей умереть в ливнёвке я не могла.
– Скажи ей, что я ужасная, злая и всё равно вытащу её прокажённую задницу от сюда. Только скажи это как-нибудь помягче.
Олимпио фыркнул и, судя по всему, сделал, как я просила. Она не перестала сопротивляться, но я всё равно выволакивала её, шаг за шагом, пока наконец не вытолкнула на солнечный свет.
Слава богу. Мы выбрались. Я стояла, стараясь дышать как можно осторожнее, но всё равно жадно глотала этот горячий, пыльный, самый прекрасный на свете воздух. Я не отпускала её не потому, что боялась, будто она уползёт обратно в свою бетонную нору, а потому, что знала: если я её опущу, у меня уже никогда не хватит духу снова её поднять.
– И что теперь? – спросил Олимпио.
И правда, что теперь? Стены ливнёвки были крутыми. Я была выносливой, но не сильной.
– Есть какие-нибудь гениальные идеи?
– Подожди тут. – Олимпио сунул фонарик в карман и ловко полез вверх по стене.
Она что-то бормотала, почти тараторила себе под нос. Я пыталась прикинуть, сколько ей лет. Пожилые люди быстро обезвоживаются, и от этого у них может начаться спутанность сознания. Или инфекция мочевыводящих путей – она способна за считаные часы превратить обычного человека в дезориентированного, почти невменяемого. Тут не поможет ничего, кроме капельницы и аккуратного восполнения жидкости, но так, чтобы не перегрузить и без того сомнительные лёгкие или почки. Лечить пожилых всегда сложно, а здесь, в этой грязи, я вообще ничего не могла для неё сделать.
Олимпио вернулся, катя перед собой тележку из супермаркета. Она неслась вниз по склону, и только резиновые подошвы его кроссовок едва сдерживали её, не давая врезаться в бетон. Потом он подкатил её к нам, одно колесо отчаянно вихляло.
– Посадим её сюда, а потом поднимем.
Она сопротивлялась, теперь уже нам обоим, потому что Олимпио тоже взялся помогать. Мы кое-как усадили её в тележку, а дальше пришлось мне толкать, ему тянуть, и подниматься мы были вынуждены наискосок, чтобы хоть как-то одолеть этот подъём.
Наконец мы выбрались на ровную поверхность. Мы покатили тележку в сторону клиники, и я молилась, чтобы доктор Товар ещё не ушёл домой.
ГЛАВА 19
К счастью для меня, он ещё не ушёл.
Пока Олимпио рассказывал доктору Товару, что случилось, я завела женщину внутрь, а сама метнулась в подсобку. Запасной футболки у меня не было, но я постаралась как следует отмыться в маленькой больничной уборной. Намылилась чуть ли не до подмышек, умыла лицо, плеснула водой на шею. Чёрт, она же царапалась, когда скользила по закруглённому дну туннеля – чуть ли не на каждом шагу. Теперь я и сама не могла разобрать, где на шее и плечах следы от трения, а где – когтистые бороздки. Вся кожа вокруг была ярко-красной. Я тёрла мылом, смывала, снова намыливала и споласкивала. Старую футболку хотелось не просто снять, а сжечь.
В дверь постучали.
– Хочешь запасную футболку? – спросил из-за двери Гектор.
Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы высунуть руку.
– Да, пожалуйста.
Он протянул вещь, и я натянула её. Пахла она лёгким мужским дезодорантом, будто её уже кто-то носил или просто хранили рядом с чем-то таким. Запах был приятный.
Выйдя, чувствуя себя хоть чуточку чище, я увидела, что он ждёт в коридоре.
– Спасибо.
Гектор кивнул, словно постоянно раздавал сотрудникам свои футболки.
– Ждём скорую. У неё сильное обезвоживание, нужны антибиотики, и я не повезу её в своей машине.
– И правильно. – Я коснулась пальцами шеи, там, где остались царапины, и нащупала бугорки ран – словно на коже выросли крошечные «лежачие полицейские».
– Дай посмотрю. Ты промыла?
Я не ответила, просто посмотрела на него так, что вопрос отпал сам собой.
– Прости. Надо было спросить.
– Хм. – И всё же мне стало спокойнее от того, что кто-то это увидел. Если я вдруг умру от какой-нибудь трагической, но вполне излечимой ерунды вроде лихорадки от кошачьих царапин, хоть кто-то будет знать, как и почему.
– Что вообще заставило тебя туда полезть? – спросил он, осторожно проводя пальцами по краю раны на моей шее. Я вздрогнула от неожиданности его прикосновения, а потом скрестила руки, делая вид, будто меня внезапно пробрал озноб, хотя на дворе стоял июль. – Это было глупо.
Я подняла на него глаза. В его тёплых карих глазах читалось то же самое сострадание, с каким он смотрел на пациентов.
Что я могла ему сказать? Что мне нужно было кого-то спасти, потому что казалось, будто я не могу спасти маму?
Отвернувшись, я почувствовала, как близко он стоит.
– Мне показалось, я кого-то слышу.
– В ливнёвке? Ну конечно. – В его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы.
– Просто звук был такой, будто там кто-то есть. А потом и Олимпио его услышал.
Гектор покачал головой, словно отметая все наши оправдания.
– Я уже с ним поговорил. Сказал, что в следующий раз надо думать головой. Это опасный район. Вы оба могли погибнуть.
Я закатила глаза.
– Спасибо, мам.
– Может, тебе твоя жизнь и не особо дорога, но вся семья Олимпио держится на нём. – Мне нечего было на это ответить, и щёки вспыхнули от стыда. Наконец Гектор отступил на шаг. – В любом случае, скорая уже в пути.
***
Я пошла за ним обратно в приёмную, где сидела старуха. Она куталась в своё чёрное одеяло, несмотря на жару, и я могла только гадать, насколько тщательно придётся дезинфицировать кресло, на котором она сидела, скорее всего, в понедельник тут развернётся целая операция.
– Мы закончили? – спросил Олимпио, переводя взгляд с Гектора на меня и обратно.
– Да. Спасибо. – Гектор достал кошелёк и протянул Олимпио десятку. Потом Олимпио подошёл ко мне. Я нашла десятку и отдала ему. Он оглядел меня с ног до головы и хмыкнул. Тогда я порылась в кармане и высыпала ему всю мелочь, оставшуюся от сдачи за фонарик.
– Знаешь, откуда я знал, что мы не умрём? – спросил он, пряча деньги.
– Откуда?
– Ла Льорона не может быть бабушкой, так как она же убила всех своих детей.
– Ха. – Я усмехнулась. И тут наш короткий момент облегчения прервал звук капающей воды: с кресла на пол падали капли. Женщина обмочилась.
Олимпио побледнел.
– За такие деньги я на это не подписывался. – И он рванул к двери.
***
Парамедики подняли её на носилки. Она дралась, вцепляясь в них, как дикая кошка. Без чёрного одеяла она была совершенно голой – они накрыли её простынёй из своей машины скорой помощи. Я знала, что её повезут в Окружную – единственное место, куда вообще берут таких пациентов. Даже сейчас, когда медицинская страховка становилась всё более распространённой, больницы не спешили открывать двери для самых тяжёлых и сложных. Старые привычки умирают медленно. Водители скорых, полжизни возившие самых больных и самых агрессивных именно вОкружную, не собирались менять привычки за один день.
Когда её увезли, Гектор выбросил одеяло. Мне было неловко смотреть, как он отправляет в мусор то, что, возможно, было её единственной вещью на всём белом свете, но оставить его было нельзя – это была настоящая чашка Петри. Я пообещала себе, что куплю ей новое, если когда-нибудь увижу её снова. Хотя, скорее всего, она пробудет там несколько недель, на антибиотиках, седативных, а возможно, и в фиксаторах.
Потом мы закрыли клинику, и Гектор запер за собой двери.
Он проводил меня до станции.
– Нанеси на шею «Неоспорин». И почаще меняй повязку.
– Я ведь медсестра, помнишь? – сказала я. Он посмотрел на меня так, что стало ясно, что сегодня я перешла черту. – Ладно, ладно, буду. И постираю твою футболку, верну тебе.
– Не переживай. Просто поправляйся. Позвони, если что-то изменится. – Он похлопал себя по карманам и нашёл визитку. Протянул мне.
Мне удавалось получить номера телефонов и менее романтичными способами, едва-едва. Я поморщилась и взяла его у него.
***
Было всего пять часов, когда я добралась домой, но я валилась с ног. Два дня покраски стен, а потом этот скрюченный марш-бросок по ливнёвкам, и у меня были проблемы не только с шеей.
Я долго стояла под душем, и каждая капля, попадавшая на рану, обжигала. Я терпела, оттирая остатки грязи, истратив, казалось, половину куска мыла.
После намазала шею «Неоспорином», заклеила марлевой повязкой, запасы я прихватила ещё с прошлой работы, и рухнула в кровать, поставив будильник.
Проснулась я от мурлыканья Минни, как всегда погладила её, пока окончательно не пришла в себя, и вдруг поняла, что за окном темно. Чуть не пнула себя. Столько усилий, чтобы вернуться к дневному режиму, и вот теперь я буду не спать всю ночь.
Хуже того, я пропустила ужин с мамой. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Посмотрела на телефон. Десять вечера. Слишком поздно звонить. Конечно, она пыталась дозвониться, прислала тревожное сообщение. Я проверила громкость – она была включена. Я просто проспала все её звонки. Написать сообщение? Питеру? Что делать? Чёрт!
Я отправила письмо на электронную почту, надеясь, что кто-нибудь проверит его утром. Они пойдут в церковь, может, заглянут в почту до службы или после? Можно будет позвонить в девять. Не думаю, что мама в состоянии выходить из дома, но знаю, что если не может, то смотрит проповеди по телевизору.
У меня оставалось так мало времени на то, чтобы побыть с мамой, если только я не сумею вытрясти ответы из какого-нибудь вампира, который при этом не захочет меня убить. А это сразу исключало Дрена. Чёрт.
Шея всё ещё болела. Проклятье. Я встала и поплелась в ванную. По дороге споткнулась и ударилась пальцами ног.
Да чтоб тебя!
Может, если я перестану ругаться на Бога, он станет добрее ко мне. С другой стороны, справедливый Бог не стал бы забирать у меня маму из-за рака груди, верно?
Я вздохнула и сползла на пол в ванной, вместо того чтобы снова смотреть на себя в зеркало. Шея горела – и гордость тоже. Что я вообще делаю? Гоняюсь за надеждой вылечить маму, как за безумной бабочкой. Каждый раз, когда мне казалось, что я почти поймала ответ, руки оставались пустыми, или ещё хуже: мои мечты разбивались вдребезги.
Может, стоит просто уволиться из клиники и провести то немногое время, что осталось, рядом с ней. Никто бы меня не осудил. Можно ненадолго переехать обратно. Они с Питером превратили мою старую комнату в гостевую. Я знала, что кровать там всё ещё стоит.
Я подтянулась, ухватившись за край раковины.
Облокотилась на раковину и свободной рукой сдернула пластырь. Марля отлипла, окрашенная желтоватым – гнойным экссудатом. Царапины были красными и сочились.
– Фу. – А теперь, когда я встала, мне стало нехорошо. Да и выглядела я, судя по тусклому свету в ванной, не лучше. Всё тело ныло после сегодняшнего, я спала в неудобной позе, а теперь ещё и с инфекцией приходилось бороться.
Я верила в свой «медсестринский» иммунитет – сколько раз я подхватывала что-нибудь в больнице, приходила домой с температурой, а наутро просыпалась здоровой. К тому же единственное отделение неотложной помощи, куда я могла бы поехать посреди ночи, – это окружная. А туда я ни за что не поеду.
Я собрала волосы в хвост, зашипев от боли, когда подняла руки выше головы, и снова залезла под душ. Прямую струю на шею направить не получалось, было слишком больно, но я наклонила голову так, чтобы вода стекала, и осторожно протёрла кожу намыленной мочалкой. Вытерлась, заново перевязала рану и, шатаясь, вернулась в кровать. Сухим глотком проглотила «Амбиен». Последнее, что я запомнила, горький привкус на языке, пока таблетка проваливалась вниз.
