Текст книги "Смена формы (ЛП)"
Автор книги: Кэсси Александер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
Данный перевод выполнен в любительских целях и не является профессиональным.
Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.
Ответственность за скачивание, хранение и распространение материалов возлагается на читателя.
Категорически запрещается размещать русифицированные обложки и текст в социальных сетях (Instagram, TikTok, Pinterest, Facebook и других).
Стиль автора отличается живой иронией и сарказмом. Для сохранения аутентичности книги мы постарались оставить оригинальный текст и снабдили его пояснениями редактора: ожидайте множество сносок!
Помните, каждая строчка написана с любовью.
Надеюсь, вы полюбите Эди Спенс так же, как и мы.
Приятного чтения!
Перевод: Белочка
Для Telegram-канала: «Адские строчки»
Редактирование: Марина @IamSMSka
Наш VK: Адские строчки 18+
Всем, кто помог воплотить в жизнь Закон о доступном медицинском обслуживании.
БЛАГОДАРНОСТИ
Хочу поблагодарить всех замечательных людей – моего редактора Роуз Хиллиард, моего агента Мишель Брауэр, моего несравненного альфа-читателя Дэниела Старра, за книгу, которую вы держите в руках. Алетту Рафтон, художника, создавшего обложку, и Лору Йорстад, моего корректора, а также их коллег из других стран, занимавшихся переводом. Моего мужа Пола за его неизменную поддержку, а также Рэйчел Свирски и Барри Дойча, моих друзей по ночам, с которыми мы вместе пишем.
Также хочу поблагодарить Джен Кореас и Келси Луому за помощь с испанским языком – хотя любые оставшиеся ошибки, безусловно, мои!
И спасибо всем, кто уже прочитал об Эди, особенно моим коллегам по ночной смене, которые пишут мне электронные письма поздно ночью. Надеюсь, я помогла вашим сменам проходить немного быстрее.
ГЛАВА 1
За полгода я сбросила пятнадцать фунтов.
Как медсестра, я первым делом прокрутила в голове самые страшные варианты: рак, диабет, туберкулёз. Проверила сахар, вычеркнула кашель и подозрительные уплотнения – и осталась с куда более вероятным диагнозом: депрессия. Вот и сижу тут, хоть и чувствую себя не в своей тарелке.
– Я могу рассказать вам всё, правда? – спросила я, усаживаясь напротив психолога.
– Конечно, Эди, – она улыбнулась ободряюще и поправила длинную юбку на коленях. – О чём хочется поговорить сегодня?
Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Казалось, не существует правильного способа начать эту историю. «Привет, я раньше работала с людьми, которые контактировали с вампирами. Встречалась с зомби и оборотнем. Ну, вообщем, обычное дело». Я фыркнула про себя и призналась:
– Даже не знаю, с чего начать.
– Подойдёт всё, с чего вам комфортно. Иногда нужно пару сеансов, чтобы войти в ритм.
– Хех. – Шесть месяцев уже прошло, пора бы и прийти в себя. Пора бы перестать чувствовать, будто меня не просто уволили, а вычеркнули. Изгнали. Это ощущалось именно так. Может, стоило позволить стереть себе память, когда была возможность. Тогда я решила, что сделаю неверный выбор.
– Просто у меня сейчас тяжёлый период.
– Расскажите подробнее?
– У меня была работа, которая мне по-настоящему нравилась. А потом пришлось уйти. Уйти на другое место. И с тех пор жизнь стала… скучной.
С конца зимы до июля я работала в ночную смену в клинике по лечению апноэ во сне, наблюдая за пациентами во время сна. Это было скучно. Кожа у меня стала бледнее обычного, а от социальной жизни не осталось и следа.
Наступила пауза: психолог терпеливо ждала, давая мне время собраться с мыслями. Когда молчание затянулось, она мягко заполнила тишину:
– Давайте поговорим о том, что вам раньше нравилось. Может, поймём, что именно в этом было хорошего, и подумаем, как перенести это в нынешнюю ситуацию.
– Ну что ж. Мои коллеги были хорошими людьми. А работа была по-настоящему захватывающей. – Я замолчала, покусывая изнутри щёку.
– Что в ней было захватывающего? – подбодрила она меня.
Я обвела взглядом её кабинет: уютный диван, аккуратные полки, все эти милые, спокойные вещи. Наверное, здорово быть психологом. Снова посмотрела на неё. Она улыбнулась, и внутри у меня вдруг расцвела маленькая дерзкая надежда. У нас действует правило конфиденциальности «пациент – терапевт». Как дипломированная медсестра, я прекрасно знала эти границы: пока я не представляю угрозы себе или другим, всё, что я скажу, останется между нами. К тому же, она все равно мне не поверит.
Я наклонилась вперёд, поставив локти на колени:
– А что вы думаете о вампирах?
Её улыбка на долю секунды стала чуть натянутой.
– Важнее то, что думате вы, а не я. Расскажите, Эди. Что вы думаете о вампирах?
– А если я скажу, что они существуют на самом деле? – произнесла я. Её улыбка становилась всё более напряжённой, но я уже не собиралась останавливаться. – Ладно, хватит ходить вокруг да около. Скажу прямо: они существуют. Их довольно много. У них есть человеческие слуги: одни делают за них грязную работу, другие нужны просто ради крови, как человеческий скот.
Слова лились потоком. Я знала, что не должна ничего рассказывать, и по её лицу видела, что она совсем не хочет это слышать. Но как же хорошо было наконец выговориться. Плотина прорвалась. Теперь меня было не остановить.
– А ещё есть оборотни. Раньше тут были две большие стаи, а теперь осталась только одна. В полнолуние они носятся по паркам за городом. А ещё есть зомби… И я правда встречалась с одним зомби – я с самого начала знала, что он зомби, и всё равно с ним встречалась. Знаете, как я об этом узнала? Он сам мне сказал. Я была его медсестрой однажды в свою ночную смену. В той больнице, где раньше работала.
Я откинулась на самую удобную в мире кушетку и прижала ладонь к груди.
– Не могу поверить, что я всё это выложила. Но как же стало легко…
Подняв взгляд, я ясно увидела: мои признания произвели на нас двоих совсем не одинаковый эффект.
Она выдавила натянутую, широкую улыбку.
– Вампиры говорят причинять себе вред??
«В последнее время нет!» – так и хотелось съязвить, но всё, что я скажу, уйдёт в медкарту. Если уж я собиралась злоупотреблять её умением слушать, то хотя бы должна была воспринимать всё всерьёз и оставаться вежливой.
– Нет. Не говорят. И в голове у меня их тоже нет.
Она попробовала зайти с другой стороны.
– Вам вампиры говорят причинять вред другим людям?
«Уже нет!»
– Нет. Им больше нельзя со мной разговаривать.
Я видела, как она оценивает меня, взвешивает мою вменяемость. Сейчас бы вскочить, рассмеяться и объявить, что всё это была дурацкая шутка, розыгрыш, и посмотрите, какая я уморительная. Или камнем пойти ко дну, а именно туда меня и тянуло. Похоже, у меня просто не было того самого гена самосохранения, с которым большинство людей рождаются.
– Была одна вампирша, с которой мы были очень близки. Она выставила меня, чтобы защитить, после того как я уничтожила все запасы вампирской крови в округе. Я всех спасла… и одновременно всё разрушила.
Терапевт глубоко, протяжно вдохнула и выдохнула.
– Эди, в двадцать пять лет поздновато переживать шизофренический дебют. Но нам нужно сейчас провести проверку реальности.
Проверка реальности. Как будто всё, что случилось со мной этой зимой, было ненастоящим. Я уставилась на узор ковра под ногами.
– В том-то и дело. Всё это было реально. Каждое слово. Но я никому не могу об этом рассказать. Знаете, что с вами будет, когда я выйду из этой комнаты? Если вы мне поверите?
– Нет, – её лицо становилось всё более кислым, будто она жевала лимон. – Почему бы вам не рассказать мне?
– Тени вылезут из-под земли и сотрут из вашей памяти всё, что я сейчас сказала. А может, и меня саму. – Я легонько поддела ковёр носком туфли.
– Эди, как давно мучают вас эти галлюцинации?
Я не ответила.
– Я знаю, что вы медсестра, и мне не хочется назначать лекарства, но мой коллега по соседству – психиатр. Мы можем вместе сходить к нему на прием. Он мог бы записать вас на экстренный прием, и тогда сможешь получить свой рецепт. Рисперидал творит чудеса с людьми
– Риспердал? – я вздрогнула и вскинула глаза. Я была сумасшедшей… но не психически больной. – Нет.
– Эди… – её голос стал тише, я схватила сумку и направилась к двери. – Вы ведь не собираетесь причинять себе вред, правда?
– Не собираюсь, только если не останусь здесь, – сказала я, закрывая за собой дверь.
***
В медицинском колледже я проходила практику в психиатрическом отделении. Медсестра, за которой я была прикреплена, и я ели попкорн из микроволновки, на котором была реклама препара «Рисперидал», из совершенно нового пластикового судна. Тогда это казалось нелепым: участвовать пусть и в крохотном винтике фармпромо-машины и есть из судна, будто это миска. После этого я всегда брала с собой собственный контейнер и ограничивала поддержку брендов тем, что пользовалась тематическими ручками месяца – теми, что валялись повсюду.
Но быть «препаратом месяца» самой я не хотела. Хотя и понимала: лекарства помогают, в некоторых случаях они жизненно необходимы, например, при депрессии. Просто мои проблемы казались ситуативными. Можно было бы подумать, что меня сломал стресс от работы с вампирами и оборотнями, но нет, депрессия накрыла уже после, с наступлением весны.
Я ехала домой с опущенными стёклами, надеясь, что поток свежего воздуха хоть немного вернёт мне ощущение жизни. И правда стало чуть легче, пока я не вспомнила, что сегодня мне ещё на смену. Желудок скрутило, и я наконец сложила два и два. Работа в клинике сна убивала мою душу.
Есть предел тому, сколько ночей подряд можно смотреть, как человек спит на видеомониторе, и оставаться в здравом уме. У меня за плечами два года опыта работы на уровне реанимации, а последние полгода я только и делала, что смотрела, как люди спят, и слушала их храп. Это всё равно что из пилота истребителя превратиться в смотрителя за моделями самолётов, в тех самых унылых, что приклеены к потолку в магазине игрушек.
Зазвонил телефон. На экране высветилось фото мамы, и я схватила трубку, хотя так делать за рулём нельзя.
– Привет, мамуля…
– Привет, Эди! Можешь заехать?
По одному только голосу я, как и положено ребёнку, за целую жизнь научившемуся читать между строк, сразу поняла: что-то не так.
– Эм, конечно. А что случилось?
Она попыталась уйти от ответа.
– Ты ведь не разговариваешь по телефону за рулём, правда?
– Конечно нет, – я нагло солгала. – Что случилось?
– Ничего… я просто… – она запнулась. Мама во многом была хороша, но врать она не умела совсем.
Пока я ждала, мой мозг успел перебрать все самые страшные варианты. Список стал короче, чем полгода назад: тогда, если бы она позвонила вот так, я бы, наверное, в панике бросила трубку и звонила в полицию, хоть от них и было мало толку.
Слава богу, мама так и не узнала, где я работала, с кем общалась и чем вообще занималась.
Теперь первое место в моем списке причин, по которым мама могла позвонить мне посреди дня, занимал мой брат. Джейк ненадолго вырвался из когтей героиновой зависимости, пока я работала в больнице. Пока я там работала, Тени творили свою странную магию и делали его невосприимчивым к героину, сколько бы он ни колол.
Когда меня изгнали, эта защита внезапно исчезла. И, конечно, Джейк снова подсел почти сразу. Теперь я старалась о нём почти не думать. От этих мыслей становилось только горько.
Я остановилась на красный, а в трубке тянулось неловкое молчание.
– Просто мне сообщили плохие новости, – наконец выдавила мама. – Ты точно остановилась?
– Конечно, – снова соврала я. Что бы это ни было, дело явно серьёзное. Я приготовилась к худшему: Джейк, лежащий лицом вниз в какой-нибудь канаве. Эта картинка слишком легко всплыла в голове, а следом пришли грусть и постыдное облегчение.
– Хорошо. Ну… у меня рак, – сказала она буднично, без надрыва.
– Что? – машина сзади начала сигналить. Я подняла глаза: светофор уже переключился. – Что… где?
– Я подумала, может, ты заедешь, поужинаешь с нами с Питером? А потом мы обо всём поговорим.
Сигнал сзади стал громче, настойчивее. Поговорим обо всём. Ну уж нет. Не за ужином.
– Я еду прямо сейчас, мама.
Хорошо хоть она не стала спорить.
– Хорошо, милая. Скоро увидимся.
Всю мою жизнь мама была моей опорой. Детство у меня выдалось безумное, и в подростковом возрасте я это ненавидела. А теперь, повзрослев, я поняла: она просто человек, и она старалась как могла. То, что она хрупкая и уязвимая, заставляло меня любить её ещё сильнее. Я не могла её потерять. Сердце колотилось где-то в горле, меня будто ударили под дых.
Я проехала на красный свет и остановилась на ближайшей боковой улице, чтобы собраться с мыслями.
Я опустила глаза, на экране телефона всё ещё светилось мамино фото. Оно было размытым. Я смахнула пятно большим пальцем и вдруг поняла, что это не солнцезащитный крем с моего лица, это слёзы. Я глубоко вдохнула и проглотила ком в горле. Нет. Еще не время.
Сначала нужно понять, насколько всё плохо. Существует куча разных видов рака. Тысячи. Наверняка есть какой-нибудь легкий вариант, да? Врачи столько всего умеют. Химиотерапия, лучевое облучение, операция. Мама сильная, она справится. У неё отличная поддержка: церковь, муж, я.
Но этого может оказаться недостаточно, – прошептал внутри меня тихий, испуганный голосок. Никто не знает лучше медсестры, что иногда, несмотря на все старания и лучшие методы лечения, хорошие люди умирают.
Я выключила экран телефона и аккуратно положила его на пассажирское сиденье, чтобы не поддаться искушению швырнуть его в окно.
До недавнего времени я знала существ, которые жили вечно, за исключением случаев, когда их обливали святой водой или они натыкались на деревянные кол.
Если придётся, я заставлю их сделать так, чтобы мама тоже жила вечно.
ГЛАВА 2
Я поехала к маме по боковым улицам, избегая шоссе: там бы меня точно потянуло гнать и подрезать других водителей.
И всё равно каждая резкая остановка казалась личным оскорблением, будто все, кто пытался добраться домой в час пик, специально мне мешали. Я подняла стёкла, чтобы никто не слышал, как я выкрикиваю ругательства.
К тому времени, как я добралась до маминого дома, голос у меня сел, но я чувствовала приятную усталость, будто хоть немного выплеснула напряжение. Пару минут посидела в машине, чтобы собраться с мыслями, убрала телефон в сумочку и пошла к входной двери.
Которая была заперта.
– Да ради бога! – я постучала. Они же знали, что я еду, Господи…
Дверь открыл Питер.
– Прости. Мы и Джейку позвонили.
– Ну да, на автобусе сюда добираться куда быстрее. – Если у брата вообще были деньги на проезд. Но я могла понять Питера, моего отчима, он хотел сперва оценить состояние Джейка, прежде чем пускать его в дом.
– Эди, ужин ещё не готов, – извиняющимся тоном сказала мама из кухни.
Я бросила сумочку на пол, сняла обувь и прошла к ней.
– Я вообще не голодна, мам. Расскажи мне всё. Прямо сейчас.
– Ну… – она сперва метнула взгляд на Питера. Такой жест, словно спрашивала у него разрешения, был совсем на неё не похож, и от этого мне хотелось её встряхнуть. Но такой уж она была, и теперь уже не изменится. – Это рак груди. Четвёртая стадия. Я уже давно об этом знаю…
– Ты что, шутишь?! – мой голос сорвался на крик. Питер шагнул вперёд, замахал руками, пытаясь меня успокоить. Я видела маму два-три раза после Рождества, разговаривала с ней примерно раз в неделю по телефону. Она казалась подавленной, но не больной. Или больной, но не так, как бывает при раке. Я думала, она просто в депрессии из-за Джейка. – Почему ты ничего не сказала?
– Ты выглядела такой подавленной, Эди. Я думала, мы с тобой похожи, обе переживаем из-за Джейка.
Нет, я уже мысленно вычеркнула Джейка из списка тех, о ком стоит переживать. Это чувство было совсем не похоже на «переживания».
– Мам, насколько всё плохо?
– Ну, ты же знаешь, врачи очень стараются опеределять болезнь на ранних стадиях. Но, похоже, не вышло. Мы не успели обнаружить её вовремя. Химиотерапия не помогает, метастазы пошли в печень, опухоль неоперабельна… У меня, может, пара месяцев, ну, год, но…
– Ты ошибаешься, – перебила я и посмотрела на Питера, будто он мог опровергнуть её слова. Он отвёл взгляд. – Нет, нет, они ошибаются. – Я метнулась к сумке, вернулась с блокнотом и ручкой. – Так, скажи мне, как их зовут. Я поспрашиваю про них, выясню, хорошие ли они специалисты – хотя уже сейчас могу сказать, что никакие они не хорошие, и мы найдём тебе новых врачей. Лучших. Самых лучших на свете.
– Эди… – мама выглядела такой беззащитной за кухонным островком, свет сверху падал на неё, словно образуя нимб вокруг того, что, как я теперь подозревала, было очень хорошим париком. – Всё будет не так.
– Ты ошибаешься. – Если бы я могла залезть к ней в тело и лично задушить каждую раковую клетку, я бы это сделала.
– Нужно ещё учитывать качество жизни, Эди, – начала она.
– Ты же медсестра, должна это понимать, – сказал Питер сбоку. Я резко повернулась к нему. Мне было всё равно, что он там думает. Насколько я знала, может, это из-за него у мамы и появился рак. Как из-за ВПЧ. Или из-за всех этих зимних поездок во Флориду, куда он их таскал, вдруг болезнь проникла через кожу.
Я понимала, что начинаю мыслить немного иррационально, но это было лучше, чем альтернатива.
– Я хочу, чтобы ты была на моей стороне в этой борьбе, Эди, – сказала мама.
Она вышла из-за островка, и теперь я видела её целиком: как на ней плохо сидит одежда. Когда это успело произойти? Как я могла быть такой слепой? Я же медсестра, в конце-то концов. Но она не была пациенткой. Она была моей мамой.
– Я хочу быть на стороне борьбы! – я ударила себя кулаком в грудь.
– В этом всегда была твоя проблема, дорогая, – мама грустно улыбнулась. – Ты никогда не умела не ссориться.
***
Всю оставшуюся часть ужина я была полна решимости доказать, что она не права. Будто если я дотерплю до десерта и ни разу не взорвусь, это заставит её передумать. Я ела с какой-то ожесточённостью, проглатывая недожеванные кусочки еды, а пережаренная курица царапала неприятно горло. И всё это время я замечала, что мама ест куда меньше, чем должна.
Если это хоть сколько-нибудь утешало (а это не утешало совсем), так это то, что я хотя бы буду здесь, когда Джейк наконец соизволит собраться и приехать. Может, он встанет на мою сторону, и мы вместе уговорим маму не сдаваться. А может, на Луне живут маленькие зелёные человечки.
Скорее всего, он будет надеяться, что она умрёт, чтобы получить наследство, а потом вколоть всё это себе в вену. Я с силой воткнула вилку в очередной кусок курицы.
После ужина мы сидели в гостиной и пытались разговаривать. Оказалось, когда в комнате сидит слон по имени «рак», говорить особо не о чем. Мама рассказывала про миссионерский проект их церкви в Мексике, а я слушала, почти не вникая.
Мне даже не хотелось плакать. Плач был бы признанием того, что всё безнадёжно. Если я буду держаться сильной, я каким-то образом заставлю и её быть сильной.
Поэтому в конце вечера, так и не дождавшись Джейка, я ушла не проронив ни слезинки.
– Правда, Эди, нам надо бы почаще видеться, – мягко сказала мама, когда я обняла её прямо там, на диване, чтобы ей не пришлось вставать. Стараясь не замечать, какой слабой она была, когда обняла меня в ответ.
– Заеду завтра, – пообещала я, пока Питер провожал меня до двери.
– Ей нужно отдыхать, Эди, – сказал он, когда мы свернули в прихожую. Я наклонилась, чтобы надеть обувь и забрать сумку.
Он придержал дверь рукой и посмотрел на меня многозначительно. Его взгляд говорил яснее слов.
Я могла думать что угодно, но он хотел, чтобы я держала свои мысли при себе.
Мы с Питером не всегда были заодно, но до сегодняшнего дня я всегда верила, что он искренне печётся о мамином благополучии. Если он думает, что я собираюсь просто смириться…
Тени усталости, которые я видела на лице мамы, отражались и на его лице. Я столько времени делала вид, что их нет, чтобы было проще злиться на него. А теперь задумалась, сколько ночей он провёл, стоя на коленях возле унитаза, пока её тошнило, сколько наволочек утром находил рядом с собой, усеянных её выпавшими волосами.
Я затолкала свою трёхлетнюю версию, обиженную, капризную, в дальний ящик и снова отыскала в себе взрослую медсестру. Выпрямилась, позволяя ей взять верх.
– Буду заходить через день, чтобы не утомлять её. Дай знать, если тебе самому понадобится перерыв. – Я шагнула вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. – И на этот раз обязательно скажи, если что-то изменится. Иначе я никогда не прощу ни себя, ни тебя.
Он мрачно кивнул, а затем открыл дверь, чтобы выпустить меня.
***
Я уехала как положено человеку в своём уме. Ни один почтовый ящик, ни один фонарный столб на их улице не пострадал. Но через два квартала я чуть не врезалась в мусорный бак, так что пришлось снова съехать на обочину и остановиться.
Теперь можно было спокойно плакать. Накатывали громкие, тяжёлые рыдания, а салфеток в машине не оказалось, так что мне пришлось вытирать заплаканное, распухшее лицо подолом собственной рубашки. Наверняка я выглядела очаровательно: то задыхалась от горя, то попеременно обнажала бледный живот. Когда минут через пятнадцать приступ плача наконец иссяк и я осталась измотанной, я поняла, что снова могу вести машину.
Часть меня, которая не растворялась в боли, принялась что-то подсчитывать. Всё было бы проще, не уничтожь я в декабре прошлого года все дополнительные запасы вампирской крови в округе. Из-за этого меня и уволили. Не сделай я этого и окажись в нынешней ситуации, я могла бы стащить немного вампирской крови с работы… или просто встать у дверей трансфузионной лаборатории, перехватить кого-нибудь, врезать приёмом карате по шее или ещё какой ерундой, и заставить отдать все ключи.
Но я не знала, используют ли лабораторию до сих пор, ведь я так успешно всё испортила семь месяцев назад, как раз перед праздниками.
Пока я не следила за дорогой, или пока та далёкая часть меня строила планы, я сама не заметила, как свернула к окружной больнице. Я не стала спорить сама с собой, даже когда въезжала на парковку.
Пришлось покружить, чтобы найти место: в семь вечера как раз было самое время для посещений, и это было даже хорошо, так мне будет легче проскользнуть внутрь. По прошлому опыту я знала, что отделения интенсивной терапии наглухо закрыты: туда не попасть без бейджа.
А вот на этаже Y4, где лечили всех сверхъестественных пациентов, был другой уровень защиты и всего один лифт. Я петляла по лестницам и коридорам, пока не оказалась, чувствуя себя странно в обычной гражданской одежде, перед оранжевыми дверями.
Во первых, я порылась в сумочке и наконец нашла свой старый бейдж. Я продолжала его носить, хоть и не думала, что от него теперь хоть какой-то толк. Скорее всего, если я встречу старого «друга», мне уже будет не до того, чтобы размахивать просроченным пропуском, я буду мертва. Но от старых привычек трудно избавиться.
Я провела бейдж перед считывателем у лифта. Огни не вспыхнули. Я помахала им ещё раз, медленнее.
Без толку.
Во вторых, я пнула дверь.
– Эй!
Мой голос раскатился эхом в обе стороны по коридору. Я не знала, что ещё есть на этом этаже: раньше, когда я тут работала, я никогда не оглядывалась по сторонам. Теперь я гадала, далеко ли отсюда до охранника.
– Эй! – крикнула я громче и ударила кулаком по двери.
В Y4 обычно не нужны были охранники, потому что там были Тени. Жуткие, похожие на смолу существа, которые питались болью больницы; они жили глубоко под землёй, прямо под зданием. Они следили за гостями в Y4 и за дверью лифта.
– Да ладно вам… – я подняла взгляд на потолок с акустическими плитами. Там хватало трещин, чтобы в них спрятаться. – Я знаю, что вы меня видите. И знаю, что вспомнили, кто я такая.
Тени стирали память любому, кто видел то, чего видеть не следовало. Когда я уходила, мне предлагали позволить им стереть и мою память.
– Пожалуйста. Это важно… – именно они поначалу связались со мной, чтобы я работала в Y4, в обмен на то, что они приведут в порядок моего брата. Я знала, что с остальными сотрудниками Y4 у них были похожие договорённости.
Тишина. Может, их здесь больше и не было. А может, их наказали. Однажды они уже покидали Y4, чтобы броситься в погоню за сбежавшим узником. В их отсутствие я уничтожила запасы крови, чтобы её не украли. Тогда шла война, и в тот момент это казалось правильным решением.
Но если бы я знала, что тем самым обрекаю маму… Я снова сердито провела бейджом по считывателю.
– Впустите меня!
– Зачем? – Над головой сгустилась тьма, словно крошечный шторм, и нахлынули неприятные воспоминания.
– Я хочу войти. Хочу вернуть свою прежнюю работу. – Я отступила на шаг, чтобы они не могли меня оскорблять. Не хотела, чтобы они ко мне прикасались: если они накроют меня, то в мгновение ока прочтут всё, что у меня на сердце. А у них по-прежнему была власть стирать отдельные куски моей памяти.
– У тебя больше нет ничего, что нам нужно, человек. К тому же мы тебя отвергаем. – Тьма начала рассеиваться, словно уносимый ветром дым.
– Да подождите же… – я взмолилась, обращаясь к потолочным плитам. Если бы я не примчалась сюда прямо после разговора с мамой, я бы никогда этого не сказала, но… – Неужели совсем нечего предложить в обмен?
Остатки облака замерли, став похожими на тонкую плёнку над головой.
– Ты знаешь, кого мы ищем? – Сущность, воплощавшая их присутствие, вибрировала в такт словам, она напоминала серую ткань лёгких, содрогающуюся в такт какому-то нечестивому дыханию.
– Нет. Кого?
– Санта Муэрте. Она всё ещё не найдена. Если отыщешь её, тогда, возможно, мы и поговорим.
Сказав это, обрывок серой дымки испарился, разговор закончен, и со мной тоже покончено.
Понятия не имею, как, блядь, я должна найти то, или того, кого не смогли отыскать сами Тени. То, что они отправляют меня в бессмысленную погоню, никак не могло считаться решением. Проклятье…
Мимо прошла бригада из трёх человек в хирургических костюмах, никого из них я не узнала, среди них не было бывших коллег. Они возвращались от фургончика с тако. Увидев меня, они удивились; один из них провёл бейджем перед дверью.
Если бы мне только удалось спуститься вниз… Возможно, я знаю кого-нибудь из тех, кто сейчас на вечерней смене. Если я объясню, что со мной происходит, что случилось с мамой… Все штатные сотрудники там люди. У всех у них ещё бьются сердца.
Когда двери лифта открылись, я попыталась проскользнуть внутрь вместе с ними. Один из них преградил мне путь.
– Мне просто нужно спуститься, – сказала я, стараясь звучать невинно и спокойно.
Мужчина, который меня остановил, покачал головой.
– Не стоит. Поверьте мне.
– Нет, правда, мне нужно. Вы меня не знаете, но… – Я удерживала дверь открытой, а его улыбка становилась всё напряжённее. – Пожалуйста, дело в том, что…
– У вас нет допуска. – Тот, кто стоял ближе ко мне, мягко, но твёрдо убрал мою руку с двери. Я не сопротивлялась: не знала, что ещё можно сделать, а драка точно не помогла бы.
Двери лифта закрылись, увозя их прочь.
Я подняла взгляд к потолку, туда, где только что были Тени.
– Это ещё не конец, – пообещала я им.
Но если я не придумаю что-нибудь достаточно быстро, и не сотворю чудо, это вполне может стать концом для мамы.
