Текст книги "Смена формы (ЛП)"
Автор книги: Кэсси Александер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
ГЛАВА 13
После душа и недолгой поездки я тащила из машины пакеты с продуктами к маминому дому. Взяла её любимую замороженную пиццу, правда готовить я толком не умела, а это было беспроигрышно.
Нажала на звонок, потом попробовала дверь – та оказалась не заперта.
– Мам, я дома! – крикнула я, протискиваясь внутрь вместе с пакетами. Чтобы попасть на кухню, нужно было пройти через гостиную. Скинув туфли, я заковыляла вперёд и замерла прямо в проёме. – А, это ты.
Брат сидел на диване рядом с мамой и коротко махнул рукой:
– Привет, сестрёнка.
– Привет, – ответила я без всякого энтузиазма. Я так переживала, что могу занести маме какую-нибудь больничную заразу вроде MRSA, что сначала зашла домой и приняла душ. А тут – мой бездомный брат, который нахватался на улицах бог знает каких микробов и теперь беззаботно дышал одним воздухом с мамой.
– Надо было позвонить, предупредить, что Джейк пришёл, – сказала мама. – Из-за лекарств память стала ни к чёрту.
Она не позвонила, потому что знала, какой будет моя реакция. Но я бы всё равно не ушла, даже зная, что он здесь. А в тёмном уголке души мелькала злая мысль: у меня ещё будет время высказать ему всё, когда мамы уже не станет.
Я мысленно схватила эту мысль, растоптала и вышвырнула в окно повыше.
– Ну, я привезла гавайскую пиццу. Если б знала, что он тут, взяла бы ещё и пепперони.
– Фу, ананас, – скривился брат.
По крайней мере, это было моим аргументом против него.
***
Отвращение к ананасам не помешало брату стянуть кусочки с пиццы и слопать большую часть. За столом говорить было особо не о чем. Не стоило спрашивать у Джейка, как у него дела, потому что и так ясно, что плохо. Да и рассказывать, что творится у меня, тоже не имело смысла: всё как в прошлый раз, когда я только узнала про мамин диагноз. И уж точно не стоило вываливать, что я по её же просьбе гоняюсь за вампирами, если, конечно, меня раньше не уволят за излишнее любопытство.
– А что там с твоим парнем, Эди? – как бы между делом спросил Джейк.
Я моргнула:
– Эм…
– С тем, с кем ты на Рождество приходила. С Кевином, – подсказал он.
– Мы расстались. – «Кевин» был на самом деле моим другом-оборотнем Ашером, он притворялся моим парнем, чтобы совать нос куда не надо. Если честно, он был чуть больше, чем просто друг, но когда меня начали сторониться, пришлось оставить позади и его тоже.
Мама потянулась и легонько похлопала меня по руке, возвращая в реальность:
– Ничего, солнышко. Когда-нибудь встретишь того, кто будет тебя ценить.
Я накрыла её руку своей:
– Спасибо.
Она криво усмехнулась:
– Знаешь, я бы постаралась прожить подольше, если бы знала, что скоро будут внуки.
– Мам! – возмутилась я.
– Что?
– Нельзя так говорить. Это нечестно.
– Прости, прости, ты права. Просто я всегда думала, что успею до этого дожить. А теперь… – Она не договорила, позволив фразе раствориться в тишине.
Я метнула взгляд через стол на Джейка:
– Я тут не единственная, у кого есть репродуктивные органы.
– Эй, а помнишь тот раз, когда ты зашла ко мне и Дебби и начала орать? – встрял Джейк. Я застонала, уже догадываясь, куда он клонит. – Я просто к тому, что если б ты тогда не ворвалась, у мамы мог бы быть шанс.
– Боже, не напоминай. – Я прижала ладонь ко лбу. Дебби была моей лучшей подругой в старших классах, пока я не выяснила, что она сохнет по моему брату. – У меня от этого до сих пор психологическая травма. – Я повернулась к маме, которая всё ещё тихонько посмеивалась. – Я думала, ты хотела, чтобы мы все соблюдали целибат и все такое? Ты же должна была меня в этом поддержать.
Но её лицо вдруг из весёлого стало больным, оттенок кожи сменился с бледно-розового на желтоватый, она прижала руку ко рту и метнулась к двери ванной на первом этаже.
– Смотри, что ты наделала, Эди, – тут же накинулся на меня Джейк. Старые привычки умирают тяжело.
– Да я ничего не сделала! – Я медленно поднялась. Из соседней комнаты доносились звуки, которые я слишком хорошо знала по своей работе.
Джейк обернулся в сторону ванной, в глазах у него плескался страх. Он привык к тяжёлой жизни, но вряд ли что-то могло подготовить его к этому.
– Если бы ты её не нервировала, она бы нормально себя чувствовала, – выпалил он.
– Нервировала? Я? Дочь, у которой нормальная работа? Ты всерьёз думаешь, по кому она ночами плачет – по мне или по тебе? – Я уже встала, готовая наконец выяснить всё до конца, но в его взгляде читался тот же страх, который грыз и меня. Гнев растаял. Я была медсестрой и когда кого-то тошнит, я знала, что делать.
Развернувшись, я пошла в ванную к маме и закрыла за собой дверь.
***
И вот я снова, как «хорошая дочь», я в ванной, где и вдвоём-то не развернуться. Даже присесть рядом не получалось, поэтому я просто устроилась на узком кусочке столешницы возле раковины и потянулась вниз, чтобы погладить маму по затылку.
Быть «хорошим ребёнком» никогда не приносит наград. Люди говорят, что сама по себе хорошая жизнь уже награда, и ты пытаешься повторять это себе, но когда ты – тот самый «хороший», а кто-то другой – «паршивая овца», и именно ему достаётся всё лишнее внимание и энергия, трудно не завидовать.
Я подождала, пока приступ закончится, и мы посидели в тишине. Потом достала из шкафчика над унитазом полотенце, намочила под краном, который вжался мне чуть ли не в бок, отжала и протянула вниз.
Мама взяла его и провела по лицу:
– Ненавижу быть такой.
– Я тоже ненавижу. Рак, – добавила я, чуть помедлив. – Я могу сидеть тут и слушать, как тебя тошнит хоть всю ночь. Не то чтобы я этого хотела, конечно.
Она рассмеялась, потом закашлялась и протянула полотенце обратно:
– Разве ничего нельзя сделать?
Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала:
– Не знаю. – Теперь, когда мы остались вдвоём, без Питера, без Джейка, мне хотелось, чтобы мама сказала, что всё будет хорошо. Даже если это была бы ложь.
– Прости, что так получается, Эди, – она улыбнулась горько и светло одновременно.
– Это не твоя вина. Я просто хочу убедиться…
– Всё будет в порядке, – твёрдо сказала она, оглядывая тесные стены ванной. – Просто я так устала от всего этого.
– Это так несправедливо. – По моим внутренним правилам, болеть должны были бабушки и дедушки, а не родители. Всё перевернулось с ног на голову.
Мама посмотрела на меня очень внимательно.
– Я не собираюсь заводить ребёнка только потому, что у тебя рак, мам. Серьёзно. Когда-нибудь у тебя будет внук. Тебе просто нужно пережить это.
Она слабо улыбнулась.
– Я постараюсь, – сказала она.
И тут до меня впервые дошло, насколько это несправедливо с моей стороны. Требовать от человека бороться с неизлечимой болезнью – это почти как говорить зависимому: «Да просто возьми и брось». Грубо. Жестоко.
– Ты просто… делай то, что можешь, – проговорила я, намеренно не ставя точек. Она сделает то, что сможет. А я продолжу искать то, что её исцелит. По-настоящему, до конца.
Мама теперь сидела на полу в ванной, прислонившись спиной к стене, и потянулась вверх, чтобы положить ладонь мне на колено.
– Тебе вовсе не обязательно заводить ребёнка, Эди. Просто пообещай, что будешь счастлива, – сказала она, и я кивнула. Это я могла пообещать. – И что постараешься приглядывать за Джейком.
Легко сказать. У меня не было ни малейшего желания давать обещания, которые мне не хотелось бы исполнять. Но стоило мне посмотреть ей в глаза… и что ещё я могла ответить?
– Я постараюсь, – выдохнула я. Те же самые слова, что она только что сказала мне. И это было единственное, что не застряло у меня в горле.
– Спасибо, солнышко, – тихо произнесла мама. Она ухватилась за ручку двери, подтянулась, встала и, наклонившись, поцеловала меня в щёку.
Откинувшись назад, она поцеловала меня в щеку своим кислым, похожим на желудочный сок, дыханием, а затем вышла, оставив меня одну.
***
Попрощавшись, я села в машину. Первым делом проверила сумку, ту самую, которую по глупости оставила в прихожей, пока возилась с мамой, – чтобы убедиться, что деньги и документы на месте. Всё было цело. Может, даже великий и эгоистичный Джейк настолько присмирел из-за маминого рака, что не стал шарить по чужим вещам. А может, он уже успел выпросить у мамы денег до моего приезда, а она, как всегда, не смогла ему отказать.
Я доехала до дома и стала готовиться ко сну. День выдался бесконечно длинным. Душ я уже принимала, так что оставалось только почистить зубы и забраться под одеяло.
Но я всё равно выпила таблетку «Амбиена». Мой организм ещё не привык к дневному графику, а если бы можно было упаковать сон в удобную таблетку, вы бы тоже её приняли, правда? Особенно если не хочется лежать и думать. А думать мне хотелось о самом худшем.
Меня разбудил глухой удар за дверью. Я глянула в окно: по-прежнему ночь, глубокая, без намёка на рассвет, только резкий свет уличных фонарей. Я закрыла глаза. Наверное, это просто сосед. Сон ненадолго отпустил меня, но если полежать тихо, он снова меня укроет.
Ещё один удар. Потом третий. Это не были стуки в дверь – именно глухие удары, тяжёлые. Я потянулась за телефоном: три часа ночи.
Голова всё ещё была ватной после «Амбиена». Люди творят странные вещи под «Амбиеном» – врезаются на машинах в фонарные столбы, видят то, чего нет. Это действие таблетки или всё по-настоящему?
Снова удар. Я опустила взгляд, у изножья кровати стояла Минни, приподнявшись на задних лапах, и насторожённо смотрела в сторону коридора. Потом она сорвалась с места и нырнула под кровать. Этого хватило, чтобы всё встало на свои места: звуки были настоящими.
Я встала и, стараясь двигаться как можно тише, побрела к двери. Правда, «тихо» у меня не очень получалось, после таблетки я шла, будто по палубе раскачивающегося корабля. На лестничной площадке второго этажа окон не было, только глазок. Я прижалась к двери и наклонилась.
Над дверью горел свет, отбрасывая на площадку серые тени. Из-за искажений в глазке невозможно было разглядеть картину целиком, взгляд цеплялся за отдельные детали. Или это просто я, разбуженная против воли, видела мир сквозь мутное стекло «Амбиена». Я напрягла зрение, стараясь сосредоточиться.
Снова глухой удар и я отпрыгнула назад. Чёрт. Так ничего и не разглядеть. И открывать дверь я не собиралась.
Раздалось фырканье, полное отвращения, такой возмущённый, тяжёлый выдох, какой, наверное, мог бы издать тираннозавр. Затем ещё один, особенно злой удар, и звук удаляющихся шагов кто-то тяжело спускался по лестнице.
Я решила, что это был последний удар, в нём чувствовалась окончательность, какая-то обиженная решимость. Но наверняка знать было нельзя. Я подождала ещё какое-то время, но ни звук, ни существо не вернулись.
В голове сам собой сложился короткий список: кто мог меня найти, кто соответствовал тому смутному силуэту, который я успела разглядеть. Ответ получился такой, что мне стало не по себе.
Йорген.
Ебать.
Возвращаясь к кровати, я сняла со стены свой декоративный серебряный крестик.
ГЛАВА 14
Йоргену было несложно меня найти, где бы я ни пряталась. Он знал мой запах. Теперь он был Гончей вампира – такова его работа.
Он не родился Гончей. Когда-то он был обычным оборотнем – человеком, которого укусили в ночь полнолуния. Прошлой зимой он оказался втянут в ту самую стычку из-за вампирской крови, из-за которой меня и стали избегать. И это стало его наказанием. Он больше не был свободным волком. И даже не мог снова стать человеком. Запертый в шкуре Гончей, он был порабощён одним особенно жутким вампиром по имени Дрен.
И если копнуть поглубже, в том, что он теперь Гончая, была отчасти и моя вина. Это я сорвала планы его стаи и уничтожила всю ту лишнюю сверхъестественную кровь. Я понятия не имела, зачем он пришёл ко мне, но не могла придумать ни одной хорошей причины.
Он был частью той прежней жизни, к которой я так глупо и отчаянно пыталась вернуться. Я прижала крестик к груди и он холодил сквозь ткань ночной рубашки.
– Блядь. – Я ведь специально переехала, чтобы такого больше не случалось. По крайней мере, в этой квартире я не давала ни одному вампиру разрешения переступать порог.
Хотя… может, это и к лучшему? Если Йорген не избегает меня… что это значит? Значит ли это, что мне теперь можно разговаривать с вампирами и другими сверхъестественными существами, а им – со мной? Или я в беде из-за того, что не приняла своё изгнание? Был ли его визит наказанием или предупреждением? Если здесь Йорген – неужели Дрен где-то неподалёку?
Я ворочалась с боку на бок до самого рассвета.
***
Будильник прозвенел в шесть тридцать. Я встала и приняла душ без особого энтузиазма. По крайней мере, сегодня пятница. При дневном свете про Йоргена было легче забыть. Если бы не крестик, лежавший рядом со мной, и не Минни, всё ещё прятавшаяся под кроватью, я могла бы убедить себя, что всё это был просто дурной сон.
Я села на поезд, потом спустилась по лестнице, почти ожидая, что внизу меня будет поджидать доктор Товар – мой упрямый надзиратель. Но его там не было. Я подождала минуту, а потом пошла к клинике одна.
Лавка с футболками, которая была здесь вчера, исчезла, но на её месте открылся другой магазин одежды. Розовые медицинские брюки с фиолетовой окантовкой висели ровно, неподвижно, будто приклеенные. Они показались мне странно знакомыми…
Я ускорила шаг.
Фасад здания был покрыт граффити – замысловатыми петлями и витками, в которых я не могла разобрать ни слова. Входная дверь была распахнута. Я вошла и замерла. Внутри было пусто.
– Эй? – Я огляделась и поняла, что все стулья в приёмной исчезли, а стены теперь испещрены огромными разноцветными крестами. В воздухе стоял резкий запах свежей краски. – С вами всё в порядке?
Чёрт, да есть ли тут вообще кто-нибудь, кроме меня? Дверь в служебное помещение была выбита.
– Сегодня приёма не будет! – донёсся из глубины крик. Следом появился доктор Товар, наконец-то без своего неизменного пальто. На нём была простая белая футболка и обычные тёмные брюки. Руки у него были сжаты в кулаки от ярости, и от этого мышцы на предплечьях вздулись. Заметив меня, он чуть расслабился. Без пальто он выглядел на удивление обычным, почти хрупким человеком.
– Что здесь произошло?
– Нас ограбили прошлой ночью. Нам ещё повезло, что не подожгли.
Внезапно вчерашнее желание помочь той женщине обрело пугающую чёткость. Во рту пересохло.
– Это из-за меня?..
– Нет. Это касается их и меня, – оборвал он.
– «Три креста»? – догадалась я.
– Они и не пытались это скрыть, – Товар кивнул на стены. – Забрали все стулья, всё, что лежало в комнате отдыха. Вломились во все шкафчики. А стол в смотровой изрезали… будто на вскрытии.
– Может, вызвать полицию?
– Уже вызвал. Надо оформить для страховки.
Я махнула в сторону улицы:
– Я видела форму Катрины у станции. Может, сходить забрать, заодно выяснить, кто её продаёт? Вдруг там и стулья какие-нибудь найдутся.
– Не надо. Вряд ли Катрина захочет её обратно. Они брали вещи, чтобы их уничтожить. Скорее всего, кто-то просто подобрал форму из мусорки. Сейчас администраторы и медсёстры как раз ищут стулья. Рыщут по округе.
– Фу. – Я бы села, да некуда. Я крутанулась на месте, переводя взгляд со стены на стену… и вдруг заметила: на фасадной стене, той, что видна из приёмной, поверх крестов были выведены петлями цифры. Мозг не сразу сложил их в дату: семнадцатое июля. Та же дата, что мелькнула на фреске в моей карте в тот первый день, когда я разговаривала по телефону. – Зачем они написали дату?
Он помрачнел.
– Ни зачем.
Я поджала губы. Не хотелось спорить, но никто не станет выводить огромную дату на стене просто ради забавы. Сегодня пятница, одиннадцатое июля. Семнадцатое – это следующий четверг. Что должно случиться в тот день?
Товар начал мерить шагами комнату, а потом ответил на мой невысказанный вопрос:
– Они хотят, чтобы я принёс десятину. Открыто примкнул к ним, встал на их сторону.
– На какую ещё сторону? – Я не могла представить Товара под влиянием какого-то главаря банды. – Они хотят, чтобы ты лечил только своих? Или работал бесплатно?
– Всё сложнее. – Он остановился, взгляд стал задумчивым. – В этот раз они не тронули подсобку. И не подожгли здание. Это было предупреждение.
– А семнадцатое? – снова спросила я.
– Это для меня. – Он подошёл к стене с цифрами и приложил к ним ладонь. Протёр – верхний слой сырой краски смазался. Вздохнул и вытер руку о брюки.
– Но почему именно ты? – У меня были свои догадки. Возможно, они хотели, чтобы он перестал отдавать кровь вампирам. – Кресты… и кровь… – осторожно начала я. Вчера я видела Йоргена, я знала, что вампиры рядом. Я была в этом уверена.
Он оборвал меня, тяжело вздохнув:
– Хватит.
В нём сейчас было столько усталости и злости, усталости от этой злости, что я не стала давить. Теперь моя очередь было пожалеть его.
Я обошла комнату. Два боковых креста были причудливо разукрашены: в них угадывались и кельтские, и греко-православные мотивы, витиеватые, пёстрые. Центральный крест был простым, строгим, серо-стальным. Сначала я подумала, что его не успели доделать, но линии были чёткими, тени проработанными. Может, в этой нарочитой простоте и был замысел?
Я уже набрала воздуха, чтобы задать ещё один вопрос, но он остановил меня жестом.
– Пожалуйста. Уходи. – Он махнул в сторону выхода и ушёл вглубь клиники в подсобку.
***
Я опустилась на ступеньки у входа, не зная, куда ещё податься. Если уйти далеко, можно заблудиться, а краски, чтобы закрасить эти кресты, у меня всё равно не было.
Мне было жаль его, пусть он и доктор. Эта клиника была его детищем, а «Три креста» взяли и растоптали её и не только его, но и всех, кто здесь работал и кому здесь помогали. Вот почему они ударили по этому месту, а не по его дому, где бы тот ни был. Личное насилие он бы просто стряхнул с себя или перенёс молча, он из таких людей.
Но насилие, направленное на его дело, на его людей? Это самый подлый удар.
Я ни разу не видела, чтобы он поступал неправильно, когда речь шла о пациентах или своих сотрудниках. И тут до меня дошло, я тоже в их числе. Ещё одна заблудшая душа, которую он взял под крыло. Он взял меня на работу, чтобы защитить. И ходил со мной до станции. Обычно такая опека раздражала бы, но сейчас я почти не замечала её. Было приятно чувствовать, что кому-то не всё равно. Это давало ощущение безопасности.
Что, если сейчас как раз та страница в книжке-игре «Выбери себе приключение», где я решаю забыть всё, что было раньше, и принимать вещи такими, какими мне их подают? Не лезть с расспросами, не тревожить спящих собак, не терзаться из-за того, что мой начальник вроде как неравнодушен ко мне и, кстати, весьма недурён собой. Если не считать того, что мама умирает, это звучало почти как счастье.
Эдуардо вернулся, неся стул из приёмной.
– Доставка стула, – объявил он, и я подвинулась, пропуская его внутрь, тем самым спасая себя от дальнейших нелепых мыслей.
***
Стулья понемногу возвращались в течение всего утра. Их находили в самых странных местах: на крышах домов, на заброшенных пустырях. Коллеги пустили слух: если кто найдёт стул – несите сюда.
Страховой агент приехал на удивление быстро и принялся фотографировать разгром. После этого я весь остаток дня расстилала на полу рулоны бумаги – той самой, которой мы застилаем смотровые столы, – и слой за слоем покрывала стены белой краской.
День уже клонился к вечеру, когда в дверях появился мужчина. У него самого на шее не было татуировок, зато у двоих парней, вставших по бокам от него, они были.
У него были коротко стриженные чёрные волосы, и держался он так, будто привык, что все его слушают. На нём была чёрная рубашка на пуговицах, чёрные джинсы и чёрные ковбойские сапоги. На груди, поверх рубашки, висела золотая цепь с крупным кулоном, форму которого я не могла разобрать. Катрина, едва его увидев, метнулась за доктором Товаром, а потом осталась в подсобке. Остальные замерли. Люди отложили кисти.
– Я пришёл сразу, как узнал, что тут случилось, – произнёс мужчина, когда доктор вошёл в комнату.
– Ценю вашу заботу, отец Мальдонадо, – ровно ответил Товар.
– Пастор Мальдонадо, – поправил тот, оглядывая помещение. – Очевидно, кресты призваны скомпрометировать нас, хотя мы тут ни при чём.
Он прижал руку к груди, словно его смертельно ранили художества вандалов, а затем провёл пальцами по кулону, будто тот давал ему право или силу. Если прищуриться и дать волю воображению, можно было разглядеть фигурку с косой.
– Очевидно, – с сарказмом повторил Товар.
Пастор обвёл взглядом разгром, задержавшись на стене, наполовину покрытой белой краской.
– Я мог бы предложить, чтобы мои люди расписали здесь фреску. Во славу Санта-Муэрте. – Он приподнял кулон, поцеловал его и аккуратно вернул на место.
Товар хмыкнул:
– Если она такая великая, почему не помешала им всё это устроить прошлой ночью?
– Возможно, она не знала, что вы под её покровительством, – примирительно произнёс пастор. Но в остальном в нём не было ни капли раскаяния. Его взгляд скользил по комнате с такой гордостью, будто эти художества были творением его собственного ребёнка. – Вы до сих пор не внесли свою десятину. Приближается семнадцатое. Мы не сможем достроить новую церковь без поддержки каждого члена общины. Как она узнает, что мы её любим, если наша церковь не будет величественной?
– Мы с вами оба знаем, что дело не в этом.
В этот момент Эдуардо снова втащил ещё один «освобождённый» стул. Пастор, которого я теперь считала и главой «Трёх крестов», и служителем культа Санта-Муэрте, улыбнулся, глядя, как тот неловко тащит мебель.
– Как говорил сам Иисус: кто не с нами, тот против нас. – Он улыбнулся, обнажив зубы, такие же золотые, как и его цепь.
Я громко вздохнула и принялась яростно водить кистью по стене. Хотелось забрызгать белой краской весь его чёрный наряд. Но если они так мстят… что ж, дорога до станции и обратно и так была длинной. А я уже сражалась с вампирами и побеждала. У меня шрамы на память. Зло побеждает, когда добро отступает, а я устала отступать.
С грохотом бросила кисть на пол.
– Вы что, гордитесь собой? Тем, что здесь натворили?
– Я? – Он повернулся, будто только сейчас меня заметил. – Я ничего не делал.
– Сколько людей, которым нужна помощь, не получат её сегодня из-за вас? Дети, которым нужны прививки, и их мамы, которые отпросились с работы, чтобы их привести, вы вернёте им эти потерянные дни? – Я глубоко вдохнула и выдохнула, кипя от гнева. – Людям и так тяжело, без таких «сюрпризов».
Мужчина ухмыльнулся, но смотрел он не на меня, а поверх моего плеча на Товара.
– И все же им могло быть и тяжелее.
По какому-то невидимому сигналу его люди попятились к выходу, а следом за ними вышел и он сам.
За моей спиной раздался голос Товара:
– Это было глупо.
Я всё ещё тяжело дышала.
– Знаю. – Я обернулась к нему. – Иногда я просто не могу сдержаться.
Он смотрел на меня с каким-то удивлённым одобрением.
– Похоже, тебе нужен кто-то рядом, кто будет тебя останавливать. – Он выдохнул и покачал головой, но теперь на его лице была настоящая, тёплая улыбка. Из-за футболки, брызг краски на брюках и этой улыбки он наконец выглядел на свой возраст. Слишком молодой, чтобы тащить на себе всю эту жизнь.
– Не знаю, зачем вы всё это терпите. То есть знаю… но это несправедливо. – Его улыбка погасла, сменившись грустной полу усмешкой, и мне показалось, что я его задела. Если так, мне стало стыдно. Это не его вина. Я поспешно попыталась всё сгладить: – Простите, доктор Товар. Я тут просто докрашу свою стену.
Он покачал головой:
– Можешь звать меня Гектор. Когда нет пациентов, конечно.
Я подняла кисть с пола и спрятала улыбку.
– Спасибо.
***
Мы с Гектором работали бок о бок, пока остальные медработники приносили стулья, кое-кто из местных тоже тащил их, стоило только разойтись вести, что тут случилось. К концу дня не хватало всего пяти.
Мы оба были с ног до головы в брызгах краски. Моя форма окончательно испортилась. Хорошо хоть медицинские костюмы стоили дешево. Я опустила взгляд на свою зеленую форму, ту самую, что стащила домой из отделения Y4. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.
Ровно в пять Гектор велел всем расходиться.
– Кто захочет прийти завтра – добро пожаловать.
Несколько человек кивнули. Потом он посмотрел на меня.
Я мечтала хотя бы немного отоспаться, впервые за долгое время у меня на выходные выпадали дневные смены.
– В девять? – предложила я.
Гектор улыбнулся:
– Встретимся у станции.
