Текст книги "Дневники Кэрри"

Автор книги: Кэндес Бушнелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Несчастные случаи будут

Я пишу короткий рассказ о Мэри Гордон Ховард. Горничная добавляет яд в ее шерри, и она умирает долгой мучительной смертью. Я написала шесть страниц и застряла. Кладу рассказ в стол.

Я часто и подолгу разговариваю с Джорджем по телефону. Вожу Доррит к психотерапевту, которого он нашел для нее в западном Хартфорде. Чувство такое, словно я вынуждена выполнять формальную работу. Доррит сердита, но больше на неприятности не нарывается.

– Папа говорит, ты будешь учиться в Брауне, – говорит она однажды днем, когда я везу ее домой после встречи с доктором.

– Меня еще пока не приняли.

– Я сплю и вижу, чтобы ты поступила. Папа всегда хотел, чтобы кто-то из нас пошел учиться в его альма-матер. Если ты поступишь, мне уже не придется беспокоиться.

– А если я не хочу учиться в Брауне?

– Тогда ты дура, – резюмирует Доррит.

– Кэрри! – кричит Мисси, выбегая из дома нам навстречу и размахивая толстым конвертом. – Это из Брауна.

– Посмотрим? – спрашивает Доррит. Даже она заинтригована.

Я разрываю конверт. В нем полным-полно расписаний, карт и других бумаг. В глаза бросаются заголовки вроде «Студенческая жизнь». Я нахожу письмо и разворачиваю его трясущимися руками.

«Дорогая мисс Брэдшоу, – написано в нем. – Мы поздравляем…»

О боже!

– Я поступила в Браун!

Я с ликованием прыгаю вверх-вниз, обегаю вокруг машины, потом вдруг замираю. Прошло всего сорок пять минут. Моя жизнь будет такой же, как прежде, но теперь я знаю, что поступила в колледж. И не в какой-нибудь, а в Браун. Что чрезвычайно лестно. Серьезное дело, что ни говори.

– Браун! – визжит Мисси. – Папа будет счастлив!

– Да, знаю, – отвечаю я, наслаждаясь моментом.

Кто знает, вдруг мне все-таки повезло. Как знать, может, жизнь, наконец, покатилась в нужную сторону.

– Пап, слушай, – говорю я через некоторое время отцу, который успел уже меня обнять, похлопать по спине и сказать все приличествующие случаю фразы вроде «Я знал, малыш, что ты можешь это сделать, если постараешься…». – Раз уж я еду учиться в Браун…

Я в нерешительности останавливаюсь, подыскивая слова, пригодные для того, чтобы описать то, что я хочу попросить, в самом выгодном свете.

– Я хотела спросить тебя, нельзя ли мне провести лето в Нью-Йорке?

Видимо, папа не ожидал такого вопроса, но он слишком растроган тем, что я поступила в Браун, и не в состоянии оценить его серьезность.

– С Джорджем? – спрашивает он.

– Да нет, не обязательно с ним, – говорю я быстро. – Я тут пыталась поступить на курсы писательского мастерства…

– Писательского мастерства? – спрашивает отец: – Если ты собираешься учиться в Брауне, это вроде как означает, что ты готовишься стать инженером.

– Пап, я пока еще не знаю.

– Это не важно, – говорит он, махнув рукой с видом, означающим, что он не видит, о чем тут можно говорить. – Важно то, что ты поступила в Браун. А строить планы на всю оставшуюся жизнь в данный момент не обязательно.

Вскоре наступает день начала нового сезона занятий в бассейне.

Перерыв закончен. Придется снова встретиться с Лали.

Прошло шесть недель, а они с Себастьяном по-прежнему вместе.

Мне совершенно не обязательно туда идти. Я вообще теперь ничем никому не обязана. Меня приняли в колледж. Папа уже послал чек. Я могу прогуливать, бросить занятия прыжками в воду, приходить в школу в пьяном виде, и со мной уже ничего не сделаешь. Меня приняли.

Так что, возможно, с моей стороны прийти в холл бассейна и отправиться в раздевалку – просто извращение.

Она здесь. Стоит возле наших шкафчиков, где мы всегда переодевались. Такое впечатление, что она заявляет права на паше общее пространство точно так же, как заявила права на Себастьяна. Кровь закипает в моих жилах. Из нас двоих не права – она, именно Лали поступает неправильно. Могла бы, по крайней мере, перебраться в другой шкафчик.

Голова внезапно словно наливается свинцом.

Я бросаю спортивную сумку рядом с ее вещами. Она напрягается, почувствовав мое присутствие, так же как я чувствую ее, даже если она находится в противоположном конце коридора. Я с силой распахиваю дверцу шкафчика, она со стуком ударяется о ее дверцу так, что почти прищемляет Лали палец. В последний, момент она успевает отдернуть руку. Смотрит на меня сначала с удивлением, потом со злобой.

Я пожимаю плечами.

Мы раздеваемся. Но теперь я не ухожу в себя, как обычно, чтобы отстраниться от ощущения наготы. Да она все равно на меня не смотрит, а старательно натягивает костюм. Вот она надевает бретельки, которые хлопают ее по плечам. Через мгновение ее не будет в раздевалке.

– Как Себастьян? – спрашиваю я.

И вот когда мне удается заглянуть в ее глаза, я вижу там все, что хотела узнать. Она никогда не извинится передо мной. Никогда не признает, что совершила нечто нелицеприятное.

Никогда не допустит, что причинила мне боль. Никогда не скажет, что ей меня не хватает или что ей без меня плохо. Она будет жить как ни в чем не бывало, как будто ничего не случилось. С мыслью, что мы были друзьями, но никогда не были особенно близки.

– Отлично, – отвечает она и уходит, помахивая плавательными очками, зажатыми в руке.

Отлично. Я одеваюсь. Мне больше ничего не нужно от нее. Пусть занимается плаванием. И пусть владеет Себастьяном. Если он нужен ей больше, чем дружба, мне ее жаль. Когда я выхожу из здания бассейна, из спортзала доносятся крики. Я заглядываю внутрь сквозь проделанное в деревянной двери окошко. У группы поддержки футбольной команды репетиция.

Я иду через весь зал по блестящему, начищенному полу, поднимаюсь на трибуну и выбираю кресло в четвертом ряду. Сажусь, опершись подбородком на руки, и задаю себе вопрос, что я здесь делаю.

Члены команды одеты в трико или леггинсы в сочетании с футболкой. Волосы зачесаны и убраны в пучок на затылке. Помимо гимнастической одежды на них старомодные сапоги для верховой езды. В углу стоит магнитофон, из которого разносятся звуки марша «Плохой, плохой Лерой Браун», обильно сдобренные духовыми инструментами. В гулком помещении звуки музыки отдаются эхом. Девочки строятся в колонну, размахивают помпонами, делают шаг вперед, затем назад, поворачиваются направо, затем каждая кладет руку на плечо соседки, и, наконец, они по очереди, с разной степенью умения и грации делают шпагат.

Музыка заканчивается девочки вскакивают на ноги, трясут помпонами над головами и кричат: «Команда, вперед!»

Честно? Очень плохо.

Девочки расходятся. Донна ЛаДонна вытирает потное лицо белой повязкой, которая во время репетиции была у нее на лбу. Она и еще одна девочка из группы поддержки по имени Наоми идут к трибунам и садятся двумя рядами ниже, Не подозревая о моем присутствии.

Донна сушит волосы, тряся головой.

– Бекки надо что-то делать с дурным запахом, – говорит она об одной из девочек, которая на пару лет моложе нас.

– Может, подарим ей упаковку дезодорантов? – предлагает Наоми.

– Дезодорант не поможет. Не от такого запаха. Я думаю, не поучить ли ее азам женской гигиены, – говорит Донна, ухмыляясь. Наоми гнусно хихикает над ее глубокомысленным замечанием. Донна снова заговаривает, на этот раз громче и на другую тему:

– Ты можешь поверить в то, что Себастьян Кидд все еще встречается с Лали Кэндеси?

– Слышала, он любит девственниц, – отвечает Наоми. – Конечно, пока они не перестают ими быть. Потом он их бросает.

– Да уж, своего рода помощь в потере девственности, – продолжает Донна еще громче, словно она не в состоянии сдержать волну переполняющего ее веселья. – Интересно, кто следующий? Вряд ли это будет симпатичная девочка. Все симпатичные – уже не девственницы. Это будет уродина. Как эта, как ее, Рамона. Помнишь, которая пыталась попасть к нам в команду три года подряд? Некоторые люди просто не в состоянии понять, что им говорят. Это печально.

Неожиданно она оборачивается, видит меня, и на лице ее появляется выражение неподдельного удивления:

– Кэрри Брэдшоу! – восклицает она.

Донна широко открывает глаза, а на лице ее начинает играть жизнерадостная улыбка.

– Мы как раз о тебе говорим. Расскажи, как Себастьян? Я имею в виду, каков он и постели? Он реально так хорош, как описывает Лали?

Я подготовилась. Ожидала чего-нибудь в этом духе.

– Более, Донна, – говорю я с невинным выражением. – Ты что, не знаешь? Ты что, не завалилась с ним в постель через час после знакомства? Или я ошибаюсь и вы были знакомы всего пятнадцать минут?

– Нет, Кэрри, – отвечает она, жмурясь. – Я думала, ты меня лучше знаешь. Себастьян для меня слишком неопытен. Я не сплю с мальчиками.

Я наклоняюсь вперед и смотрю ей прямо в глаза.

– Всегда было интересно узнать тебя поближе, – говорю я, затем обвожу взглядом зал и вздыхаю. – Теперь мне ясно, что быть тобой весьма утомительное занятие…

Я беру вещи и спрыгиваю с трибуны. Когда я иду к двери, слышу, как она кричит мне вдогонку:

– Размечталась, Кэрри Брэдшоу! Ты у нас такая везучая.

Ага, ты тоже. Ты мертва.

Зачем я это делаю? Зачем я раз за разом ставлю себя в ситуацию, когда шансов на выигрыш нет? Но похоже, не делать этого выше моих сил. Это затягивает, как игра с огнем. Однажды обжигаешься, потом привыкаешь к ощущению боли, а потом хочется обжечься снова и снова. Просто чтобы доказать, что ты жив. Напомнить себе, что ты все еще способен чувствовать.

Психиатр, к которому ходит Доррит, говорит, что лучше чувствовать хоть что-нибудь, чем совсем ничего. А Доррит считает он, перестала чувствовать. Сначала она боялась проявлять чувства, потом боялась стать бесчувственной. Вот и начала проявлять беспокойство доступным ей путем.

Для всего находится разумное и убедительное объяснение. Укрась свои проблемы ленточкой с большим бантом, и тебе покажется, что это подарок.

На улице, у входа, который ведет непосредственно в бассейн, я замечаю Себастьяна Кидда. Он ставит машину на стоянку.

Я бегу.

Нормальный человек побежал бы прочь, а я бегу к нему. Он находится в блаженном неведении и не подозревает, что сейчас произойдет. Сидит и разглядывает лицо в зеркале заднего вида. Я хватаю самый тяжелый учебник из тех, что у меня есть. Это математический анализ. Продолжая бежать, я изо всех сил швыряю книгу в его машину. Тяжелый том слегка задевает багажник и падает на мостовую обложкой вверх. Книга лежит на асфальте, страницы ее раскрыты. В таком положении она напоминает девочку из группы поддержки, выполняющую шпагат. Однако удар оказывается достаточно сильным, чтобы отвлечь Себастьяна от его самовлюбленной задумчивости. Он быстро поворачивает голову, чтобы посмотреть, что происходит. Я подбегаю ближе и бросаю в машину еще одну книгу. На этот раз под руку мне попалась «Фиеста» в бумажном переплете. Она попадает в стекло двери. Через несколько секунд Себастьян уже снаружи. Он готов к бою.

– Что ты делаешь?

– А ты как думаешь? – ору я, целясь ему в голову учебником по биологии. Обложка у книги из глянцевой бумаги, она скользкая, и кидать ее неудобно. Я поднимаю книгу над головой и бросаюсь на него.

Он закрывает машину руками, стараясь защитить ее от удара.

– Не делай этого, Кэрри, – предупреждает он меня. – Не трогай машину. Никто не может безнаказанно царапать мою девочку.

В голове у меня возникает картинка, изображающая его машину, разбитую на миллион кусков. Осколки пластика и стекла разлетелись по стоянке, как после взрыва. Потом до меня доходит, как он смешон и как нелепо то, что он только что сказал. Я останавливаюсь, но лишь на мгновение. Глаза мои наливаются кровью, и я снова налетаю на него.

– Да мне плевать на твою машину. Я хочу врезать тебе.

Замахиваюсь книгой, но он успевает выхватить ее прежде, чем она попадает ему по голове. Я в ярости проскакиваю мимо него и его машины, оступаясь, бегу по гравию, которым покрыта площадка, пока на моем пути не попадается бордюр, которым ограничена территория стоянки. Споткнувшись об него, я падаю на замерзшую траву. Вслед мне летит учебник биологии, он падает, ударившись о землю в нескольких футах от меня.

Я не горжусь своим поведением. Но отступать уже некуда, я зашла слишком далеко.

– Да как ты посмел? – ору я, поднимаясь на ноги.

– Прекрати, прекрати! – кричит он в ответ, хватая меня за руки. – Ты с ума сошла.

– Расскажи мне почему!

– Не расскажу, – отвечает он мне.

Видно, как здорово мне удалось его взбесить. Я счастлива тем, что смогла вывести его из равновесия.

– Ты обязан.

– Я тебе ни черта не должен.

Он отталкивает мои руки, как будто прикасаться ко мне для него нестерпимо. Он старается убежать, а я запрыгиваю на него, как черт из коробочки.

– В чем дело? Ты меня боишься? – издеваюсь я.

– Отвали.

– Ты должен объясниться.

– Хочешь узнать? – спрашивает он, остановившись. Теперь он развернулся ко мне и выставил на меня лицо.

– Да.

– Она лучше, – произносит он.

Лучше?

Что за чушь?

– Я хороша, – говорю я, стуча себя кулаком в грудь. В носу начинает пощипывать – верный признак подступающих слез.

– Давай закончим с этим? – просит он, приглаживая волосы рукой.

– Нет уж. Не дождешься. Это несправедливо…

– Она просто лучше, ясно?

– Да что это за чушь? – стенаю я.

– Она… с ней не надо спорить.

С Лали? Спорить не надо?

– Да она самая упрямая из тех, кого я знаю.

Он трясет головой:

– Она хорошая.

Хорошая… Хорошая? Да чего он привязался к этому слову! Что он хочет сказать? И вдруг на меня снисходит озарение. Хорошая – значит, не сопротивляется. Она занимается с ним сексом. Идет на все. А я – нет:

– Надеюсь, вы будете счастливы вместе, – говорю я и отступаю на шаг назад. – Надеюсь, вы счастливо поженитесь и заведете кучу детишек. Надеюсь, вы останетесь в этом паршивом городишке навсегда и сгниете, как… как пара червивых яблок.

– Ну, спасибо, – саркастически отвечает он, направляясь к бассейну. Больше я его не останавливаю. Я просто стою и кричу ему вслед всякие глупости. Слова вроде «амебы», «плесень» и прочее.

Я глупая, знаю. Но мне уже все равно.

Я беру чистый лист бумаги и заправляю в старую мамину машинку фирмы «Рояль». Подумав несколько минут, я пищу: «Чтобы быть пчелой-королевой, необязательно быть красавицей. Главное – трудолюбие. Красота помогает, но если у тебя нет стимула прорываться на самый верх и нет сил, чтобы оставаться на вершине, красивая пчела остается просто красивой пчелой на подхвате».

Через три часа я перечитываю то, что написала. Неплохо. Теперь нужно придумать псевдоним. Такой, чтобы люди понимали, что тут все серьезно и со мной не стоит связываться. Но нужно еще подумать над тем, чтобы в имени сквозило чувство юмора, может быть, даже абсурдность. Я в задумчивости разглаживаю листы, размышляя над именем. Перечитываю название – «Хроники Каслбери: путеводитель по флоре и фауне старших классов». Дальше написано – «Глава первая. Пчела-королева». Я беру ручку и щелкаю кнопкой. Щелкаю, щелкаю, и вдруг имя само приходит мне на ум. «Автор – Пинки Уизертон», – пишу я аккуратными печатными буквами.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Пинки берет Каслбери штурмом

– Мэгги заставляет меня идти на заседания этого комитета по организации выпускного вместе с ней, – говорит Питер почти шепотом. – Сможете без меня сдать газету в печать?

– Да, без проблем. Иди спокойно. Мы с Гейл все сделаем.

– Не говорите Смидженс, ладно?

– Не скажу, – обещаю я. – Можешь на меня полностью положиться.

Питер, похоже, не убежден на все сто процентов, но у него нет выбора. В отдел верстки и дизайна входит Мэгги и останавливается возле него.

– Питер? – зовет она.

– Уже иду.

– Ладно, Гейл, – говорю я, когда ребята уже в холле и не могут нам помешать. – Пора заняться делом.

– Ты не боишься нажить неприятности?

– Нет. Писатель не должен бояться.

Да. Писатель должен быть с когтями, как дикое животное.

– Кто так говорит?

– Мэри Гордон Ховард.

– Это кто?

– Не важно. Ты что, не рада: тому, что мы поквитаемся с Донной ЛаДонной?

– Рада. Но что, если она не догадается, что написанное относится к ней?

– Если она не догадается, все остальные поймут. Это точно.

Мы работаем быстро. Убираем статью Питера об отмене экзаменов по физкультуре для старшеклассников и заменяем ее на мой рассказ о пчеле-королеве, то есть о Донне ЛаДонне. Закончив, мы с Гейл относим макет завтрашнего номера «Мускатного ореха» в компьютерный класс, где пара отщепенцев-компьютерщиков превратит его в газету, напечатанную на бумаге. Питер и мисс Смидженс взбесятся, это ясно. Но что они смогут сделать со мной? Уволят? Не думаю.

На следующий день я просыпаюсь рано. Первый раз за долгое время меня тянет в школу. Я бегу в кухню, там папа варит яйцо себе на завтрак.

– Ты уже проснулась! – восклицает он.

– Ага, – отзываюсь я, намазывая масло на кусок хлеба, поджаренного в тостере.

– Ты выглядишь счастливой, – осторожно замечает папа, подходя к столу с яйцом. – Так ли это?

– Конечно, пап. Почему бы мне не быть счастливой?

– Я не хотел об этом говорить, – продолжает отец. Когда ему приходится говорить о вещах, требующих деликатного подхода, папа становится таким странным. Видно, как ему неловко. – Мисси немного рассказала о том, что случилось с этим, Себастьяном. В общем я не хотел причинять тебе боль, но, знаешь, я уже несколько недель хочу сказать тебе, что в вопросах собственного счастья не стоит полагаться на других людей.

Папа прокалывает желток яйца и покачивает головой, как бы соглашаясь с тем, что подсказывает ему мудрость.

– Я знаю, ты считаешь, что я просто твой старый папа и не очень разбираюсь в том, что происходит. Но ты знаешь, я хороший наблюдатель. И я наблюдал, какое горе принес тебе этот инцидент. Я все время хотел как-то помочь тебе. Можешь поверить, нет ничего хуже для отца, чем видеть, что твоему ребенку кто-то причинил боль. Но я понимал, что ничего не могу сделать. Когда происходят вещи такого рода, ты остаешься с ними один на один. Жаль, что это так, но это – жизнь. И если тебе удается справиться с таким в одиночку, ты становишься по-человечески сильней. На развитие личности очень сильно влияет знание того, что ты можешь упасть, а потом…

– Спасибо, папа, – говорю я, целуя его в затылок. – Я поняла.

Иду наверх и шарю в своем шкафу. Сначала я думаю, что стоит надеть что-нибудь вызывающее, например полосатые легинсы с клетчатой рубашкой, потом решаю, что это слишком. Мне бы не хотелось привлекать к себе излишнее внимание. Надеваю свитер из хлопка с горлом, вельветовые джинсы и школьные ботинки на плоской подошве.

На улице один из слишком теплых не по сезону дней, которые случаются в апреле. В такие дни ясно, что весна уже не за горами. Я понимаю, что не стоит пренебрегать такой погодой, и решаю отправиться в школу без машины. Если ехать на автобусе, до школы примерно четыре мили. Однако мне известно, где можно срезать, и, поблуждав по маленьким переулкам позади школы, я дохожу туда за двадцать пять минут. По дороге я прохожу мимо дома Уолта, похожего на красивую маленькую солонку, стоящую за длинным забором. Внутри благодаря стараниям Уолта идеальная чистота, но я всегда удивляюсь, как его многочисленная семья помещается в таком маленьком жилище. В доме пять детей и всего четыре спальни, а это значит, что Уолту всегда приходилось делить комнату с младшим братом, которого он ненавидит.

Когда я оказываюсь возле дома Уолта, замечаю нечто необычное. В дальнем конце двора стоит зеленая палатка, к которой протянут яркий оранжевый провод – удлинитель, такие применяют, чтобы подключать электроприборы для использования на улице. Уолт, я точно знаю, никогда бы не позволил, чтобы кто-то устанавливал в его дворе палатку. Он бы счел, что это – нонсенс. Я подхожу ближе, и вдруг полог палатки откидывается, и из нее выходит Уолт собственной персоной, На нем мятая футболка и джинсы, которые выглядят так, как будто он в них спал. Волосы не причесаны. Он протирает глаза и видит дрозда, который прохаживается вокруг в поисках червей.

– Давай отсюда. Пошел! – говорит Уолт, делая шаг к дрозду и размахивая руками.

– Чертовы птицы, – добавляет он, когда дрозд улетает.

– Уолт?

– Ага? – отвечает он, глядя на меня искоса. Уолту нужно носить очки, но он категорически отказывается это делать, мотивируя тем, что от очков глазам один вред. – Кэрри? Ты что здесь делаешь?

– Что ты делаешь в палатке? – спрашиваю я с не меньшим удивлением.

– Это мой новый дом, – отвечает он со смесью иронии и сарказма в голосе. – Что, нравится?

– Не понимаю.

– Подожди. Мне нужно пописать. Сейчас вернусь.

Он уходит в дом, а через несколько минут возвращается с чашкой кофе.

– Я бы тебя пригласил в свой новый дом, но, уверен, тебе там не понравится.

– Да в чем дело? – спрашиваю я, следуя за ним в палатку.

На полу лежит кусок брезента, поверх него спальный мешок, накрытый грубым армейским одеялом. Рядом – куча одежды, чуть дальше – небольшой пластиковый стол, на котором стоит старая лампа. Рядом с ней – открытая коробка с печеньем «Орео». Уолт шарит в куче одежды, находит пачку сигарет и берет ее.

– Одно из достоинств жизни на улице. Никто не может запретить тебе курить.

– Ха, – отзываюсь я, садясь на спальник в позе йога.

Прикуривая, я пытаюсь понять, как такое могло произойти.

– Значит, дома ты не живешь? – спрашиваю я Уолта.

– Нет, – отвечает он. – Съехал пару дней назад.

– Не слишком ли холодно для житья в палатке?

– Ну, сегодня точно нет.

Уолт нагибается и стряхивает пепел в угол.

– Как бы там ли было, я уже привык. Трудности меня не пугают.

– Серьезно?

– А ты как думаешь? – спрашивает он со вздохом.

– Как же ты тут оказался?

Уолт вздыхает снова. На этот раз долго и протяжно.

– Из-за отца. Ричард узнал о том, что я – гей. Да-да, – продолжает он, наблюдая за тем, как меняется мое лицо, когда до меня доходит смысл сказанных им слов. – Брат прочитал мой дневник…

– Ты ведешь дневник?

– Конечно, Кэрри, – говорит он нетерпеливо. – Я его веду, сколько себя помню. В основном записываю туда архитектурные идеи, вклеиваю вырезки из журналов, на которых изображены здания, которые мне нравятся. Но кое-что личное там тоже есть. Например, несколько фотографий, где я и Рэнди вместе. Так вот, мой тупица-брат каким-то образом сумел сложить два и два и донес родителям.

– Черт.

– Да уж, – говорит Уолт, тушит сигарету, потом незамедлительно закуривает следующую. – Маме вообще все равно. Конечно, у нее же есть брат-гей, хотя об этом не принято говорить. Они предпочитают называть его «закоренелым холостяком». Но отец просто рехнулся. Он такой сукин сын, что ты бы никогда не подумала, что он религиозен, но это так. Он считает, что гомосексуализм – смертный грех или что-то в этом роде. В общем, мне запрещено ходить в церковь, что для меня хорошо. Но отец решил, что не может позволить мне спать в доме. Он боится, как бы я не совратил братьев.

– Уолт, это же смешно.

– Могло быть и хуже, – говорит он, пожимая плечами. – По крайней мере, разрешил мне пользоваться ванной и кухней.

– Почему ты мне ничего не сказал? – спрашиваю я.

– Ну, ты вроде как была занята собственной драмой.

– Это правда, но у меня всегда бы нашлось время для друзей с их драмами.

– Боялся, ты не примешь меня всерьез.

– О боже. Я что, была плохой подругой?

– Нет, не плохой. Просто ты была по горло в собственных проблемах.

Я подтягиваю колени к груди, обнимаю их и мрачно смотрю на холщовые стены палатки.

– Прости, Уолт. Я не знала. Приходи пожить к нам, пока инцидент не будет исчерпан. Отец не будет злиться на тебя вечно.

– Спорим, будет? – говорит Уолт. – Он считает, что я исчадие ада. Он отрекся от меня.

– Почему бы тебе не уехать? Не сбежать?

– И куда мне ехать? – спрашивает он ворчливо. – Да и зачем? Ричард отказывается платить за обучение в колледже. Так он решил наказать меня за то, что я гей. Он боится, что я в колледже буду только рядиться и ходить по дискотекам. В общем, приходится считать каждое пенни. Думаю, поживу в палатке до сентября, а потом поеду учиться в Род-айлендскую школу дизайна.

Уолт откидывается на отсыревшую подушку:

– Не так уж тут и плохо. Мне даже нравится.

– А мне не нравится. Ты поедешь жить к нам. Я буду спать в спальне сестры, а тебе отдам свою…

– Мне не нужна благотворительность, Кэрри.

– Но, наверное, твоя мама…

– Она никогда не пойдет против воли отца, когда на него находит. От этого только хуже становится.

– Ненавижу правильных людей.

– Да уж, – отзывается Уолт. – Я тоже.

Я настолько шокирована тем, что случилось с Уолтом, что не сразу понимаю, что в школе сегодня что-то не так. В аудитории тише, чем обычно, и, когда я сажусь рядом с Тимми Брюстером, замечаю, что он поглощен чтением «Мускатного ореха».

– Ты это видела? – спрашивает он, встряхивая газетой.

– Нет, отвечаю я, – стараясь сохранять равнодушный тон. – А что?

– Я думал, ты пишешь для этого листка.

– Да, однажды мою статью напечатали. Но это было несколько месяцев назад.

– В таком случае рекомендую почитать, – убеждает меня Тимми.

– Ну, ладно, – соглашаюсь я и пожимаю плечами.

Чтобы моя незаинтересованность была очевидней, я поднимаюсь и иду в начало аудитории и беру экземпляр «Мускатного ореха» из стопки, лежащей на краю сцены.

Обернувшись, я обнаруживаю трех девочек, учениц младших классов. Они стоят и подталкивают друг дружку.

– Можно нам взять газету? – наконец решается одна из них.

– Я слышала, там есть статья о Донне ЛаДонне, – говорит другая.

– Нет, ну надо же. Неужели кто-то решился об этом написать?

Я даю им три газеты и возвращаюсь на место. По дороге я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы руки не тряслись.

Черт. Что, если меня поймают? Но меня не поймают, если я буду вести себя как ни в чем не бывало, а Гейл будет держать язык за зубами.

Есть у меня такая теория: человека невозможно ни в чем уличить, если он ни в чем не признается и ведет себя так, словно ничего дурного не сделал.

Разворачиваю газету и делаю вид, что читаю, а сама тайком оглядываю аудиторию, проверяя, не пришел ли Питер. Оказывается, он уже пришел и, как и все, поглощен чтением. Щеки у него красные, как свекла, а желваки на скулах так и ходят.

Вернувшись на место, я обнаруживаю, что Тимми дочитал статью и, очевидно, пришел в негодование.

– Кто бы это ни сделал, его надо с позором выгнать из школы.

Он смотрит на первую страницу, чтобы узнать фамилию автора.

– Пинки Уизертон? Кто это? Никогда о нем не слышал.

О нем?

– Я тоже, – говорю я, поджав губы, словно так же озадачена. Надо же, Тимми думает, что Пинки Уизертон учится в нашей школе. Кроме того, он считает его парнем. Но раз уж Тимми сам это предложил, я ему подыграю.

– Наверное, кто-нибудь из новеньких.

– В школе за последнее время из новичков появился только Себастьян Кидд. Думаешь, он мог такое сделать?

Складываю руки на груди и смотрю в потолок, словно ответ прячется где-то там.

– Ну, он же встречался с Донной ЛаДонной. И она его вроде бы бросила. Может, он решил отомстить таким образом?

– Да, точно, – отвечает Тимми, подняв указательный палец. – Мне всегда казалось, что он какой-то неприятный тип. Ты знаешь, что он раньше учился в частной школе? Я слышал, он из богатой семьи. Смотрит на нас, обычных ребят, свысока. Думает, наверное, что он лучше нас.

– Угу, – киваю я с энтузиазмом.

Тимми в негодовании бьет кулаком по ладони.

– Мы должны что-то сделать с этим парнем. Проколоть ему шины или добиться, чтобы его выкинули из школы. Эй, – внезапно останавливается он и чешет голову. – А ты разве с ним не встречалась? По-моему, я слышал…

– Да, было пару раз, – соглашаюсь я прежде, чем Тимми успевает сложить два и два. Но он оказался мерзким типом, как ты и сказал. Реальный подонок.

Во время математики я ощущала, как Питер сверлит меня взглядом. Себастьян тоже здесь, но после инцидента на стоянке я старательно избегаю встречаться с ним глазами или смотреть на него.

Однако, когда он вошел в аудиторию, я не смогла сдержать улыбку. Он испуганно на меня посмотрел, потом улыбнулся в ответ. Видимо, подумал, что я на него больше не злюсь.

Ха! Знал бы он.

Когда звенит звонок, я пулей вылетаю из аудитории, но Питер настигает меня.

– Как это случилось? – спрашивает он требовательно.

– Что? – говорю я, демонстрируя некоторое раздражение.

– Как это – что? – отвечает Питер, вращая глазами.

Похоже, он считает, что я затеяла с ним игру.

– Откуда взялась статья в «Мускатном орехе»?

– Понятия не имею, – отвечаю я и собираюсь уходить. – Я сделала в точности, как ты сказал. Отнесла макет компьютерщикам…

– Ты что-то с ним сделала, – настаивает он.

– Питер, – отвечаю я со вздохом. – Честное слово, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Тогда тебе лучше быстренько понять. Смидженс вызвала меня в свой кабинет. Требует, чтобы я немедленно явился. И ты идешь со мной!

Он хватает меня за руку, но я вырываюсь.

– Ты уверен? Хочешь рассказать ей, что не присутствовал при сдаче?

– Черт, – отвечает он, пристально глядя на меня. – Ты лучше быстренько придумай, что сама будешь ей говорить.

– Да никаких проблем.

Желание стать, свидетелем сцены, которая произойдет между Питером и мисс Смидженс, настолько велико, что я не в состоянии ему сопротивляться. Я чувствую себя, как человек, совершивший поджог и знающий, что ему нужно бежать, но огонь производит на него такое магическое воздействие, что ноги сами несут его к месту преступления.

Мисс Смидженс сидит за столом, перед ней – развернутый номер «Мускатного ореха». Сигарета в ее руке истлела почти до основания, превратившись в столбик пепла длиной, в добрых два дюйма. Пепел может упасть в любую секунду.

– Привет, Питер, – говорит она, поднося к губам то, что осталось от сигареты. Я зачарованно смотрю на столбик пепла, который все никак не падает. Она бросает потухшую сигарету в пепельницу, полную окурков, а пепел остается там же, где был. Часть окурков продолжает тлеть, и над большой керамической пепельницей витают клубы дама.

Питер садится. Мисс Смидженс кивает мне, но видно, что она не очень хочет, чтобы я присутствовала при разговоре. Тем не менее я тоже сажусь.

– Ну, – спрашивает она, прикуривая, новую сигарету. – Пинки Уизертон – это кто?

Питер таращится на нее, потом резко поворачивается ко мне.

– Он из новеньких, – отвечаю за него я.

– Он?

– Или она. В общем, кто-то из новичков.

Мисс Смидженс не убеждена.

– Да с чего вы взяли? Откуда же она или, как вы говорите, он?

– Может, м-м, из Миссури, – брякает Питер наугад.

– А почему он или, может быть, она не значится в списке учеников?

– Он только что приехал, – подсказываю я. – Может, вчера, хотя, может, и раньше. На прошлой неделе, как-то так.

– Его, наверное, еще в компьютер не занесли, – предполагает Питер.

– Понятно, – говорит мисс Смидженс и берет в руки газету. – Этот Пинки, должна вам сказать, отлично пишет. Так что я бы хотела, чтобы его или, может, ее работы и в дальнейшем появлялись на страницах «Мускатного ореха».