Текст книги "Кровь рассвета (ЛП)"

Автор книги: Катрина О'Мэлли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

А затем Селена отвернулась, и это бесстрастное выражение снова скользнуло на место.

– Никаких больше вопросов. – Её слова были отрывистыми. – Момент настал.

Чувства медленно, медленно возвращались в тело Бастиана. Недостаточно быстро.

Они не потрудились привязать его, как Изольду, полагаясь на паралич, чтобы удерживать его неподвижным столько, сколько им нужно.

Селена исчезла из виду и снова появилась с кинжалом в одной руке и серебряным кубком в другой. Он не видел Эверетта, но Ансельм…

Ансельм сидел с той стороны каменного круга, глядя на Бастиана печальными глазами.

Поэтому ты сделал это? – хотел закричать Бастиан на человека, которого называл своим отцом двадцать два года. Поэтому ты обратил меня? По той же причине, по которой Селена обратила Изольду? Потому что тебе нужна была гребаная жертва?

Вот почему Ансельм наказал Эверетта после Наказания Бастиана. Не потому, что Бастиан был его сыном, и он любил его настолько, что не мог вынести, что Эверетт причинил ему боль.

А потому, что ему нужна была кровь Бастиана, чтобы сделать себя бессмертным. А Эверетт чуть не убил его жертву.

Напротив Бастиана, привязанная к своему алтарю, Изольда плакала. Безмолвные слёзы текли по переносице, вниз к виску, пока она смотрела на него.

Селена подошла к яме, вырезанной в центре двора, и опустила в неё кубок. Затем она поднялась, держа в руке этот кинжал, и направилась к Бастиану.

– Ансельм хотел сделать это сам, – мягко сказала она, обхватив пальцами его переднюю лапу и притягивая её к краю алтаря. – Он знает, что это меньшее, что он может сделать, – целую вечность помнить о том, что именно он прекратил твою жизнь. Но из-за моей крови он больше не контролирует обращение.

Бастиан изо всех сил пытался заставить себя двинуться, наброситься на Селену, прорычать – что угодно. Но всё, что он мог, – это скулить. Жалкий, бесполезный крик, когда Селена прижала остриё своего лезвия к его передней лапе. Он чувствовал боль, горячую и острую, когда она вырезала линию к его лапе, но всё, что он мог – это смотреть.

На другой стороне круга Изольда начала кричать. Она билась в своих путах, яростно дёргая верёвки, глядя, как кровь Бастиана сочится вниз по краю алтаря, течёт по склону к центру двора.

– Не трогай его, – кричала она, её спина выгибалась на камне, когда она пыталась освободиться. – Бастиан! Отпусти его!

– Молчи, Изольда, – приказала Селена. – И не двигайся.

Изольда не послушалась. Она продолжала биться, отстраняясь от Селены, как испуганное животное, когда та подошла к ней и подняла окровавленный кинжал. Селена схватила Изольду за предплечье, прижимая его к алтарю, и разрезала ей вену от запястья до локтя.

Крики Изольды превратились в мучение, когда нож разрезал её кожу, и грудь Бастиана наполнилась первобытной, бесполезной яростью. Он боролся, чтобы двинуться, попытаться встать, перетащить себя через камень к ней, если понадобится. Всё, чего он смог добиться, – это крошечное подёргивание одной задней лапы.

Изольда замолчала, когда Селена отошла, её кровь хлынула вниз багровым полотном.

Их глаза снова встретились, у неё всё ещё текли слёзы.

Безмолвно её губы начали складывать слова.

Я люблю тебя.

Бастиан не мог говорить, поэтому он моргнул ей в ответ. Три раза, медленно.

Я

люблю

тебя.

Прекрасное лицо Изольды исказилось, но она слегка кивнула ему, показывая, что поняла.

– Эверетт, – приказала Селена, поворачиваясь.

Эверетт послушно подбежал трусцой в поле зрения и сел у ног Селены, глядя на неё снизу вверх, как питомец, ждущий кусочек. Селена поднесла кинжал к своему запястью и сделала неглубокий порез. Она опустила руку, протянув её Эверетту, и он начал пить, язык выскальзывал, чтобы облизывать её кровь.

Спустя мгновение он обратился в человека. Порез, который нанесла ему Изольда, всё ещё рассекал лицо, проходя через глаз и через одну щеку. Сам глаз был невредим – жаль, подумал Бастиан – но рана, похоже, должна была оставить шрам. Его плечо тоже кровоточило от ножа, который метнула Изольда.

Предательство Ансельма глубоко ранило Бастиана, но лежать там на алтаре, его кровь течёт на камень, глядя на волка, которого он называл своим братом двадцать два года… это предательство ранило гораздо сильнее.

Ансельм был для него как отец, да, он вырастил его и научил владеть мечом, и устроил его на обучение к кузнецу Лейк Холла. Много лет его жизнь была намного лучше, чем он когда-либо мог надеяться, если бы вырос в захолустной деревне, где родился.

Но у Ансельма всегда были обязанности вожака стаи, которые занимали его, отрывая от семьи. Эверетт был тем, с кем Бастиан провёл годы, спаррингуя, выпивая и купаясь в озере. Бастиан смог простить Эверетту Наказание – он заслужил его, за то, что покинул стаю – но это…

Бастиан не знал, был ли Эверетт на самом деле зверем из Бладхейвена, или это всё время был Ансельм. На данный момент он не был уверен, что это, блядь, вообще имеет значение.

Что бы ни сделал Эверетт, убивал ли он невинных или нет, тот факт, что он будет сидеть сложа руки, пока Ансельм убивает Бастиана… эта боль была глубже всего, что Эверетт делал раньше. Это отсекло кусок души Бастиана.

– Жди, пока затмение не достигнет зенита, – инструктировала Селена Эверетта. – Когда красный цвет начнёт исчезать с луны, а кубок наполнится, отнеси его Ансельму. Он выпьет, а затем ты должен принести его мне.

Эверетт кивнул и пропал из виду. Он даже не взглянул в сторону Бастиана.

Ты был моим братом, – заревел он, слова застряли в голове. Ты был моим братом, и я любил тебя, и вот чем это кончается?

Нет.

Нахуй это.

На другом конце двора Изольда смотрела на него с отчаянием, застывшим на её лице. Её глаза, блестящие от слёз серебром, были широко раскрыты от безнадёжности. Испуганы. Уверенные, что она умрёт, и Бастиан вместе с ней.

Но Бастиан не позволит этому случиться – если только есть хоть маленькая надежда, что он может остановить это. Что он может спасти её.

Если он сам не выживет – будь что будет. По крайней мере, если он умрёт сегодня ночью, он освободится от проклятия, которое Ансельм даровал ему, обратив. Он освободится от боли и предательства, от боли в груди, которая была хуже любой физической боли, которую его семья – единственная настоящая семья, которую он когда-либо знал – причинила ему.

Но Изольда заслуживала жить.

Он видел страх в её глазах, когда Эверетт пытался пронзить её колом, и когда ночецвет забрал её зрение в лесу той ночью. Он видел, как она сражалась, когда думала, что он пришёл причинить ей боль, дикое отчаяние сбежать, выжить. Возможно, она никогда не почувствует солнце на лице и не поест человеческой еды, и ничего из того, что она потеряла, когда стала вампиром, но по крайней мере она жива. Лунный свет всё ещё серебрил её прекрасные волосы. Её глаза всё ещё мерцают, как поверхность замёрзшего озера.

И Бастиан будет проклят, если позволит ей умереть.

Глаза метнулись к алтарю, к которому она была привязана, мысли вертелись. Конец верёвки вокруг левой лодыжки Изольды ослаб, когда она билась, еще до того, как Селена порезала её. Всё, что ей нужно было сделать, – это повернуть ногу, потрясти её, пока петля не развяжется до конца, и эта нога будет свободна. Если она сможет освободить остальные свои путы – или хотя бы одну руку, чтобы развязать другие верёвки…

Бастиан сосредоточил всю свою энергию на том, чтобы заставить свои конечности двигаться. Хотя бы одну из них. Оскалив зубы от усилия, он вложил каждую унцию силы, которая у него была, в свою кровоточащую переднюю лапу. Она сдвинулась – всего на дюйм.

Но Изольда увидела. Её взгляд метнулся вниз, затем обратно к нему. Бастиан перевёл свой взгляд на её лодыжки.

Медленно она повернула ногу. Конец той верёвки скользнул свободно ещё на дюйм. Изольда колебалась, её взгляд метался по двору – к Селене, Ансельму, Эверетту. А затем она слегка кивнула Бастиану. Решимость сменила опустошение в её глазах.

Однако, Селена наблюдала, её тёмный взгляд был прикован к Изольде и к струйке тёмной крови, которая текла из её руки вниз, в углубление в центре двора. Не отвлекаясь, Селена сразу бы заметила, если бы Изольда начала дёргать свои верёвки.

У Изольды, очевидно, была та же мысль.

– Селена, – сказала она, её голос охрип от криков. – Есть ещё одна вещь, которую я хочу узнать, прежде чем умру.

– Вот как?

– Это ты была в лесу той ночью, с ночецветом?

Гнев Бастиана вспыхнул при этом воспоминании, и он начал чувствовать задние лапы. Ножевая рана на груди Изольды, её паника, когда он нашёл её среди деревьев, слепую и истекающую кровью. Это видение преследовало его каждый раз, когда он закрывал глаза.

Он сдвинул одну переднюю лапу, подтягивая её ближе к телу.

– Нет. Но именно тогда мне пришла в голову идея использовать на тебе сегодня ночецвет, – сказала Селена. – Я с ума сходила от беспокойства в ту ночь, знаешь ли. Ансельм пришёл ко мне после и рассказал, что случилось – что ты почти поймала его, а Эверетт остановил тебя отравленным клинком. Затем ты не пришла домой, и я боялась, что Эверетт мог убить тебя слишком сильной дозой.

– О, и каким позором это было бы, – насмешливо бросила Изольда, её лицо исказилось от презрения, – потерять драгоценную жертву, которую ты десять лет откармливала на убой. – Затем, она рванула свои путы, в приступе злости – умный способ ускорить медленный прогресс, которого она добивалась, пока Селена говорила.

– Ну, да, – ответила Селена, беззаботно. – У ритуала больше шансов сработать, если жертвы старше – род крови сильнее. Кровь Бастиана, вероятно, не такая чистая, как твоя, поскольку Ансельм отказался обращать его, пока мы не смогли больше ждать, но твой род крови к настоящему времени должен быть хорошо установлен.

Взгляд Бастиана метнулся к Ансельму, который уже смотрел в ответ широкими, печальными глазами.

Любил ли Ансельм Бастиана вообще хоть когда-нибудь? Он так долго верил, что он недостаточно хорош ни для его настоящего отца, ни для приёмного, что ему не хватало какой-то маленькой детали, которая сделала бы его достойным любви. Его единственным утешением, когда Ансельм обратил его, несмотря на то, что он не хотел этого, было то, что, возможно, в облике волка он обретёт наконец то последнее условие, чтобы быть любимым.

Но, возможно, единственной частью Бастиана, которую Ансельм когда-либо любил, был потенциал его крови. Эверетт был его сыном по крови и наследником стаи, а Бастиан был просто запасным. Бродячим мальчиком, которого он подобрал из замёрзшей грязи.

Ансельм любил Эверетта достаточно, чтобы не приносить его в жертву. Но не Бастиана. Бастиана никогда.

На мгновение решимость Бастиана заколебалась. Его воля сражаться, остановить это, угасла.

Но…

Изольда.

Она стоила того, чтобы сражаться, даже если вся любовь, которую он когда-либо знал до неё, была ложью. Она заслуживала жить.

Бастиану удалось дёрнуть хвостом. Чувствительность возвращалась в его тело, дюйм за дюймом.

– Значит, та ночь, когда я не пришла домой, когда ты думала, что Эверетт мог убить меня? – говорила Изольда, её глаза горели, когда она смотрела на своего Сира. – Всё это было притворством? Тебе было наплевать, где я.

– О, мне было наплевать, как ты выражаешься, – беспечно ответила Селена. – Просто не по той причине, которую ты думала.

Бастиан хотел зарычать на Селену, спрыгнуть с этого алтаря и оторвать ей голову… Он не мог вынести выражение лица Изольды, то, как оно искажалось, как она, казалось, сжималась в себе при осознании того, что Селена никогда не любила её.

Ты грёбаная дура, – хотел закричать он. У тебя был свет ярче луны – ярче солнца – который сиял для тебя, любил тебя, а ты никогда не видела его. И теперь ты собираешься затушить его?

– Какой тогда был смысл в нападениях Эверетта и Ансельма на Бладхейвен? – отчеканила Изольда, незаметно выкручивая лодыжки из верёвок. Селена не заметила, её взгляд был прикован к лицу Изольды. – Если твоей единственной целью было держать меня и Бастиана здоровыми и не знающими о твоих планах до Кровавой луны, зачем нападать на деревню и ставить всё под угрозу?

– Да, это была довольно неудобная ситуация. Только нападение в полнолуние, до того, как мы отправились на территорию волков, было от Эверетта. Остальные ночи, когда луна не была полной, были от Ансельма. – Селена вздохнула, осторожно перешагивая через реку крови Изольды, направляясь к Ансельму. – Я говорила тебе раньше, что первый ритуал не удался, но это было не совсем правдой. Ансельм не перестал стареть, но мы оба приобрели другие вещи. Ансельм мог контролировать обращение без необходимости пить мою кровь. Я могла есть человеческую еду и выходить на солнце, не заболевая.

– Но со временем эти способности начали угасать. Ансельм больше не мог контролировать обращение. Я не могла выходить на солнце. Мы думали, что всё это просто сойдёт на нет и мы вернёмся к норме. Но затем всё начало становиться хуже. Мне начала требоваться человеческая еда, чтобы поддерживать себя, и в то же время я должна была питаться кровью чаще – гораздо чаще. И я больше не могла удерживать человеческую кровь. Я могла питаться только от Ансельма.

– И не только Ансельм не мог контролировать обращение, но он не мог контролировать себя. Он обращался по ночам и терял часы, когда не знал, куда ходил и что делал. Нам удавалось скрывать это некоторое время, но затем Ансельм стал жестоким. Сначала это были просто олени, козы, иногда лошадь. Но в последние пару месяцев… ну, ты знаешь. Ты пыталась выследить Ансельма неделями, и всё, что мы с Эвереттом могли делать, – это удерживать тебя на расстоянии.

Изольда смотрела на Селену, её глаза широко раскрыты от ужаса. Цвет исчез с её щёк, и Бастиан не знал, было ли это от откровений Селены или от потери крови. Её рука всё ещё кровоточила, багровая река стекала вниз, вливаясь в яму в камне, где смешивалась с его кровью, медленно заполняя тот серебряный кубок.

– Ты не ходила к вампирам, не так ли? – догадалась она, растягивая верёвки крошечными, едва заметными движениями. Та, что вокруг её лодыжки, была почти распущена, и судя по тому, как двигалось её плечо, та, что связывала её целую руку, тоже была близка к этому. – Ты была с Ансельмом. Удерживала его от убийства кого-либо ещё.

Селена кивнула, всё ещё не замечая того, что пыталась сделать Изольда.

– После его буйства в Ночь Кровавой Луны мы знали, что это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь поймает его. Он менее склонен терять контроль, когда я рядом, поэтому мы спрятались в пещере на севере, пока ждали наступления Кровавой Луны.

– А Эверетт? – настаивала Изольда. – Какой у него был мотив нападать на Бладхейвен?

– Эверетт вбил себе в голову, что сможет взять на себя вину за то, что делал Ансельм, если жители деревни увидят его той ночью. – Селена метнула раздражённый взгляд в сторону Эверетта. – Он знал, что если ковен вампиров пронюхает о том, что происходит в Бладхейвене, они придут в Лейк Холл, чтобы убить волка, который это делает. Эверетт был готов пожертвовать собой ради своего вожака стаи.

– Я просто исполнял свой долг. – Голос Эверетта был низким и жёстким, долетая до ушей Бастиана откуда-то за пределами его поля зрения. – Настоящий волк не позволит своему вожаку пасть от рук вампиров.

Он выплюнул это последнее слово – вампиров – со всей ядовитостью, которую Бастиан с детства наблюдал у волков.

Если Эверетт знал всё это время, что Ансельм и Селена вместе, неудивительно, что он был в одном дыхании от казни Изольды в тот день в кузнице. Он наблюдал, как Ансельм мчится по этому ужасному пути с Селеной, месяцами – возможно, даже годами.

Бастиан знал, что наивно полагать, что какая-то часть Эверетта пыталась защитить его от того же пути – от влюблённости в вампиршу, которая в конечном счёте приведёт его к гибели. Тем не менее, если он умрёт здесь сегодня ночью, он надеялся, что это было так. Он надеялся, что поэтому Эверетт пытался убить Изольду, почему он был так зол на Бастиана, почему наложил на него такое жестокое Наказание.

Он надеялся, что брат, которого он знал, не отдалился, как это казалось.

– И, если бы твой план удался, и вампиры пришли бы убить тебя? – прошипела Селена Эверетту. – Что, если бы ритуал провалился, а ты был бы мёртв? Стая осталась бы без вожака.

– Я не знал о вашем грёбаном ритуале тогда, – отрезал Эверетт. – Ни ты, ни он не потрудились ничего мне рассказать, пока я почти не убил вашу волчью жертву, и Ансельм не вспорол меня за это.

– Хватит нытья, – рявкнула Селена. – И хватит вопросов, Изольда.

Высоко над двором луна полностью исчезла. Осталось только смутное очертание её окружности, багровое настолько тёмное, что почти сливалось с чернотой неба.

Бастиан чувствовал, как сила вытекает из него с каждой каплей крови, которую он терял. На другом алтаре лицо Изольды стало белым как кость.

Путы держали её на алтаре. Бастиан, как ни старался, не мог пошевелиться больше чем на дюйм.

У них не осталось времени.

Мир, который знал Эверетт, рассыпался в пепел вокруг него.

Он стоял на краю двора, глядя, как его брат истекает кровью до смерти. На другом алтаре вампирша – вампирша Бастиана – была такой бледной, что её кожа казалась почти прозрачной. Слёзы стекали по её красивому лицу, ресницы трепетали, когда она боролась, чтобы оставаться в сознании, но она не отрывала глаз от Бастиана.

А Бастиан смотрел в ответ, его золотые волчьи глаза неотрывно следили за ней, пока они оба приближались к смерти.

Эверетт не понимал этого. Он не знал, как Бастиан может любить такое бессердечное создание, которое питается кровью других, чтобы выжить. Она была вампиршей – злейшим врагом волков.

И всё же… она не была бессердечной, не так ли? Не могла быть, потому что любовь сияла в её глазах. Изольда смотрела на Бастиана так же, как Эверетт помнил, как его мать смотрела на Ансельма, когда он был маленьким. Бессердечные создания не умеют любить.

Селена была бессердечной, это точно. Эверетт знал это вне всяких сомнений. Возможно, она любила его отца по-своему, извращённо, но она никогда не смотрела на него с этой сияющей любовью в глазах.

Но, более того, Эверетт знал это, потому что он видел, как душа его отца умирала ради неё.

Любовь должна была исцелять души, а не разрушать их. Она должна была дарить людям жизнь, делать их яркими, живыми и целостными, как это случилось с Бастианом. Эверетт видел это, когда они с Изольдой сидели вместе на банкете в Лейк Холле, перешёптываясь, склонив головы друг к другу. Глаза Бастиана плясали от света, которого не было с тех пор, как его обратили. Он улыбался, его плечи были расслаблены, каждая часть его излучала тепло и жизнь.

Его отец никогда не выглядел так с Селеной. Каждый раз, когда он возвращался из Бладхейвена, его мех был окрашен кровью того, кого он убил, его глаза становились немного тусклее. Он выглядел немного меньше, немного более пустым – оболочкой того большого, грозного волка, которым он был в юности Эверетта.

Эверетт не знал, что эта ночь закончится смертью.

Ансельм отдал ему приказы – приказы, которые Эверетт теперь понимал, на самом деле исходили от Селены – и он слепо следовал им. Найди Бастиана. Приведи его к каменному кругу в северном лесу, когда взойдёт луна. Если причинишь ему вред, я сдеру с тебя кожу заживо.

Ансельм ничего не сказал о жертвоприношении – об их с Селеной планах убить Бастиана. Все эти месяцы, с тех пор как Эверетт последовал за своим отцом в Бладхейвен в ночь, когда луна не была полной, и смотрел, как он разрывает барменшу на части, они ничего не рассказывали ему. Даже после той ночи, когда он остановил Изольду от поимки Ансельма, всё, что они сказали, – что есть ритуал, что они проведут его скоро, и всё будет хорошо.

Всё это время Эверетт был слишком занят тем, что ненавидел Бастиана за то, что тот оставил его одного в Лейк Холле и побежал прямо в объятия вампирши, так же как и Ансельм, чтобы увидеть, что на самом деле происходит. Он был так поглощён своей злостью, что попытался убить Изольду. Он почти убил Бастиана.

То, что он сделал с Бастианом – с собственным братом – в том подвале, было непростительно. Волчий закон предписывал, что Бастиану причиталось Наказание за то, что он покинул стаю, но Эверетт зашёл слишком далеко. Он был жесток. Он сделал это личным.

Он, блядь, ненавидел себя за это.

Всё, чего он хотел месяцами, – это защитить своего отца – спасти его от того, уничтожения, когда другие вампиры узнают, что он нарушил Пакт, и от того, чтобы он потерял то, что осталось от его души, из-за зверя, которым Селена сделала его. Он думал, что ему всё равно, если он потеряет свою собственную душу в процессе, но это…

Хотя он никого не убивал, нападение на тех жителей деревни в ночь последнего полнолуния раскололо его душу. Наказание Бастиана разбило её на куски.

Стоять в стороне и смотреть, как его брат умирает от рук их отца, сожжёт его дотла.

Бастиан был его лучшим другом с того дня, как Ансельм привёл его домой. Он был не более чем кости и впалые щёки и те тёплые карие глаза, меньше Эверетта, хотя Бастиан был на два года старше. Десять лет спустя он стал выше Эверетта, быстрее, сильнее. Он был сильнее, уравновешеннее. Гораздо лучше подходил, чтобы возглавлять стаю, чем Эверетт.

Но Бастиан никогда не заставлял Эверетта чувствовать себя из-за этого плохо. Он просто был рядом, тихо поддерживая его, и хотя это был долг Эверетта, Бастиан никогда не отказывался взять на себя часть тяжести, когда быть наследником стаи становилось слишком тяжело.

Эверетт не имел в виду то, что сказал в тот день в кузнице Бастиана – что он не стал семьёй, пока Ансельм не сделал его волком. Он всегда был семьёй. Всегда будет.

Это был невозможный выбор: отец или брат.

Но душа Ансельма умирала, если ещё не умерла. Душа Бастиана была жива и горела рядом с душой Изольды.

Эверетт был абсолютно уверен, что его собственная душа обречена, что эти разбитые куски скоро станут не более чем пылью на ветру.

Но, возможно, даже без души он сможет найти прощение.

Эверетт сделал свой выбор.